А. Некрылова – Народный театр (страница 166)
— Эй, атаман! причаливай к нашему берегу! — раздалось, как только «лодка» кончилась, с того стола, где кутила подозрительная компания.
«Лодка» перешла к их столу, и оттуда снова раздались: «Эсаул! — что угодно, атаман?»...
— Скажите, пожалуйста, господин атаман, — обратился я, когда атаман, оказавшийся добродушным человеком и любителем долговской водки, освободился и подсел к нашему столику: — откуда взяли вы первый монолог: «Не стая воронов слеталась»?
— А из господина Пушкина. Не изволите разве помнить: «Братья-разбойники»! Я служил зиму эту в Царицыне, так тамошний атаман так начинает, — мне и понравилось. И напев тамошний — низовый. У нас ведь все так: где одно словечко, где дру гое услышишь и вставишь. Ищем, как бы получше да поновее.
1890-е гг.
М. А. Ростовцев
[...] Хор выступал в закрытом помещении, в ротонде городского театра. Выступления эти были обставлены с характерной «роскошью». Песельники были одеты в трафаретные «ямщицкие» костюмы: шелковые яркие рубашки, с безрукавкой-поддевкой поверх них, плисовые шаровары, лакированные «русские» сапоги, на голове — шапочка с павлиньими перьями. [...] Традиционный эстрадный костюм, который настоящие ямщики вряд ли когда носили. [...]
«Гвоздем» нашего репертуара была песня «Вниз по матушке по Волге». Исполнялась она нами в инсценированном виде. На сцену выносилось несколько скамеек, которые размещались одна за другой, как в лодке. Мы садились на них, изображая собою гребцов. Весла были воображаемые, и мы в такт песне хлопали в ладоши, перегибаясь то влево, то вправо.
Наш «атаман» (он же запевала) «заводил» песню. Сиплым, проспиртованным тенором, не лишенным, однако, своеобразной задушевности, он начинал мелодию, не придерживаясь вокальных канонов и, пожалуй, даже самого мотива. Пел он с неожиданными придыханиями:
— Вни-и-из... и-их... по матушке-ее да... их, да по Волге... Это было, действительно, «нутро». Вам казалось, что вы на берегу широкой теплой реки, и кто-то там, на лодке, запевает песню, не заботясь о том, слушают ее или нет, и поет эту песню исключительно для себя...
Плавный взмах руки — и мы подхватываем:
— ...Воо-олге, по ши-и-ро-ооо-кому-уу раздолию.
И странно: пропадали нелепость инсценировки и запьянцовский облик запевалы. Песня лилась со сцены привольно, как речная волна.
Это впечатление нарушалось, я бы сказал, досадной вставной сценкой, забавной разве только в плане курьеза.
Атаман прерывал на середине песню и обращался к одному из товарищей:
— Есаул!
— Здесь, атаман!
Атаман:
— А ну-ка, есаул, стань на шлюпку,
Посмотри в подзорную трубку,
Не видать ли там пеньев, каменьев,
Чтобы нашу лодку не разбило
Да добрых молодцов не потопило...
«Есаул» хлопал в ладоши и приставлял к глазу кулаки, сложенные в виде подзорной трубы:
— Не видать, атаман...
Тогда «атаман» запевал очередную строфу песни:
— Приии-вора-а-а-чива-а-ай, ребята...
Лодка «приворачивала», и по окончании песни скамейки мигом убирались, и «ребята» пускались в пляс. Плясали «русского», сперва четверо из песельников, а потом вылетал я. Звенел трензель, бесился бубен, — а я под залихватский перебор плясовой носился по сцене, не помня себя. В меня словно черт вселился. Ноги мои выделывали невероятные штуки. Если бы меня спросили, что именно я танцую, я затруднился бы ответить. Это было какое-то самозабвение. Удаль и широта танца увлекали остальных, и они своим чиканьем, мерным хлопаньем в ладоши да разбойничьим посвистом заставляли меня еще больше ускорять темп пляски...
