Абдель Селлу – Ты изменил мою жизнь (страница 8)
Никакой реакции. Даже самый толстый — завуч по воспитательной работе — не обращал на меня ни малейшего внимания. «Эй, вы что, заснули? Я сказал: жареная картошка!»
Я представляю себе завуча персонажем из мультфильма — это жирный волк, по его брюху течет слюна, и он даже не может встать и подойти к тарелке с хрустящей картошкой, которую Абдель — Красная Шапочка держит в руках.
— Боюсь, что кулинарного довода недостаточно, — прерывает мои бредовые идеи директор. — Мы обсудим ваш случай, но, думаю, исход уже ясен. Через несколько дней мы пришлем вам домой письменное уведомление. Можете идти.
— Ну, тогда до скорого!
— Не думаю. Удачи, Абдель Ямин.
Родители еще не получили письмо из училища. И я им тоже ничего не сказал. Я вообще не обращаю на них внимания. Семья и я — мы давно уже существуем в параллельных мирах.
Однако меня — несовершеннолетнего — можно допрашивать только в присутствии законного представителя. За Белькасимом и Аминой отправляют полицейскую машину. Их привозят на Набережную Орфевр, 36, в уголовную полицию. Они входят в коридор, где я дремлю, развалившись на стуле. Выглядят родители испуганными и подавленными..
Амина бросается ко мне:
— Абдель, что ты натворил?
— Не волнуйся. Все будет хорошо.
То, что меня отчислили из училища, ничего не изменит. Они и так знают, что я появляюсь там лишь изредка (и только ради того, чтобы зайти в столовую). Амина и Белькасим ничего не могут со мной поделать. Но они боятся услышать, зачем их пригласили. Хотя делать что-то было поздно уже довольно давно — когда они в первый раз пришли забирать меня из полиции..
А вот и доказательство тому: мы находимся в отделении полиции, которая занимается уголовными делами. Возможно, случилось то, чего они годами молча боялись, не в силах предотвратить.
— Абдель Ямин Селлу, ты был опознан с помощью камер видеонаблюдения, установленных на площади Карре, на третьем подземном уровне Торгового центра «Форум Ле-Аль». Там было совершено убийство в ночь с… на… ля-ля, тополя…
Я клюю носом. Родители не сводят глаз с инспектора, стараясь не пропустить ни одного слова. Слово «убийство» производит на мою мать эффект разорвавшейся бомбы. Она вскакивает со стула.
— Мама, не волнуйся! Это не я! Я ничего не сделал!.. Просто оказался там в неудачное время.
Полицейский подтверждает мои слова:
— Мадам Селлу, я допрашиваю вашего сына как свидетеля. Его не обвиняют в убийстве. Вы меня понимаете?
Амина кивает и, успокоившись, садится. Не знаю, о чем они с отцом сейчас думают. И никогда не узнаю. Они ничего не говорят. И ничего не скажут даже тогда, когда мы выйдем из печально знаменитого здания на набережной Орфевр. Когда мы вернемся домой, в Богренель, отец попытается читать мне мораль, но мать заставит его замолчать.
Она испугается, что я опять уйду..
А пока я рассказываю инспектору свою версию событий. Я не знаю и никогда не видел тех парней из «Ле-Аль». И не узнал бы их, если бы еще раз увидел.
Но инспектору этого мало. Он продолжает задавать вопросы: обо мне, о моей жизни, привычках, друзьях из Шатле, которые на самом деле никакие не друзья. А напоследок полицейский закатывает целую лекцию о моем поведении. То ли ему платят за это, то ли он и правда думает, что должен это делать. Могу себе представить, как его бесит собственная никчемность..
— Абдель Ямин, твои родители мало зарабатывают, а ты получаешь стипендию от государства, но не ходишь на занятия. Ты считаешь, это нормально?
— Э-э-э-э-э…
— Мало того, деньги приходят прямо на твой личный счет! Ты мог бы помогать родителям, они бы меньше тратили на то, чтобы одеть и накормить тебя!
— Э-э-э-э-э…
— Хочешь сказать, что и сам прекрасно себя обеспечиваешь? Да ты просто маленький надутый индюк! А теперь слушай: я передам твое дело одной женщине. Она — инспектор по делам несовершеннолетних, будет заниматься тобой, пока тебе не исполнится восемнадцать лет.
У родителей реакция — по нулям. Они почти ничего не понимают, но одно им ясно: у них не отберут сына. Не отправят его в центр для малолетних преступников. Раз в три недели я должен буду приходить во Дворец правосудия. И все. В остальном наша жизнь — и их, и моя — останется прежней. Юсуф, Махмуд, Ясин, Риан, Насим, Мулуд — почти все мальчишки в Богренеле состоят на учете в комиссии по делам несовершеннолетних.
Все знают, что это такое. Наверное, родители считают, что так бывает со всеми мальчиками — что с эмигрантами, что с французами..
