Я не могу забыть одну такую темную, так похожую на все остальные, ночь. Было часа 4 ночи, когда я проснулся в своей комнате от каких-то странных звуков… В комнате, освещенной луной, на одной из кроватей рыдал, безумно рыдал мой хороший товарищ по комнате. Он ушел с вечера в город и ночью незаметно пришел, когда я уже спал… Я был в полном недоумении. Он был такой славный, хороший, чистый мальчик (да, именно мальчик, хотя и студент). Мы с ним вели всегда хорошие речи об идеалах, о смысле жизни. Я знал, что у него дома хорошая и такая же чистая семья. Он мне рассказывал, как его всегда ждут на праздники. Так всегда рвался домой и возвращался такой радостный, хороший, уравновешенный. Я знал, что его мать его страшно любила, да и нельзя его было не любить. Иногда к нам в комнату забегала его сестра, курсистка, такая же чистая, хорошая девушка с синими, как васильки, глазами и так же быстро улетучивалась, оставляя запах тонких духов. На наших стенах не висело ни голых женщин, обычных в студенческой комнате, ни других откровенностей. Толстой, Достоевский, Чехов[596] были нашими любимыми писателями, и только они смотрели на нас со стен… У меня промелькнуло в голове, что что-то ужасное произошло с ним… Не умер ли уж кто, подумал я. Когда я стал его спрашивать, то он беззвучно упал на подушку и забился в истерике… И после, в ту же ночь, я добился у него, что он вернулся от женщины известного поведения. Как?.. почему?.. он попал – не мог сказать. Не чувство разврата и грязи его увлекало, а налетевший вихрь. И не хотел, а пошел… Но шел насильно, ибо слепая стихийная сила его повлекла.
Какой чудный, удивительный рассказ. Как он нужен! Как нужно об этом узнать, услышать обществу, священникам (каждому и всем сообща), родителям. А не сказать ли так, господа: о самом-то важном мы молчим, а брешем только о вещах, даже и самому говорящему неинтересных.
А он был тоже верующий, что так редко бывает со студентом. И сам он мучился с разрешением или, вернее, совмещением религии с половым чувством. И на чьей душе остался этот поруганный чистый лик Божий? Не на той ли, что говорила, что все говорят и никто не выполняет…
Может быть, если бы ему сказали, что половое чувство такое же хорошее, как и чувство голода, такое же нормальное, такое же святое. Святое, ибо только ради его я появился на свет от моей матери, что ничего нет грязного и темного, что надо скрывать в половом удовлетворении двух чистых, хороших мужчины и женщины.
Вот!.. вот!.. вот с чего надо начинать все рассуждения о поле. Большею частью половую проблему разбалтывают лица, до того истаскавшиеся, что уж и не могут ничего, и которым отец и мать и в голову не приходят. У нас половой вопрос есть холостая проблема, а не семейная проблема. Но на самом деле, конечно, исходный пункт рассуждения начинается с задумчивости: кто я и откуда произошел? Кто мои родители, благородные ли и чистые люди или скоты? Для него самого незаметно аскетизм весь происходит из отправного пункта мои родители скоты. Ужасно. Просто трясется земля и небо.
И вот я и хочу сказать Вам, что я думаю. Нужно снять это старое проклятие с пола, перестать лгать перед другими, а главное, перед собой.
Самые искренние люди из верующих не закрывали глаз перед этой могучей силой, вложенной Богом в каждом человеке.
Кажется, Августин[597] где-то говорит: «Уничтожьте публичных женщин, и сила страсти сметет все». Не разврат, конечно, проповедовал этот великий человек, и не за сохранение института проституции стоял он – он хотел, мне кажется, этим показать, как могуча эта сила.
Великий аскет Будда[598] так часто говорил: «Половая потребность острее крюка, которым укрощают диких слонов, горячее пламени; она подобна стреле, вонзающейся в дух человека». Не о разврате тут идет речь. Не того хочу, что говорят герои Арцыбашева[599]…
«Дайте мне “Санина”[600] Арцыбашева». – «Запрещен». – «Запрещен?!!» – «Запрещен и весь продан». Я так удивился, что вмешался в диалог приказчика и покупателя: «В самом деле такое совпадение?» – «Да. Весь распродали. И когда распродали, то пришло запрещение: не продавать более». – «Ну, чисто по-русски! Мы – не Германия».
Печаталось, что «Санин» разошелся в эту зиму в сотнях тысяч экземпляров, о нем долго и много говорила вся печать, начав целый поход против него; им обзавелись все библиотеки, все книжные шкафы и студенческие полочки для книг, и в то же время печаталось, что не разрешены к представлению на сцене семь, – целых семь! – театральных переделок романа. И когда все это произошло и шумело всю зиму, приходит в литературу генерал-исправник, важно садится в кресло и произносит: «Я запрещаю “Санина”».
