Абузар Айдамиров – Буря (страница 2)

- Что нового в нашем ауле? Все ли живы, все ли здоровы?

- Слава Аллаху, все хорошо. Сам-то как, не бедствуешь?

- Алхамдулиллах, слава Милосердному и Щедрому Аллаху! Хоть и не усерден я в молитвах, как же Он добр ко мне! Я же не слишком и гонюсь за мирскими благами, Тасуха, хотя многие считают иначе. Молюсь в меру сил и знаний, раздаю милостыню, как того требует Создатель. Словом, хочу предстать перед Всевышним безгрешным и благочестивым мусульманином.

Тасуха глухо рассмеялся, поглаживая желтые от табачного дыма усы.

- Правильно делаешь, Бета. Долго тебе придется бить лбом об землю, чтобы замолить грехи, накопленные тобой на грабежах бедняков, вдов и сирот. До Судного дня не управиться. Говорят, в стародавние времена, еще до возникновения христианства и ислама, когда людям, соответственно их ремеслу, раздавали богов, одного бога не хватило. Тогда ворам и торговцам определили единого бога, посчитав два эти ремесла родственными.

Бета даже глазом не моргнул.

- Будет тебе, Тасуха, - махнул он рукой. - Просто вас бесит, что я один в нашем ауле сыт. Более того, Тасуха. торговля одобряется святыми книгами. Алай салат вассалам, да благословит его Аллах и приветствует, наш пророк тоже был в молодости купцом.

- Но он не обманывал бедняков, сдирая с них последнюю шкуру, как это делаешь ты?

- Не знаю, да убережет нас Аллах от неуважительных слов в отношении пророков и святых. Но во все времена не было и не будет честного купца. Все стремятся надуть друг друга. А если без шуток... Ладно, я покупаю у жителей здешних аулов разные товары. На их покупку и вывоз уходит немало времени, сил и денег. После этого я на несколько дней, а то и месяцев, уезжаю реализовывать их, покинув родной очаг, свой аул и этот край. Кто станет так трудиться, если не будет хоть небольшой прибыли? Скажи, что бы ты стал делать с этими шерстью, шкурой и овчинами, если бы я и подобные мне не стали бы их покупать? Они сгнили бы без копейки пользы. Ты не поехал бы продавать их ни в Грозный, ни в Кизляр, ни даже в Хасав-юрт. А если бы и поехал, то тебя и на базар не пустили бы. Что говорить о городах, когда нас стали гнать с базаров даже в собственных аулах. Разве ты не слышал, что было в позапрошлом году на базаре в Шаами-юрте. Будь поумнее, вам следовало бы носить нас на руках. Мы делаем для вас доброе дело. Тасуха глубоко вздохнул.

- Врагу я не пожелаю такого добра. С одной стороны власть налогами давит, увеличивая их с каждым годом. Если по какой-либо причине не выплатишь их в срок, приходит пристав с солдатами и уводит всю живность, если таковая есть, а если нет, то уносят утварь из хибар. А если соберешься свезти на базар накопленное нечеловеческим трудом, не додав его голодным детям, то и туда не пускают. Пользуясь нашим тяжелым положением, ты и подобные тебе, словно пиявки, впились в наши тела. Но ничего, Бета, наступит день, когда мы заставим вас пожалеть об этом. Смотри, как бы Зелимхан не сделал с тобой то же самое, что он сотворил с русскими купцами из Ведено.

- Ну, с этой стороны мне бояться нечего. Во-первых, я не так богат, как Носов, во-вторых, Зелимхан - наш человек, чеченец, вдобавок, его мать приходится мне дальней родственницей. Словом, он мой племянник.

Сделав последнюю затяжку, Тасуха бросил окурок.

- Значит, если все это правда, тебе нужно было поспешить на помощь зятю и его сыновьям, когда власть арестовала их.

- Ну-у, я не настолько влиятелен, чтобы вмешиваться в такие серьезные дела. Я всего лишь жалкий раб божий.

Торговец слегка тряхнул вожжи и поскакал вперед.

- Какие только звери не притаились в этой жирной шкуре,- произнес Тасуха, когда купец скрылся из вида. - Волк, свинья, лиса, крыса, хорек. Они меняются в зависимости от ситуации. Когда им выгодно, они жестоки, когда нужно - коварны, с легкостью предают, а перед сильными пресмыкаются. Бета - мой односельчанин. Моих лет. Во время восстания Алибека-Хаджи он был тайным осведомителем князя Авалова. Доносил властям о каждом шаге горцев в Махкетах, Хаттуни, Сельмен-Таузене и Элистанжи. После этого несколько лет был старшиной в Махкетах. Накопив денег на грабеже людей, начал купечествовать, но горцы не давали ему спокойно жить в этих местах. Дважды сожгли дом, поджигали хлеба и корма, угоняли скот. Поняв, что ему здесь житья не будет, переехал в Шали.

Путник ничуть не удивился рассказу Тасухи. Когда-то его собственный отец пошел по такому же пути.