Инспектор по делам несовершеннолетних сама пришла к нам. Это невысокая пухлая женщина, у нее мягкий голос и участливый вид. Она говорит со мной так, как будто мне десять лет. Но хотя бы не считает идиотом. Кажется, мадам действительно хочет мне помочь. Сложившуюся ситуацию она описывает, не впадая в драматизм, — наверное, первая из всех, с кем мне до сих пор приходилось иметь дело..
— Абдель Ямин, похоже, ты не очень любишь учиться?
— Нет… то есть да, не очень.
— Понимаю. Ты такой не один. Но ты любишь гулять по ночам? Мне сказали, что ты видел что-то ужасное рядом с «Ле-Аль». Там кого-то убили?
— Ага…
— Как ты думаешь, то, что человек в шестнадцать лет попадает в такую ситуацию, — это нормально?
Я пожимаю плечами.
— Абдель, в следующий раз мы увидимся через три недели. Подумай, чем бы ты хотел заниматься. Или о месте, где ты хотел бы жить. Мы поговорим об этом, посмотрим, что можно сделать. Хорошо?
— Хорошо.
Обращаясь к моим родителям, она сказала:
— Мадам и месье Селлу, напоминаю, что вы отвечаете за этого мальчика до его совершеннолетия. Во Франции оно наступает в восемнадцать лет, а до тех пор вы должны обеспечивать его безопасность и защищать — в том числе от него самого. Ребенок — это не обуза. Это груз ответственности, и вы берете его на себя, когда становитесь родителями.
Вы меня понимаете?.
— Да, мадам.
И на этот раз они действительно поняли. Не всё, но что-то поняли.
Когда мы вышли на улицу, отец, который три часа, понурившись, просидел в помещении судебной полиции, решился заговорить со мной:
— Абдель, ты слышал? Эта женщина сказала, что мы отвечаем за тебя, так что давай, теперь хорошо веди себя!
Я слышал. Я слышал слово «обуза». Я смотрю на этого несчастного человека, который тридцать лет ремонтирует провода. Мы вместе переходим по Новому мосту через Сену. У меня немало воспоминаний, связанных с этим местом. У меня жизнь гораздо интереснее, чем у него.
— Абдель, как же так? У тебя на глазах кого-то убили! — Мать смотрит на меня глазами, полными слез.
— Ничего страшного, мам! Это было все равно как в кино. Как будто я увидел это по телевизору. Я там был, но ко мне это не имело никакого отношения. Я вообще ни при чем. И на меня это не произвело никакого впечатления…
Так же, как и их нотации.
Часть II
Я злоупотреблял слабостью своих родителей и не видел в этом ничего плохого. В шесть или семь лет я расстался с детством и корабликами из парка Тюильри — окончательно и бесповоротно выбрав независимость и ожесточенность. Я много наблюдал и составил свою собственную иерархию человеческого общества. Среди прочего я понял, что у людей, как и у хищников, — один лидер, а остальные ему подчиняются; и решил, что, используя инстинкт выживания и ум, можно стать таким лидером.
Я не понимал, что Белькасим и Амина по-своему заботились обо мне. Они делали, что могли, они взяли на себя труд быть моими родителями, и я согласился, чтобы они ими стали..
Я называл их папой и мамой.
— Папа, купи мне новый комикс.
— Мама, передай соль.
Я требовал у них то, что мне было нужно, и отдавал приказы. Я не знал, что может быть по-другому. Они тоже этого не знали и никогда не одергивали меня. Они просто не имели понятия, как со мной обращаться. Не знали, что иногда детям нужно что-то запрещать ради их же блага. Не были в курсе, как принято держаться в «приличном обществе», где — по любому поводу — в ходу вежливость и прочие условности и где так важно правильно вести себя за столом..
Поэтому они и не могли научить меня всем этим условностям. И не знали, чего им следует требовать от меня.
Я часто приносил из школы дополнительные задания — штрафы за плохое поведение. Мама смотрела, как я десятки, сотни раз подряд писал одни и те же строчки: «Во время урока я должен молчать и сидеть на месте», «На перемене я не должен драться в школьном дворе», «Я не должен бросаться в учителя металлической линейкой».
Я разгребал себе место на уголке стола, раскладывал тетради и начинал письменный марафон. Мама тут же готовила обед. Время от времени она вытирала фартуком руки и, проходя у меня за спиной, клала руку мне на плечо и, глядя на мои каракули, говорила:.
— Как много уроков, да, Абдель? Молодец!
Она едва-едва разбирала написанное по-французски. И не читала замечаний в моем дневнике. «Шумный ребенок, непрерывно дерется». «В школу приходит, как на экскурсию, — когда ему вздумается». «Ученик полностью игнорирует требования школьной системы».
Не читала она и требований явиться в школу, которые писали учителя, директор школы, а потом директор коллежа и директор училища. Всем им я говорил:
— Родители работают. Им некогда.
И подделывал подпись отца…
Я до сих пор уверен, что на родительские собрания ходят только те родители, которые сами ходили во французские школы и знают установленные требования образовательной системы. Только они приходят, когда их вызывают в школу. Для этого просто необходимо знать, как эта школа устроена. И нужно хотеть это знать..