Абрам Палей – В простор планетный (страница 2)

Но сторонники заселения Венеры в конце концов победили. В этом большая доля его, Мерсье, усилий, его знаний, таланта, настойчивости, экспансивности. Не вечно же человечеству жить на одной Земле! Кто прикажет Человеку замкнуться навсегда на старой планете?

Именно эту местность, где высадилась группа Горячева, наметил Пьер для сборки первого дома. С ним согласились: он больше других работал над изучением Венеры и всех условий работы Большой Экспедиции.

Опасно? На Венере везде опасно. Но это место, по расчетам, одно из самых спокойных. Сравнительно, конечно. И самых прохладных. Тоже, конечно, относительно.

Не температура решает. Для скафандров она безразлична. Для людей имеет значение чисто психологическое — они не почувствуют разницы в несколько десятков градусов. Они поймут, глядя на показания скафандровых термометров: температура здесь не стабильна, она изменяется в зависимости от условий местности. Но это надо будет учесть в дальнейшем, при ее искусственном изменении.

Пьер завидует Горячеву и его спутникам. Мировой Совет не разрешил ему участвовать в Большой Экспедиции. Здесь, на Земле, надо координировать все дела, связанные с постройкой серии межпланетных кораблей нового типа, с отбором и тренировкой участников, с отправкой на Венеру их и всего необходимого для жизни и работы там… Объем всей этой деятельности так велик, что для руководства ею создан специальный Совет Освоения Венеры. На самой планете будет Штаб Освоения, а Совет, чтобы охватить все, должен находиться на Земле. И без Пьера Мерсье тут не обойтись, ведь он — душа этого предприятия.

Пьер понимает, что иначе и быть не могло. И все же он завидует… И смотрит, слушает, весь ушел в зрение и слух — он как бы присутствует там.

Жан Тэн внимательно смотрел на друзей, ступивших вместе с ним на поверхность незнакомой планеты. Вот они стоят замершие, сосредоточенные, но, видно, ничуть не угнетенные раскрывшимся перед ними невеселым пейзажем. Они полны бодрости, жадного любопытства, нетерпеливого стремления поскорее начать трудную и опасную схватку с неприветливой природой. Скафандры придают их фигурам некоторое однообразие, но сквозь прозрачную ткань каждый отчетливо виден.

За время полета Жан успел близко познакомиться с некоторыми из сорока девяти своих спутников.

Вот бенгалец Шотиш Дотто, подтянутый, сухощавый.

Рядом с Жаном Ванда Апресян, невысокая блондинка, с быстрыми, даже порывистыми движениями, стремительной речью и пришепетывающим, но приятного, бархатистого тембра голосом.

А там — самая крайняя — Герда Лагерлеф. Ее он хорошо знал на Земле. Она вулканолог. Он рад, что Герда здесь, ему было приятно, когда он узнал, что она летит в одном с ним корабле… Эта невысокая полная девушка, со слегка переваливающейся походкой и немного запинающейся иногда речью (особенно когда волнуется), кажется ему ближе других спутников, может быть, потому, что ему уже довелось на Земле работать и учиться у Мерсье вместе с ней. Ему кажется — она больше, чем кто другой, связывает его с родной планетой…

Люди разных национальностей прибыли сюда, и будь это в двадцатом, скажем, веке, — пожалуй, не обошлось бы без переводчиков. Но теперь, когда каждый владеет по меньшей мере четырьмя-пятью языками, это не требуется. А если б оказался человек, не знающий языков, на которых говорят присутствующие, то ведь существует индивидуальная портативная переводная машина.

Вот если б еще с ними был Сергей Костров!

Но Сергей — в числе противников освоения Венеры. Здесь, в эту минуту, особенно остро вспоминается их последний спор.

— …А потом? Ну, Большая Экспедиция закончится. Что дальше?

— Освоение Венеры продолжится. Часть человечества туда перейдет.

— Будто на Земле так уж тесно?

— Пока еще не очень. Но население растет. Не так ли?

— Конечно, так. Но очень медленно. Так зачем же сейчас забираться на бешеный шар?

Жан не ответил. Встал и быстро прошелся по комнате, залитой ярким, но не знойным светом дня. Остановился у прозрачной стены, отчетливо выделяясь на ее фоне, как темный силуэт на белом бумажном листе: высокий, худощавый, очень смуглый. Черные волосы, черные глаза — резкий контраст с Сергеем, светло-сероглазым, русым до белизны. «Негатив и позитив», — шутя называли их знакомые. Друзья, впрочем, различались не только внешностью, но и темпераментами: быстрый, вспыльчивый Жан так непохож на уравновешенного, обстоятельного Сергея. Не только друзья, но и товарищи по искусству: Сергей — живописец, Жан — скульптор. А тут между ними вспыхнул резкий спор. И не удивительно: речь шла о судьбах человечества. Кто к этому может быть равнодушным?

