Абель Поссе – Райские псы (страница 1)

Абель Поссе

Райские псы

Памяти моего сына Ивана посвящаю эту книгу, название которой он подарил мне, пока еще был счастлив и не сказал последнего “прости”

Где-то там, за тропиком Козерога, лежит обитаемая земля – самая высокая и благородная часть мира, это и есть Рай земной.

…Именно там находится Рай земной, и никому не дано попасть туда без Божьего соизволения.

Вот он, Рай. Вне всякого сомнения. Эти люди любят ближнего своего, как самих себя. Я верю в то, во что верили и верят ученые и святые теологи: что эти земли – Рай земной.

Его послали за золотом и демонами, а он шлет нам перья ангелов.

Можно с полной уверенностью сказать, что адмирал достиг центра земного Рая 4 августа 1498 года.

Abel Posse

Los perros del paraíso

Перевод с испанского

Натальи Богомоловой

© Abel Posse, 1983, and Heirs of Abel Posse

© Н. Богомолова, перевод на русский язык, 2026

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2026

© ООО “Издательство Аст”, 2026

Издательство CORPUS ®

I. Воздух

1461 Истоки современного Запада: 12 июня Изабелла Кастильская публично объявляет об импотенции своего сводного брата короля Энрике IV. Бельтранеха.

1462 Христофор Колумб крадет в приходской церкви алфавит. Он говорит, что станет поэтом. Побои, угрозы. “Ты будешь шерстянщиком или портным. Это твоя судьба”.

1468 Запоздалое, двусмысленное и практичное обрезание Христофора Колумба.

2-Калли[2] Неудавшиеся инко-ацтекские переговоры в Тлателолько. Отказ снаряжать флот для захвата “холодных земель Востока”. Воздушные шары инков. Перелет Наска – Дюссельдорф.

1469 Ландскнехт Ульрих Ницш, обвиненный в скотоложстве за то, что поцеловал лошадь, бежит из Турина в Геную. Земля, wo die Zitronen blühen[3]. Онтологические муки и иудеохристианское мошенничество. “Бог умер”.

1469 Упоение дивными порывами юности: Изабелла и Фердинанд Арагонский вступают в греховную связь, освященную церковью 18 ноября. Самые надежные и преданные – это люди из SS. Зарождается империя, над которой никогда не зайдет солнце.

Мир задыхался без притока свежего воздуха. Жестокая агония. Пир смерти. Маятники всех часов, не давая забыть, отбивали: “жизнь-ради-смерти”. В Ротенбурге, Тюбингене, Авиле, Урбино, Бордо, Париже и Сеговии.

Жизнь задыхалась без новых просторов. А грозный иудейский Бог как одержимый твердил о Грехе и вконец запугал легион своих неистовых приверженцев.

Без устали хлестали себя плетьми флагелланты. А потом посыпали раны солью. Даже плечистые здоровяки мечтали теперь лишь о том, как бы умереть во святости, приняв медленную мученическую смерть на кресте.

Никогда еще юдоль скорби не знала более мрачных времен. Totentanz[4]: мчится меж могил безумный ручеек из взявшихся за руки юных фигур. На черных туниках белой краской нарисованы ребра. Свинцовыми белилами – черепа. Но вот по цепочке пляшущих пробегает еле заметный трепет. Лишь намек на страсть, лишь тень тоски по жизни. Улыбка под черным тюлем. Лукавый глаз. Чуть заметное движение бедер – и ломается траурный ритм барабанов Пляски смерти, Danse macabre.

Что это? Легкий бриз, свежий ветерок, эрос? Мягкое дуновение, которое каким-то чудом смогло долететь сюда с Карибского моря?

И все чаще можно увидеть, как разбредаются парами изнуренные пляской грешники, как обнимаются они под церковными арками или находят приют меж кладбищенских плит. Точно бешеные псы рвутся на волю из черных балахонов их тела, погрязшие в грехе, но так и не раскаявшиеся. Летят прочь бутафорские черепа.

А виноват во всем ветер. Это он смущает на закате покой семинаристов. Наполняет воздух кисло-сладким ароматом. Так пахнут далекое море или спящая под летним дождем женщина.

Но куда более заметные следы мятежного ветра обнаружились в Италии. Достаточно сказать, что у Антонио дель Поллайоло, писавшего Мадонну для монастыря Святого Иеронима, кисть вдруг вырвалась из рук. Дерзко возмечтав о новых чувствах, формах и красках, изобразила она прекрасную Симонетту Веспуччи, Красавицу, с обнаженной грудью. И тут же, словно испугавшись, поспешила нарисовать змею – символ зла. Но змея, играя, тотчас обвилась вокруг шеи Симонетты, укусила себя за хвост и застыла прелестным ожерельем.

И то был не единственный случай. Во второй половине апреля 1478 года у молодого живописца Сандро Боттичелли полотно заполнилось нежными полунагими юницами, которые славили танцем приход поры цветения.

Non c'e piu religione[5], – ворчали, крестясь, усатые монахини монастыря Святой Безнадежности.

Дикая кошка срывалась в прыжке с карниза старого готического собора. И все это видели.

