А. Малышевский – Братство любви Николая Неплюева (страница 48)
Благотворительность – замазывание ран и заплатывание рубища ближних по чисто эгоистическим побуждениям.
Бедность – озлобленная или отупляющая.
Богатство – гордое, хвастливое, торжествующее, как триумфаторы, выставляющие на показ трофеи своих побед в борьбе за существование, достигшие апофеоза могущества, имеющие возможность купить все, что продажно, доставить себе возможность насладиться роскошной оргией, сорвать самые дорогие цветы земного рая.
Народ – бесправные рабы и холопы, причем имущие являют картину довольства, оправдывающую собой деятельность государства, и составляют оплот власти, интересы которой так тесно связаны с их выгодами, а неимущие живут надеждой попасть в ряды властных и имущих и притупляются дешевым пьянством жизни среди грязи и мрака до полного равнодушия ко всякому прогрессу, до фанатичного консерватизма, до восторженного холопства перед грубою силой и золотым тельцом.
Власти. Корыстные наемники, взирающие на власть как на источник богатства и права на законное насилие. Рабы и холопы по отношению к властям высшим, причем чем ниже на лестнице власти, тем более холоп перед высшими, чем выше – тем более самодур перед низшими.
Международные отношения имеют чисто корыстный характер, причем корыстность эта возводится в догмат, не только оправдывается, но даже восхваляется как доблестный патриотизм. Фанатизм религиозный и национальный неизбежны: религиозный потому, что является естественным последствием обоготворения буквы текста и обряда, национальный потому, что выгоды личные тесно связаны с интересами того государства, которое обеспечивает довольство имущих классов, а голоса неимущих и бесправных классов в международных отношениях не слышно.
Симпатии все на стороне силы, богатства, героев насилия, героев наживы, корыстной деловитости, жирной праздности.
Антипатии. Все, что отмечено печатью идейности, бескорыстия, вдохновения, самоотверженной любви, – все это вызывает антипатии, глумления, гонения, обзывается глупостью, бреднями, смешною сентиментальностью, притворством, фразерством и опасными утопиями.
Мудростъ: своя рубашка ближе к телу.
Результаты – рабство подзаконное в жизни, холопство в отношениях к представителям власти и капитала, анархия разнузданных похотей в умах и сердцах, ад, геенна огненная внутри человека, ад злобы и мук, ад алчности и суеты, ад торжествующий, ад пресыщения, но непременно ад полного разномыслия и разнодушия с Творцом и всеми верными Ему причастниками рая.
Типы, входящие в этот разряд людей, стоящих на низшей ступени дисгармонии духа, очень разнообразны, но все имеют одну общую отличительную черту: преобладание над любовью и разумом ощущений, все равно, каковы бы ни были эти ощущения: чувственность, гордость, корыстолюбие, жестокость, лень, жажда развлечений. Все, что не есть любовь и разум, мы назвали ощущениями и имеем на то более права, чем может казаться: так, гордость есть ощущение превосходства, корыстолюбие – ощущение обладания, жестокость – ощущение удовлетворенной злобы, лень – ощущение покоя, жажда развлечений – ощущение веселой беззаботности и т. д. Все те, кто какие-либо ощущения ставит выше любви и разума, низводя любовь и разум на степень служебных придатков властного ощущения, определяющего смысл жизни и цели деятельности, все неизбежно должны быть причислены к типам этой категории скотоподобного человека.
2. Ощущения + разум (□+∆)
Любовь по прежнему бесправна и признается неосуществимой и опасной утопией. Разум, хотя и не освобождается из-под власти ощущений, но признается полезным слугой в границах пользы ощущений.
В действительности все, что сказано в предыдущей главе, остается верным и для этой второй степени дисгармонии духа. Зверский эгоизм лежит по-прежнему в основе характера всех отношений и всего строя жизни, только нет прежней стихийности наивного зверства; возводя разум в степень официально признанного полезного слуги, делают ему уступку, стараясь оправдать господство ощущений доводами разума.
Отношения к Богу по-прежнему остаются неразумными, по-прежнему основаны на страхе и корысти, но допускается и философия религии в пределах, признаваемых выгодными для безмятежного житья и государственной политики. По-прежнему царит мертвящая буква текста и обряда, но допускается для развлечения полезного раба (разума) бесплодный спор бесконечных комментариев на букву мертвящую.