Беседовал с юной курсисткой. Познакомился с нею в целях расспросить о каких-то опытах совместного чтения «Санина» студентами и курсистками, о чем слышал раньше. Юная первокурсница рассказала: «Студенты объяснили, что это новое явление, что тут можно разобраться. Что здесь голос, к ним обращенный, к молодежи. И что молодежь должна реагировать на это… Они говорят: «Мы все – Санины». И – «хотим быть, как Санин, поступать по нему». Я не знаю… Они говорят, что это – натура вещей, без обмана. Они хотят “без обмана” и требовали, чтобы мы, курсистки, жили с ними»[601].
А ведь «Санин» – всего-навсего лошадь на пружинах… без милой грации, какая была у «Фру-Фру»… Помните скаковую лошадь Вронского в «Анне Карениной»[602]? Санин – это битюг, везущий тяжелую кладь. Весь он тяжеловесен, грузен, без нервов и только с мясом[603].
Свободная любовь всегда была и не могла не быть при тесноте условий брачных в современном обществе. Но свободной любви у Арцыбашева и помина нет, все происходит без любви, и потому гадко от этого холодного сала… Недоношенный литературный поросенок, издающий хрюканье около женщины и так невыносимо пачкающий ее образ, поганящий его, – можно сказать производящий гнусное покушение на женщину[604].
Это гнусность, мерзость, и так много на совести таких писателей лежит и загубленных, и введенных в обман молодых жизней. И мне вот хочется так побеседовать с Вами об этом вопросе, таком жгучем для всей молодости. Я верю, убежден в том, что половой вопрос разрешится в благоприятном смысле только тогда, когда он перестанет считаться незаконным сыном и войдет в семью полноправным членом всех других потребностей человеческой души… Как жалки мне кажутся те книжки, в которых советуются разные невинные обливания, вегетарианство и т. д.
Мне иногда думается, что все подобные советы идут от тайных онанистов, притом не из умной их части.
Так хотелось бы прочесть ваши книги, посвященные этому вопросу. К сожалению, я не могу ничего сделать, ибо купить для меня хоть небольшую книжку прямо не под силу. Нет денег, часто сидишь без всего необходимого, обедаешь через день – где уж тут думать еще о покупке каких-нибудь книг. Вопрос о деньгах так остр для меня, что иной раз впадаешь в отчаяние, а между тем душа требует разрешения многих, многих вопросов… И я, после долгих колебаний, решился обратиться к Вам с просьбой прислать, если для Вас это будет возможно, хоть одну из ваших книг, в которых Вы затрагиваете вот этот вопрос. Может быть, найдутся какие-нибудь старые экземпляры, не нужные лично для Вас и не могущие поступить в продажу. Вот я и просил бы Вас поделиться ими со мною. Поверьте, раз Вам дороги высказываемые вами идеи, они принесут большую пользу.
Я почему-то верю, что моя просьба не останется без ответа и протянутая рука не останется висящею в воздухе.
Куска лишь хлеба он просил,
И взор являл живую муку,
Но кто-то камень положил
В его протянутую руку[605].
Не хочется, не хочется верить, что Вы способны положить такой вот камень. Как писатель, Вы должны делиться своими мыслями не только с теми, кто может их слушать, но кому они, может быть, и не нужны, но и с теми, кто в силу того или иного лишен возможности общения с писателем… Я вижу сейчас, что не выразил в письме того, что хотел, но Вы, как чуткий художник, мне кажется, сами прочитаете недоговоренное в этих неуклюже написанных строках.
Наоборот: такое строгое и стройное все письмо! Да я сам, написавший столько о поле, многому научаюсь из него и его прекрасного тона!
Пол?!!.. Он есть категория метафизическая, физиологическая, социально-бытовая… Он есть основа феноменов брака, семьи, проституции, разврата и половых (лунных) аномалий, куда входят такие явления, как гомосексуализм (содом), аскетизм, религиозно-мотивированное девство и скопчество. Пол – странное физиолого-мистическое явление, где так необыкновенно запутаны нити романа и церкви, мяса и духа; где столько земного и так очевидно есть небесное[606].
Пол универсален и всеобщ, его характер и значение мирообъемлющи. Это высшая онтологическая сущность, к которой в определенной мере сводится и из которой выводится все органическое бытие. Пол – неотчуждаемая основа (основа основ) самой жизни, которая начинается там, где в существах возникают половые различия. Именно он – изначальная первореалия мира, конкретная и осязаемая основа эмпирического бытия. Пол имеет содержание и положение трансцендентно-религиозного ноумена[607]; выходя из границ естества, он внеестественен и сверхестественен[608]. Пол – потусторонняя, трансцендентальная, сверхприродная мистическая сущность и в соответствии с этим наделен не только космологическим, но и мистическим смыслом. Пол идейно предсуществует организму и органу[609]; он не есть вовсе тело… тело клубится около него и из него, как временный фантом, в котором он скрыт, как неумирающий и потусветный ноуменов этого тела[610].
