Абрахам Меррит – Лунный бассейн. Металлическое чудовище (страница 10)

Что же касается третьего вопроса. Посудите сами, как я мог привести людей в место, сопряженное с такой опасностью, не поставив их предварительно в известность, что они там могут встретить; а стоило бы мне об этом лишь заикнуться, то..

Я оказался загнанным в угол. Возможно, кому–то покажется, что я просто струсил, ну, что ж, читайте дальше, и вы увидите, что я искупил свою вину, если она и была. Но совесть моя абсолютно чиста.

Прошли две недели я уже подходила к концу третья, а я все ждал, когда прибудет нужный мне корабль. Все это время я, с одной стороны, терзался мучительным беспокойством за судьбу Трокмартина, с отчаянием думая о том, что каждая минута промедления может оказаться решающей для его жизни, с другой стороны, мне не терпелось выяснить, на самом ли деле я видел то жутковато–восхитительное зрелище на лунной дорожке или же это были мои галлюцинации. Я находился буквально на грани безумия.

Но вот конденсоры в моих руках! Однако же прошло еще больше недели, прежде чем я добрался до Порт–Морсби, и там я проболтался еще целую неделю, пока наконец не очутился на борту «Суварны» и мы направились на север. Это небольшое парусное суденышко с запасным двигателем в пятьдесят лошадиных сил должно было доставить меня прямиком в Понапе, а затем на Нан–Матал.

«Брунгильду» мы заметили, когда до Каролинских островов оставалось что–то около пятисот миль. Ветер стих вскоре после того, как Новая Гвинея осталась у нас за кормой, но наша посудина даже при полном безветрии безотказно выдавала свои двенадцать узлов в час. Это почти примирило меня с тем, что издаваемое «Суварной» благоухание не имело ничего общего с яванским цветком, в честь которого она получила свое название.

Капитаном «Суварны» был маленький говорливый португалец — да Коста; его помощник, выходец из Кантона, на вид казался человеком долго и успешно занимавшимся пиратским промыслом; обязанности судового механика исполнял китаец с примесью малайской крови — один Бог знает, где он нахватался познаний в судовых двигателях, мне все время представлялось, что он просто преобразовал свои религиозные порывы в фанатическую преданность механическому божеству, созданному американцами. Шесть слуг из племени Тонга — огромного роста верзилы, беспрерывно стрекочущие на своем языке, завершали команду «Суварны».

Мы пересекли пролив Финшхафен–Хуон и вошли под защиту архипелага Бисмарка. Успешно преодолев лабиринт островков, «Суварна» выбралась на тысячемильный простор открытого океана, оставив далеко позади Нью–Ганновер, и теперь держала курс прямо на Нукуор на острове Монте–Верди. Пройдя Нукуор, мы должны были, если не произойдет ничего непредвиденного, достичь Понапе менее чем за шестьдесят часов.

Солнце уже клонилось к закату, и легкий ветерок, насыщенный пряными ароматами цветущего муската и других тропических растений, ненавязчиво подгонял яхту. Наше суденышко неторопливо покачивалось на зыбкой поверхности океана, как будто мягкие ладони великана осторожно приподнимали нас, мы так же осторожно соскальзывали вниз с голубой пологой горки и снова забирались наверх. Безмятежный покой океана убаюкал даже маленького португальца: капитан тихо дремал за рулем, ритмично раскачиваясь в такт размеренным движениям то поднимающегося, то опускающегося парусника.

Эту идиллию внезапно нарушил суматошный вопль тонганца, который, лениво растянувшись на носу судна, изображал из себя вахтенного: — Парус ехать право руля!

Да Коста, встрепенувшись, уставился в ту сторону, а я поднес к глазам бинокль. От встреченного судна нас отделяло не больше мили, и оно давно уже должно было находиться в пределах видимости недремлющего ока нашего часового.

Я увидел парусный шлюп приблизительно такого же размера, что и «Суварна», но без двигателя. Все паруса, включая спинакер, были подняты, чтобы использовать малейшее дуновение слабенького ветерка.

Я попытался прочесть название яхты, но парусник круто развернулся против движения, будто рулевой вдруг выпустил колесо из рук… а затем так же резко снова лег на прежний курс. Перед моими глазами оказалась корма. Там было написано: «Брунгильда».

Я перевел бинокль на человека, стоящего за рулем.

Ухватившись за ручки штурвала, он беспомощно повис на руле, навалившись на него всей тяжестью тела. Пока я разглядывал его, суденышко так же резко, как и в прошлый раз, крутанулось на месте.

Я видел, что рулевой поднял голову и судорожным движением рванул колесо.

Некоторое время он так и стоял, глядя прямо на нас бессмысленными, ничего не выражающими глазами, и затем, по–видимому, отключился от внешнего мира. Он походил на человека, который из последних сил борется, преодолевая страшную усталость. Я обвел биноклем палубу: никаких признаков жизни.

