Аарон Комель – Вниз по звездной реке (страница 2)

Эта манера говорить: внезапно начинать и также неожиданно замолкать, несколько пугала Айтинга, но в то же самое время – завораживала. Молодой ковбой постепенно проникался глубоким уважением и любовью к старику. Мудрый, с богатейшим опытом скитальческой жизни, ковбой Сабурд знал множество растений и животных. Он знал язык птиц и умел подражать им. Доро́гой, он то и дело, незаметно для Айтинга, перекидывался короткими фразами с пернатыми существами, и птицы отвечали ему тем же, приветствуя путников заливистыми перепевами. Мало того, Сабурд знал следы и повадки практически всех зверей, обитающих в этой провинции. Но, прежде всего, знал и свято, беспрекословно исполнял Закон Тайги. Суть его, Сабурд объяснял так: «Быть в природе, а не на природе».

Вслед за старым ковбоем, Айтинг ловко соскочив с лошади, освободил ее от седла и, туго набитых, въючников. Юноша поцеловал лошадь в морду в знак благодарности за перенесенные тяготы пути и, погладив, отпустил на водопой. Сделав несколько продолжительных глотков из фляжки крепкого холодного чая без сахара, Айтинг занялся разжиганием костра. Старик, посмеиваясь, наблюдал за ним.

– Зачем столько вещей набрали? И еды, поди, полный въючник? В тайге ничего не надо.

– Да – а… – Айтингу нечем было ответить, и он сделал вид, что ничего не расслышал из-за шума реки и радостного, восторженного ржания лошадей.

– Совсем вы там в ваших городах разбаловались, – не унимался Сабурд, продолжая свое бурчание. – Чтобы быть свободным, надо уметь довольствоваться малым. А в тайге, все, что тебе нужно – верный конь, да еще голова в придачу. – Старик хитро ухмыльнулся про себя и бережно погладил своего коня. – Верно, говорю?

Скоро в котелке над костром закипела вода.

– У меня есть прекрасный кофе, – продолжая суетиться, сказал Айтинг. Он непрерывно что-то доставал из въючника и складывал на, раскинутый возле костра, брезентовый полог. Когда кипяток был разлит по кружкам, мгновенно примирившиеся спутники вдохнули ароматный запах кофе, смешанный с дымом костра. Брови старого ковбоя расправились. Старик показался Айтингу, только что родившимся, младенцем. Все время до этого казавшийся сумасшедшим, Сабурд вдруг превратился, прямо на глазах, в ребенка, радующегося и восторгающегося всем, что представало перед его взором. Этот неотесанный, грубоватый человек тонко чувствовал каждое мимолетное, невидимое изменение и волнение, происходящее в природе.

Сабурд неожиданно для себя вспомнил напутственные слова хозяина конезавода Саклунда – старшего: «Ты, уж, там просвети моего отпрыска. Расскажи ему все, что знаешь. Не за горами то время, когда он придет на мое место. А тебе есть, что сказать». Саклунд – старший с грустью посмотрел в глаза своему преданному работнику. «Старость не за горами. Ты что-то совсем сдал за последнее время. Пить много стал». О причине многодневных запоев Сабурда никто не знал.

… Живительная влага горячего напитка наполнила тело теплом. Старик встрепенулся и заговорил, скорее, не затем, чтобы просветить Айтинга, но чтобы разбудить и ощутить самого себя.

– Значит, вы изучали диких лошадей? Среди прирученных лошадей тоже есть дикие лошади. Лошадь – удивительное животное. Сколько живу, а не перестаю удивляться. – Глубокомысленно заключил Сабурд и, достав сигару, закурил. Продолжая свои мысли вслух, старик говорил без особого подъема и поначалу его монолог напоминал статистический отчет о прожитой жизни:

– Это мой шестьдесят шестой табун. Тридцать три года я клеймил лошадей: 20 лет у Вашего отца, а до этого у Вашего деда. Клеймение не было моим главным занятием – всего два раза в год. А вообще я был объездчиком лошадей. Это тоже целая наука, даже скорее, искусство. – Он говорил о себе в прошедшем времени, словно об умершем. Но Айтинг не придал этому значение, поскольку был полностью поглощен и очарован внезапной откровенностью и разговорчивостью старого ковбоя. После недолгой паузы старик, наконец, освободился от волнительности и скованности и продолжал монолог – исповедь:

– Дед Ваш взял меня молодым парнем, вроде вас. Я отслужил в Армии и слонялся в поисках работы и денег. Произошел знаменательный случай на ипподроме. Заболел наездник, а я подрабатывал конюхом-смотрителем на ипподромовской конюшне. Вот меня и попросили выступить. И, представляешь, я выиграл 10 заездов из 10. – Сабурд, довольный сказанным, погладил свои седые пышные усы.

– Все бы ничего. Но в этом мире зависти и зла люди не прощают друг другу успеха и славы. Старый наездник выздоровел. А потом меня выкинули на улицу. Но твой дед сжалился надо мной. Он узнал про эту историю. Он был заядлым игроком на скачках. Так я попал на этот конезавод. В то время это была еще одна конюшня.

