Абдель Селлу – Ты изменил мою жизнь (страница 28)

Амаль мягко поправляет меня:

— Его дедушка живет рядом с нами. Его зовут Белькасим…

Несмотря на то что мне все по фигу, мне все-таки было фигово. В Алжире я случайно встретил одного приятеля из Богренеля, который навещал семью, и попросил его привести в кафе одного из моих братьев — но не говорить, что я здесь. Абдель Мумин моложе меня на три года. Когда я в последний раз видел его, он был еще ребенком.

Теперь же я оказываюсь лицом к лицу с ним, и он сразу понимает, с кем имеет дело. Разница между нами всего в несколько сантиметров и килограммов, а в остальном мы как близнецы..

— Абдель Ямин, это ты?! Вот это да! Ты здесь?! Что ты тут делаешь? И часто ты сюда приезжаешь? Вот это да! Пойдем со мной, я отведу тебя к родителям, они будут рады тебя видеть.

Я отказался. Не сейчас. Мне есть чем заняться. Может быть, завтра.

— Не говори им, что видел меня.

Я вернулся через неделю. И снова встретился с Абделем Мумином в кафе. Этот парень показался мне симпатичным.

— Слушай, пойдем к нам! Чего ты боишься?

Я — боюсь?! Да ничего я не боюсь! Я чуть ему не врезал за это.

Я вспомнил дом. Воспоминания нахлынули, едва я вошел. Память сыграла со мной шутку: она швырнула мне в лицо образы, запечатлевшиеся в душе в период между рождением и отъездом во Францию, когда мне было четыре года. Но откуда они взялись, все эти воспоминания. Где они были все эти годы, проведенные у подножия высоток, во Флери-Мерожи, во дворцах месье Поццо.

Где они были спрятаны. В каком уголке птичьего мозга Абделя Ямина Селлу, мошенника, жулика, вора… и сиделки?.

Я помнил огромный сад. Оказалось, что это маленький забетонированный двор. Я помнил очертания величественной мушмулы. Оказалось, это бесплодное деревце. Я помнил ощущение простора. Гостиная едва смогла вместить нас всех.

На столе стоял кофе — такой густой, что пить его было нельзя, а мы все сидели вокруг. Здесь были отец, мать, старшая сестра, еще две сестры, Абдель Мумин и я. Не было только Абделя Гани (он живет в Париже с женой и детьми, ведет себя тихо, сам — счастлив). Мы долго смотрели друг на друга и почти ничего не говорили.

Всего лишь несколько слов. Никаких упреков, никаких выводов..

— Ты нам почти ничего не писал.

Я вообще не писал.

— Ты почти нам не звонил.

Я вообще не звонил.

— А как твоя жена?

Я обнаружил, что благодаря Белькасиму и Амине они знают все о моей жизни.

— Мы видели тебя по телевизору в фильме, вместе с господином инвалидом.

Господин инвалид. Месье Поццо. Он был далеко…

Я объяснил им, что ищу землю на юге страны, чтобы построить там птицеферму. Это еще не точно, но, может быть, я поселюсь там. Не очень далеко от них. Я коротко описал им свои планы, но в детали вдаваться не стал. Они выслушали меня, ничего не ответили, не высказали свои мнения и вообще ни о чем не спрашивали.

Пока я говорил с ними, в моей голове крутились вопросы. Я не понимал, что же они не спросят: почему именно сейчас. Почему так поздно. И чего ты хочешь от нас. Чего ты ждешь?.

Ничего.

Они сомневались, поэтому и молчали.

Я смотрел на мебель — очень простую: восточные диванчики с разноцветными подушками, аккуратно выстроенными в ряд. Смотрел на Абделя Мумина и всех его сестер, живущих с папой и мамой и ничем особо не занятых. Смотрел на этого мужчину с сухими и ясными глазами — синими, как Средиземное море, — которые я не унаследовал.

Смотрел на эту европейского вида женщину с черными волосами, выкрашенными хной, на ее живот, из которого я появился тридцать пять лет назад. Я составил опись всех членов этой семьи. Я был самым маленьким, самым толстым, с большими ногами и короткими пальцами. Я — Гизмо из «Гремлинов»[31]. Дэнни ДеВито рядом с Арнольдом Шварценеггером.

В Богренеле соседи часто говорили мне, что я похож на отца. Они хотели сделать мне приятное, но были просто не в курсе..

Я подумал, что, отправив меня в Париж, родители дали мне шанс на лучшую жизнь — по сравнению с той, какую я мог бы вести в Алжире, в этом скромном доме в тени корявой мушмулы, в окружении кучи братьев и сестер. В стране, где птиц не выбрасывают из гнезда, чтобы заставить их лететь все выше и выше. В стране, где я никогда не встретил бы такого человека, как Филипп Поццо ди Борго..