Большая поляна позади Веденской крепости была занята базаром. Здесь были бедно одетые чеченцы из окружных аулов и облаченные, несмотря на зной, в овчины и бараньи папахи андийцы, мелардойцы, цадахаройцы[1]. Среди них, изможденных, придавленных нуждой и непосильным трудом, одеждой цветом лица выделялись зажиточные чеченцы из равнинных аулов, мелкие торговцы, служащие в крепости чеченские и русские офицеры, солдаты, чиновники.

Перед стоящими и сидящими вдоль высокой крепостной стены мужчинами и женщинами лежали ремесленные изделия - топоры, косы, мотыги, серпы, сумки, сбруя. Изредка на вбитых в каменную стену деревянных колышках висели бурки и украшенные цветным орнаментом пестрые войлочные ковры.

В отдельном ряду стояли продавцы зерна. У дагестанцев, торгующих медной и глиняной посудой, был свой ряд. В стороне, к плетеным заборам аульчан были привязаны лошади, быки, коровы, буйволы с впалыми от голода боками. Чуть в стороне, под старыми ореховыми деревьями, висели мясные туши и курдюки, там же стояли женщины, торгующие разлитыми и разложенными в глиняную посуду маслом, медом, льном, творогом, сыром. Тасуха остановил арбу рядом с торговцами овчин, шкур и шерсти.

Путник сошел с арбы, поставил чемодан на землю и, взяв его за руку, сердечно поблагодарил Тасуху. Потом он снял с головы картуз, достал из кармана носовой платок, вытер пот с лысеющей головы и оглянулся вокруг. Сразу же бросился в глаза большой дом из обожженного кирпича, возвышающийся над базарной площадью. На большой синей доске, прибитой поверх широкой двери и двух окон, большими черными буквами было выведено: "Товары купца Носова". Двадцать семь лет назад, когда путник покидал эти места, ни этого дома, ни магазина, ни даже самого базара здесь не было.

Взяв в руки чемодан, путник пошел по рядам. Он несколько раз обошел весь базар, внимательно разглядывая людей, в надежде увидеть знакомое лицо. Может, здесь и были те, кого он знал, но прошедшие двадцать семь лет наверняка изменили их лица до неузнаваемости. Отчаявшись найти знакомых, он подошел к торговкам, купил у одной из них кусочек сыра, завернул в газету и, положив сверток в карман, отошел в сторону.

Пройдя шагов двести по спуску к Хулхулау, он повернул вправо и остановился под высокой чинарой с широким стволом и густой кроной, недалеко от ухоженного родника.

Бьющий из-под мощных корней чинары родник с трех сторон был обнесен каменной стеной и прикрыт небольшим черепичным навесом. Подставив кудал[2] под светлую струю, обильно льющуюся через торчащую из каменной кладки железную трубу, у родника стояла красивая девушка лет шестнадцати. Заметив подошедшего мужчину, девушка убрала в сторону кудал, сняла с торчащего из каменной стены гвоздя глиняную кружку и, легким, еле заметным движением перекинув свисающую на грудь длинную черную косу за спину, поднесла ему воду.

Путник некоторое время стоял, позабыв обо всем на свете. В эти несколько секунд перед ним промелькнула картина тридцатилетней давности. Тогда, окончив учебу во Владикавказе и навсегда вернувшись в родной аул, он пошел к роднику, чтобы поведать о своих чувствах девушке, которую давно любил. Его избранница была примерно тех же лет, что и эта девушка, такого же роста, с таким же красивым лицом и такими же густыми смоляными волосами. В этот день он в первый и последний раз признался девушке в любви, первый и последний раз пил протянутую девушкой воду. Она не приняла его любви, сказала, что ее сердце принадлежит другому. Отвергнув его, сына богача и образованного человека, вышла замуж за бедного, одинокого молодого человека.

Внезапно пришедший в себя путник посмотрел на девушку, которая, прикрыв лицо уголком платка, продолжала стоять с протянутой кружкой. Заметив взгляд путника, девушка опустила глаза. Он выпил всю воду до капли и вернул кружку.

- Спасибо тебе. Да полюбят тебя все, кто любит воду, и да дарует тебе Аллах долгую, радостную жизнь.

Подняв полный кудал на плечо, девушка приблизилась к путнику на пару шагов.

- Кажется, вы чужеземный гость, - произнесла она голосом, подобным журчанию этого родника. - А если и местный, все равно идете издалека. Пойдемте со мной, мой отец и шестеро братьев примут вас как дорогого гостя.

- Спасибо. Пусть добро и изобилие никогда не покинут ваш гостеприимный дом. Мне уже недалеко идти. Будь счастлива.

После того, как девушка ушла, путник достал из чемодана мыло и полотенце, умылся холодной водой, стряхнул с одежды пыль и вычистил листом лопуха сапоги. Набрав полную кружку воды, он отошел в сторону и, выложив на траву городской черный хлеб и чеченский сыр, приступил к обеду.

Поев, путник достал из маленького внутреннего кармана куртки часы на серебряной цепочке и, откинув крышку, взглянул на циферблат. Был второй час. В это время в канцелярии округа не должно было быть посетителей.