Жан чувствовал, что вот-вот взорвется. И чтобы погасить сильное волнение, устремил взгляд на хорошо знакомое, но неизменно привлекательное для него зрелище.

Просторный тихий город. Только ближайшие здания можно отчетливо рассмотреть, остальные тонут в зелени, озаренной солнечными лучами. А между теми, что поближе, вперемежку с зеленью деревьев и кустов, сияют цветочные ковры, подобранные в тщательно продуманную гармонию красок. В комнату через вентиляторы льется аромат цветов — единое целое, в котором трудно различить отдельные запахи, но это не смесь, а сложный аромат. Так из разных цветов солнечного спектра слит единый цельный цвет. Запах новый, такого еще не было. Садовники конструируют запахи каждую декаду, и сегодняшний ощутимо отличается от предыдущего. Лучше ли он? Об этом скажет жюри, но он хорош уж тем, что новый. Однако есть в нем что-то и от прежнего, как в следующем за ним будут элементы нынешнего. Ибо во всем — и в истории человечества, и в его развитии, и во всех деталях жизни и быта — сегодняшнее растет из вчерашнего, а завтрашнее рождается из сегодняшнего.

Дома разной высоты — от гигантских до двух- и одноэтажных. Чем выше здания, тем большие промежутки их разделяют.

Дома поднимаются амфитеатром по мере удаления от центральной площади, окружая ее. Людей на площади мало, их фигуры не затеняют ее, и потому на ней отчетливо выделяется симфония красок, разыгрываемая солнечными лучами.

Стены и крыши зданий свободно пропускают рассеянный свет, но изнутри, по желанию, можно уменьшить прозрачность до любой степени, хоть до нуля.

Стены невысоких зданий, глядящих непосредственно на площадь, изобилуют призмами и причудливыми выступами и гранями. Они отражают солнечные лучи, дробят их на узкие длинные радужные полосы. Многократно пересекаясь и соприкасаясь, лучи, подчиненные замыслу архитектора и цветокомпозитора, создают музыку красок. В одних местах, где цвета бледнее, ода звучит тихо, порой едва слышно, почти погасая. В других — гремит торжествующими аккордами. Местами преобладают спокойные цвета — синий, фиолетовый, голубой. Местами ярко полыхают алый, оранжевый, желтый. Неуловимые многообразные переливы, переходы между цветами объединяют их в одно стройное целое. По мере того, как на небесном своде солнце изменяет свое положение, одни цвета и оттенки переливаются в другие, каждое мгновение создает новые, и беззвучная музыка продолжается в солнечные дни от восхода до заката, начинаясь на мажорных, радостных тонах утра и кончаясь утомленно-примиренными вечерними нотами.

На минуту отвлекшись от беседы, Жан молча созерцал непрерывающуюся игру оттенков цвета. Она не всегда одинакова. Как садовники меняют симфонии запахов, так цветокомпозиторы создают новые симфонии цвета. И обе эти композиции сливаются в одно целое.

Сейчас, перед полуднем, расцветал самый пышный, самый торжественный аккорд цветовой симфонии, и, как всегда в этот час, внимая ему, Жан ощутил высокий душевный подъем.

Он поднял голову, устремил взгляд вдаль. Там, за крайними, самыми высокими зданиями города, густая зелень городских и приморских садов сливается с глубокой синевой лесной опушки. А еще дальше смутно синеет гладь искусственного моря, перебиваемая белеющими всплесками мелких волн.

Местность сохранила старое название — Сахара. Как она выглядела раньше, можно увидеть на снимках и макетах в Историческом музее.

— Напрасно любуешься! — сердито сказал Сергей. — Тебе ведь это все ни к чему. Ты же хочешь, чтобы люди покинули Землю и бросились в дикие края!

Жан отошел от стены и стал против собеседника, глядя ему прямо в глаза. Ямочка на подбородке придавала лицу Сергея мягкое, чуточку нерешительное выражение, взгляд был внимателен, вдумчив.

— Ведь на Земле еще дел по горло, — продолжал Сергей. — Вот скоро примемся вплотную за льды Арктики и Антарктики.

— Мировой Совет отверг эту абсурдную идею, — возразил Жан, — не так ли?

— Во-первых, отверг пока не окончательно. А во-вторых, почему абсурдную? Что, она более абсурдна, чем переделка Венеры?

— Азбука! Тысячу раз говорили! Океан поднимется на десятки метров. Большие пространства суши будут залиты, а вовсе не освободятся.

— Да ведь одновременно будут строиться громадные плотины…

— Разве только в плотинах дело! Обо всем этом писали еще двести лет назад!

— Ну да, наизусть могу повторить! Испарение в Арктике увеличится, большие снегопады приведут к новому оледенению. Растопим льды Антарктики — течение всех рек замедлится, повысится уровень грунтовых вод, разольются огромные болота. Увеличится облачность — и в Антарктиде тоже начнется новое оледенение…