Обернувшись, я увидел изумленное лицо португальца, пристально разглядывающего яхту. Расстояние между нашими парусниками сократилось до полумили.

— Чего–то оченна плохо, я так думай, сайр, — произнес он на своем забавном английском. — Я знай тот человека на палубе. Он капитана и хозяина этой Бр–рю–унгильды. Его звать Олафа Халдриксон, вы называй, что он норвежец. Или он оченна больной, или оченна усталый., но я не соображай, где подевался его команда и зачем нету лодки.

Португалец подозвал к себе механика. Пока он давал ему какие–то указания, слабый ветерок окончательно стих, и паруса на «Брунгильде» безвольно поникли.

Мы шли теперь с ней почти вровень: какая–то жалкая сотня ярдов разделяла борта наших парусников. Двигатель «Суварны» смолк, и тонганцы стали спускать на воду одну из лодок.

— Эй ты, Олафа Халдриксон! — прокричал да Коста. — Что такое случилася?

Человек, стоявший за рулем, повернулся к нам.

Это был настоящий гигант с широченными плечами и могучим торсом: чудовищная сила угадывалась во всем его теле. Халдриксон возвышался над палубой, напоминая древнего викинга за рулем своей разбойничьей ладьи.

Я снова поднес к глазам бинокль и навел его на лицо норвежца. Никогда еще прежде не доводилось мне видеть такой застарелой, безысходной тоски, какую я прочел в глазах Олафа Халдриксона.

Тонганцы уже приготовили лодку и теперь ждали за веслами. Маленький капитан спускался в лодку.

— Эй, подождите! — крикнул я и побежал к себе в каюту. Прихватив сумочку, где у меня хранились медикаменты для оказания срочной помощи, я полез вниз по веревочной лестнице. Тонганцы заработали веслами, и мы очень быстро оказались рядом с парусником. Да Коста и я, схватившись за свисающие со штагов стропы, забрались на борт «Брунгильды».

Да Коста осторожно приблизился к Халдриксону.

— Что такое, Олафа? — начал он и замолчал, уставившись на штурвал. Ремни, сплетенные из крепкой тонкой веревки, прочно привязывали к спицам колеса распухшие и почерневшие руки Халдриксона.

Путы, стягивающие мускулистые запястья, с такой силой врезались в тело, что совершенно исчезли в истерзанной ране. Кровь сочилась из порезов и медленно, капля за каплей, текла к ногам Халдриксона.

Мы бросились к нему, чтобы хоть немного ослабить его узы, но не успели мы прикоснуться к ним, как Халдриксон судорожно, но очень метко пнул ногой сначала меня, а затем да Косту, да так, что португалец полетел кувырком прямо в шпигат[4].

— Не трожь! — крикнул Халдриксон таким тусклым и безжизненным голосом, словно его опаленные связки почти утратили способность издавать звуки. Едва шевеля сухими растрескавшимися губами и натужно ворочая почерневшим языком, он снова захрипел: — Не трожь! Оставь! Не трожь!

Пофыркивая от злости, португалец поднялся и, выхватив нож, направился было к Халдриксону, но что–то в голосе норвежца заставило его остановиться.

По лицу португальца расползлось изумление и, пока он засовывал кинжал обратно в пояс, оно смягчилось от жалости.

— Что–то оченна плехо с Олафа, — забормотал он мне на ухо. — Я думай, он свиханулся!

И тут Олаф Халдриксон начал сквернословить, поливая нас отборной бранью. Он не говорил… он ревел, изрыгая проклятья из своей пересушенной глотки. И все время, пока это продолжалось, красные глаза норвежца блуждали по морской глади, а из его рук, мертвой хваткой вцепившихся в руль, капала кровь.

— Я пойду вниз, — нервно сказал да Коста. — Его женщина, его детка..

Он кинулся к трапу, ведущему вниз, к каюте, и скрылся.

Халдриксон замолчал, и снова его обмякшее тело повисло на штурвале.

Над верхней ступенькой появилась голова да Косты.

— Там никого нету… — он сделал паузу и снова повторил: — Никого нигде нету…

Он развел руками, изображая полнейшее недоумение.

— Я не понимай.

Тут Олаф Халдрикеон раскрыл свои потрескавшиеся губы, и от того, что он сказал, меня прошиб холодный пот и замерло сердце.

— Сверкающий дьявол забрал их! — прокаркал Олаф Халдрикеон, — их взял сверкающий дьявол!

Он взял мою Хеяьму и мою маленькую Фриду! Сверкающий дьявол сошел с луны и забрал их.

Он покачивался от горя, слезы катились у него по лицу. Да Коста опять направился к нему, и снова Халдрикеон нехорошо посмотрел в его сторону настороженными, налитыми кровью глазами.

Я вынул из саквояжа шприц и наполнил его морфием. Потом я подманил к себе да Косту.

— Отвлеки его как–нибудь, — прошептал я. — Поговори с ним.

Португалец подошел к рулевому.

— Где твои Хельма и Фрида, Олафа? — спросил он.