Айтинг задумался о чем-то своем. С реки подуло прохладным ветерком. Лошади, вдоволь напившись чистой воды, разбрелись по поляне, полной душистой и полезной травы.

Сабурд неотрывно смотрел на одного жеребца, единственного в табуне – вороного красавца.

Черный скакун ходил и льнул все время к гнедой кобыле. Между ними завязалась дружба и молчаливый разговор. Кони умеют разговаривать молча, передавая свои мысли друг другу через жесты, движения и прикосновения.

– Можно было бы еще идти и идти – засветло пришли б на место, – сказал Вороной гнедой кобыле, лизнув ее шершавым языком в бок. – Старик сдал. Его тянет на воспоминания. Когда стемнеет, он будет пить «Виски». Тогда старик не смолкнет всю ночь. Вчера на конюшне он сидел возле меня, и целый час изливал душу. Пьяный. Вспоминал своего отца-индейца. – Гнедая ответила кивком головы, и вплотную приблизилась к Вороному, ластясь к его теплой шее. Ей тоже понравился молодой гордый конь.

– Скажи, Мустанг, – она звала его Мустангом, в знак уважения и отличия от всех. Вороной действительно был не похож на других, не только окрасом тела, но и своенравным, гордым, строптивым характером и резкими, дикими, непредсказуемыми повадками. – Тебе не страшно? Говорят, это очень больно? Там вон пегий скакун, у него уже есть одно клеймо.

– Его перепродали. Сначала он принадлежал одному хозяину, а теперь он будет принадлежать другому, – спокойно ответил Вороной.

– Скажи, что значит принадлежать?

Вороной заржал, словно удивился такому наивному вопросу.

– Это когда тебя бьют, а ты должен делать вид, что тебе не больно, что ты доволен этим избиением.

– Это страшно, – Гнедая резким движением отпрянула от Вороного. Ей стало страшно находиться рядом с этим свободолюбивым и непохожим ни на кого скакуном. Гнедая направилась к основному табуну лошадей, пасущихся от них неподалеку.

В горах темнеет быстро. Едва солнце начинает прятаться за вершины гор, на земле начинает холодать. Ночь для лошадей – это пора полного долгожданного отдыха. Ночью полностью исчезают кусачие твари. Тогда можно спокойно постоять и даже заснуть. Однако ночью возникает другая напасть – волки. Их протяжный вой иногда разрывает тишину ночи и становится жутко. Но кони знают, что от волков тоже есть защита – человек, огонь костра.

Легкий сумеречный туман начал опускаться на землю, выстилаясь по-над рекой.

…Голос Сабурда резкий и грубоватый нарушил сон, уставшего за дорогу, Айтинга. Молодой ковбой встрепенулся.

– Вот ты говоришь дикие лошади. А ведь они и среди одомашненных встречаются. Вернее они рождаются дикими. Таких лошадей мы называем маргиналами. На моем веку было двенадцать маргиналов. Всего трех я убил из этой винтовки. – Сабурд кивком головы указал на красивый винчестер с блестящим прикладом, разгравированным загадочными рисунками. – Сам себя за это казню, а иначе ведь нельзя. Разбушевавшийся маргинал может своим бешенством заразить весь табун или часть табуна и тогда беда. Можно потерять много лошадей. Поэтому приходиться жертвовать бунтовщиком во имя спасения других лошадей.

– А тогда что? – недоуменно спросил Айтинг.

– Маргиналы, а вместе с ним и другие лошади пускаются вскачь и загоняют себя до смерти. Чаще всего они ищут крутой обрыв, скалистый и бросаются с него вниз.

Сабурд, поеживаясь от холода, натянул на плечи меховую безрукавку, чем удивил молодого разгоряченного ковбоя.

– Видно, старик прибаливает, – подумал Айтинг.

Сабурд заговорил, как и прежде совершенно внезапно.

– Маргиналы рождаются раз в десять лет. Возможно, в этом табуне есть маргинал. Но определить это невозможно, пока бунтовщик сам не проявит себя. Обычно, это случается по дороге к месту клеймения. Может так лошадь протестует против того, что ей придется принадлежать всю жизнь кому-то – кому-то повиноваться. Мы тоже изучали маргиналов, и ученых приглашали. Один ученый говорил, что причина маргинальности – внезапная мутация клеток. Но я думаю, причина в другом – лошадь обретает человеческую душу, она становится человеком. Человек – единственное существо, способное ощущать свободу, т. е. быть свободным. А свобода – единственное состояние, пребывая в котором человек точно знает, что с ним происходит. Взбунтовавшийся маргинал уводит за собой кобылу, которую полюбил. Любовь у лошадей бывает покрепче, чем у людей. Да и вообще людям есть, чему у них поучиться. – Сабурд прищурился и улыбнувшись и выпустил изо рта облако дыма, довольный удавшимся философским утверждениям.