Запад не просто задыхался, он бился в предсмертных судорогах. Напуганные правители просили друг у друга совета. Надо было принимать срочные меры.

Надо было выпустить пар из готового взорваться котла агоний и подавленных желаний. Но на Юге весь Магриб и славные земли Аль-Андалуса заняли мусульмане, преданные своему сильному и гордому как ятаган богу.

Не даст себя в обиду и древний православный мир Московии.

Пыталась что-то сделать Церковь, найти выход, но потерпела поражение. Дюжинами возвращались миссионеры из земель Ислама, из Центральной Азии. Измученные, высохшие как урюк, задирали они прямо на глазах у папы свои ветхие рясы и показывали ягодицы с вырезанными на них стихами из Корана, с изречениями типа “Аллах велик. Мы тоже готовимся к Судному дню”.

Константинополь перешел под власть турок. Это стало последним ударом. Папа Сикст IV скорбно возвестил владыкам Запада: “Плотная стена ятаганов движется на нас, и растянулась она от Кавказских гор до южной оконечности нашей излюбленной Испании…”

Не с кем было торговать прежде всесильным купцам. Дышали на ладан мультинациональные компании. С гневным нетерпением взывали о помощи кланы Берарди, Ибарра и энергичный предприниматель из Антверпена Ван дер Дин, а также семейства Негри, Каттанео, Спинола, Будденброки из Любека, судовладельцы из Ганзейского союза и каталонские ткачи во главе с Пуигом. Все они знали, что им по силам гораздо большее. И поэтому обзывали моряков трусами, астрономов невеждами, а королей скаредными и ленивыми тугодумами. Доставалось и феодальной знати. “Дайте нам больше простора! Дайте драгоценную древесину! Новые рынки! Восточные специи и слоновую кость! Доколе мы будем терпеть проклятых турок в Mare Nostrum![6]”

Запад погибал, тосковал о своем мертвом солнце, о засохшем жизненном нерве и уже давно похороненном празднике. Во мраке монастырского подвала ощупывал он статую греческой богини (которую кто-то когда-то выбросил в море). Люди, лишившиеся телесности и уже почти не имевшие тени, мечтали вернуть себе прежний облик.

Запад – эта старая птица Феникс – складывал из душистых поленьев коричного дерева костер для своего последнего возрождения.

Западу были нужны ангелы и сверхчеловеки. Так возникала в неукротимом порыве секта искателей Рая.

Июньская сиеста. Горы Кастилии плавятся в прозрачных языках пламени. Скалы потрескивают под ударами неумолимого солнца. Спит в тени кустарника пастух, слегка прикрыв глаза, как ящерица. Недвижно сидят в густой листве воробьи. Их манит к себе водоем, но, вспорхнув с дерева, можно изжариться на лету.

Слышится голос Изабеллы Трастамары:

– Ну пошли же, пошли, теперь самое удачное время!

Только дети снуют сейчас туда-сюда в сонном мадридском Алькасаре. Да босые и полуголые стражники играют в мус у крепостных стен. То и дело выливают они ушаты воды на землю, чтобы прибить раскаленную пыль.

Маленькая принцесса Хуана, прозванная Бельтранехой[7], которая уже и в пять лет имела повсюду своих шпионов, знает: затевается что-то важное и для нее опасное. Изабелла Трастамара, юная тетка Хуаны, – ее враг. Поэтому Хуана не дает себя провести и спешит следом за остальными. Даже в жару не расстается она с королевскими атрибутами, найденными в старом сундуке: на ней тяжелая зеленая мантия, конусообразная шляпа, как у сказочной феи, с тюлем, который окутывает ее всю – до кончиков кожаных башмаков на пробковой подошве, украденных из будуара легкомысленной матушки, большой модницы. Хуана кричит Изабелле, шепелявя от бешенства:

– А я вот тозе с вами пойду! Пойду, и все тут! И глаз с тебя не спусю!

Изабеллу сопровождают восемь графов и идальго (самому старшему десять лет). Жаль, конечно, что не удастся проделать задуманное тайком. Изабелла надела довольно короткую тунику, из-под которой – к ужасу придворных дам и монахинь-прислужниц – выглядывают узенькие панталоны с кружевами, изготовленными в монастыре Святого Иосифа Вечно Тоскующего. Настоящая baby-doll: веснушчатая, прелестная, белокурая, с собранными в хвост волосами.

Изабелле нравится вдруг замереть – слегка расставив ноги, выгнув спину, откинув голову назад – и медленно провести рукой по волосам. Пусть все любуются ее чуть оттопыренной соблазнительной попкой. Дерзкий придворный поэт Альварес Гато[8] не преминул записать в свою потайную тетрадь:

У нее задок как сырок. А грудки как незабудки.

Монахини шипели:

– Что за девчонка! Разве пристало принцессе так себя вести!

Теперь Изабелла ведет вперед свою свиту. В руке у нее длинный голый прут, сорванный у пруда – того, где водятся жабы.

Один за другим текут каменные коридоры. Там все погружено в полумрак. В Кастилии хорошо знают: от любого света становится только жарче.