Такой танец разжигал, в свою очередь, остальных, и наш номер заканчивался общей пляской под песню:
Проработал я в хору у Колосова с октября 1888 до марта 1889 года.
1888-1889
В. Я. Брюсов
Поляков давно звал нас на праздниках в деревню. Под Новый год зашел Балтрушайтис и стал особенно убеждать. Я уступил. Наняли лошадей и поехали.
Вечер первого пришлось провести на фабрике Ал. Ал., где давали спектакль, после которого был бал, деревенско-купеческий, достаточно дорогой.
Но все это искупили две вещи: во-первых, — зимний лес, что я видел едва ли не впервые; зимний лес и блуждание в нем на лыжах. «Поспешай на быстрых лыжах». — Я, наконец испытал это, знаю. Да, где-нибудь в более дикой местности и в большем одиночестве это было бы прекрасно. А во-вторых, драма «Царь Максимилиан», которую разыграли фабричные. Те места, которые уцелели с давнего времени, прекрасны. Наивность и торжествующая условность производят сильнейшее впечатление; «за сердце хватает» (как говорили прежде) при сцене, когда окованный «непокорный сын Адольф» поет:
Впрочем, песня эта явно позднее вставлена. После ставили еще «Атамана».
Думали мы было вечером первого разыграть «интермедь», и я ее тут же за ужином написал, но это не состоялось.
1900
Е. В. Сахарова
Через несколько дней приходит сам Антон Бобров — организатор «Царя Максимилиана». Это маленький человечек с острым умным лицом и звенящим голосом. Он говорит много, захлебываясь.
— Пятнадцати лет на фабрике играл пажа в «Царе Максимилиане». Все запомнил наизусть, кое-что подсочинил и написал пьесу.
Он зовет нас на генеральную репетицию...
Быстро начинается спектакль. Занавес открывается внезапным рывком, и перед нами в сильном ракурсе десять мужских спин. В середине лицом к публике стоит Антон в восточном плаще, в короне, с бородкой, как у фараона. Он сделал знак, и хор грянул разбойничью песню:
Антон-запевала — звонкий тенор. Басы с бородами из черной овчины гудят и наводят страх.
Занавес неожиданно с сильным ударом падает и тотчас подымается. Антон сидит на троне. Два пажа-турка стоят задом и рапортуют. Развертывается странный, но яркий лубок.
Спокойные, быстрые казни: раз, два и упал. Бас с черной бородой — дядя Костя Овчинников — мрачно гудит односложные реплики. Красавец цыганского типа Егор Семенов одет сербским воином, а на голове самодельная золотая каска с белым конским хвостом.
Действие развертывается с лихорадочной быстротой. Вот на сцене дряхлый старикашка в сером кафтане, в седом парике. Хитренький, юродствующий морит со смеху зрителей. А сам про себя мудро знает: «Смейтесь, мол, смейтесь!»
Занавес снова обрушивается. Теперь хор в глубине сцены повернут лицом, а впереди в скандинавском шлеме с бляхами стройный и легонький плясун. Антон лихо играет на гармошке, хор поет, а стройная фигурка скользит, летает, крадется зверем, трагически останавливается и рассыпается удалью. Опять занавес. Та же фигурка плясуна в шлеме. Выражение трагическое.
— Я, Аника-воин, обошел землю, был и в аде, и там мне черти не рады!
Входит смерть в черном с турецкой саблей, молча рубит ему руки и ноги. Он падает.
Так же просто казнят и непокорного сына Адольфа, говорящего грустным и нежным голосом. Антон — сухой деспот в примитиве. После каждой фразы он оглушительно топает и дает всему действию фон какой-то пушечной пальбы. Юноша, который без грима изображал старика, плясуна и Анику-воина, оказался его братом Гришей. Кончилось так же неожиданно, как и началось.
Мы в восторге. Под грохот аплодисментов, падающих лавок и галдящей публики идем на сцену.
— Молодцы! Здорово! Работайте, ставьте еще!
Мы пожимаем друг другу руки. Их много. Нас только трое, наших рук не хватает.
1918
КУКОЛЬНЫЙ ТЕАТР
Д. А. Ровинский