Я смог купить землю в Джельфе и нанял восемь человек, которым так или иначе доверяю. Вместе мы установили несколько электрогенераторов, построили здание и двинулись вперед. Раз в три-четыре недели я обязательно возвращаюсь в Париж повидать Амаль и детей, которые учатся во Франции (у них свои друзья и привычки).

В Джельфе я сплю у себя в офисе. А когда я на несколько дней попадаю в город Алжир, то сплю в комнате Абделя Мумина..

Всегда найдутся люди, которые меня осудят. И без малейшего колебания вынесут мне приговор. Для них я всегда буду маленьким арабом, который пользуется слабостью парализованного инвалида. Лицемером, невоспитанным типом, не уважающим никого и ничего, тщеславным парнем, который в сорок лет публикует мемуары (как будто мало ему было, что он попал в телевизор).

Но мне абсолютно все равно, что обо мне подумают. Я могу просто посмотреть в зеркало..

Месье Поццо говорит, что я стал спокойнее, потому что нашел свое место в обществе. Еще несколько лет назад он думал, что я могу убить кого-нибудь «по зову крови», как он выражался. При этом он добавлял, что стал бы носить мне в тюрьму апельсины, как любой отец стал бы носить их сыну. Я не думаю о нем как об отце.

Пусть он меня простит, но образ отца в моей небольшой истории остается несколько туманным… Месье Поццо значит для меня не меньше, чем отец, и не больше. Он — это просто он, Месье Поццо Ди Борго, и я теперь пишу его имя с заглавных букв от начала и до конца..

Он — тот, кто научил меня читать. Не расшифровывать слова, а читать. Тот, кто восполнил пробелы в моем школьном образовании. До того как мы познакомились, я в шутку говорил, что мое образование — это аттестат «–6», имея в виду шесть потерянных лет. Теперь, наверное, у меня аттестат «–1». Он научил меня смирению, и тут ему реально пришлось повозиться. Он — тот, кто открыл мне глаза на мелких и крупных буржуа, на заоблачный мир, некоторые обитатели которого иногда спускаются на землю. Он научил меня думать прежде, чем ответить, и даже прежде, чем начать действовать. Помог сбросить маску. Он тот, кто сказал мне «да, да, Абдель, ты лучший», хотя я в этом сильно сомневался, несмотря на то что говорил то же самое вслух.

Он — тот, кто воспитал меня. Убедил подняться выше. Сделал лучшим. И даже обеспечил всем необходимым, как отец..

Прошлым летом я отправился с детьми кататься по Сене на речном трамвайчике. Мы сидели среди туристов, сильно изменившихся с тех пор, как я их грабил. Было много китайцев, обвешанных техникой, которая должна стоить бешеных денег на блошиных рынках Монтрея. Полно русских — женщины у них, конечно, красивые, но на мой вкус чересчур костлявые, а мужчины гораздо крепче меня.

Я бы не стал их задирать..

Абдель Малик, как всегда, задавал мне умные вопросы:

— Папа, а это что за здание? Похоже на вокзал.

Я удивился, что отвечаю как по писаному:

— Это бывший вокзал, ты прав. Сейчас это музей. Называется Орсэ. Внутри — картины. Много картин.

Я обнаружил, что стал слишком серьезным. Это на меня не похоже. Нужно что-нибудь добавить.

— Знаешь, Абдель Малик, раньше ведь не было никаких фотоаппаратов, поэтому людям приходилось рисовать…

Через некоторое время сын снова спросил:

— А почему вон тот мост разрезан пополам?

— А… Новый мост! Он разрезан надвое потому, что соединяет остров Ситэ с обоими берегами Парижа.

— А на острове Ситэ есть город? Как Богренель?

— Ну… Нет, там находится Дворец правосудия! Там судят людей и, если они делают глупости, отправляют в тюрьму.

— Как тебя, папа?

Это сказал Салахеддин, мой миниатюрный клон, который очень гордится своим отцом.

Трамвайчик вез нас дальше. Дети спросили меня, может ли он плавать по морю. Я объяснил им разницу между морем, большой рекой и маленькой речушкой. Ну, что касается истока реки, берущей свое начало в горах, то здесь я был не совсем уверен. Мы проплыли мимо XV округа, я показал им, где жил, когда был таким, как они.

Это не произвело на них никакого впечатления..

— А статуя, вон там, похожая на статую Свободы. Что она там делает? Почему она так подняла руку?

— Ловит сеть для своего мобильника…

Они засмеялись, но не поверили. Я объяснил им, что папа знает не так уж много, потому что в школе плохо слушал учительницу.

— Филипп должен знать! Позвони ему!

— Месье Поццо? Да, уж он-то точно знает…

У меня два отца, две матери, черный двойник на киноэкране, жена, двое сыновей и дочь. У меня всегда были дружбаны, кореша, приятели, сообщники, подельники. Месье Поццо — просто друг. Первый. И единственный.