Отношения к людям по-прежнему основаны на страхе и корысти, но торжество кулака и золота менее гордо самоуверенное; не считается более кощунством оправдывать господство кулака и золота доводами разума. Таким образом, на кумир – кулак, на кумир – золото наведена позолота идейности.
И то благо – сравнительное, конечно. Презренный до тех пор раб – разум стал рабом почетным. Желая воспользоваться его услугами на пользу ощущений, человек все же живет жизнью разума, относясь разумно к созиданию земного рая ощущений, он незаметно привыкает ко всему относиться разумнее прежнего, и, если не вернется на первую ступень полного скотоподобия, испугавшись логичных последствий услуг разума, он непременно дойдет до сомнения в самодовлеющем значении ощущений. Кулак на идейных началах, менее сокрушительный, менее самоуверенный кулак и может стать кулаком робким, стыдливым кулаком. Особенно для тех, по кому он бьет, кулак на идейных началах перестает быть тем святым кулаком, перед которым благоговели скотоподобные холопы, не тронутые ферментом идейности. Призывая разум на позорное дело убеждения в святости кулака и высшей разумности спасительного трепета перед ним, делают первый шаг к признанию права разумного отношения не только к кулаку, но и ко всему окружающему. Доказывая святость кулака, косвенно признают право в том сомневаться.
Царство ощущений обязательно должно быть и царством кулака, безразлично в какой форме: деспотизма тирана или деспотизма олигархии, или деспотизма властного демоса, или террора анархии. Царство ощущений по самой сути своей зиждется на эгоизме, гордой индивидуальности. У каждого свое чрево, и чрево это будет отстаивать свои царственные права от всех и вся, непременно силою кулака, пока их Бог чрево, пока царство ощущений не капитулирует перед разумом или любовью.
Мудрость: добром не проживешь.
Результаты. Схоластика и мотивированный подкуп в деле религии, болтливый кулак и болтливый золотой телец, хитроумно доказывающие свое право на господство путем мудрований, болтливые холопы, красноречиво объясняющие разумные основания своего сознательного холопства; безмятежное довольство сытости отравлено слабыми уколами пробуждающегося разума, зависть и злоба обездоленных классов общества более сознательны; мрак ада царства ощущений внутри человека нарушается грозными молниями разума, и он начинает сознавать ужас мрака кромешного, не подозревая еще возможности выхода из него.
К типам, принадлежащим к этой второй стадии высшей дисгармонии духа, надо отнести всех тех, кто, ставя выше всего радости ощущений, в погоне за ними пользуется услугами разума, никогда, однако, не жертвуя ощущениями ради разума, а жертвуя только по указаниям разума одними ощущениями ради других, и не признает никаких самостоятельных прав за любовью, которая по-прежнему играет позорную роль позолоты ощущений. К этому разряду надо отнести даже самых умных и образованных людей, даже самых гордых умом, ученостью и образованием людей, пока они и ум, и ученость, и образованность свою употребляют для достижения эгоистических целей, личных выгод, личной славы, пока ощущения указывают им конечные цели деятельности.
3. Ощущения + разум + любовь (□+∆+○)
Тут и любовь из презренного, бесправного раба, годного только на позолоту ощущений, признается рабом полезным и потому правоспособным, насколько это не мешает ни властным ищущениям, ни излюбленному рабу их – разуму.
Жизнь духа осложнена новым элементом любви и необходимостью примирить с нею и разум, и ощущения, хотя и подчиняя им ее.
Осложнены и отношения к Богу, любовь Которого нельзя игнорировать по-прежнему.
Осложнены и отношения к ближним, которых нельзя безмятежно эксплуатировать по-прежнему, с легким сердцем подтасовывая лукавые мудрования, подыскивая разумные основания для самоуверенной, безмятежной эксплуатации.
Конечно, и религия, и благотворительность имеют по-прежнему характер чисто корыстный, но к оправданиям разума присоединяют оправдания любви, ужимки сердца к ужимкам ума, никогда, однако, не жертвуя ни ощущениями, ни разумом ради любви.
В то время как при первых двух комбинациях совершенно невозможно вообразить себя христианином и само слово
В действительности, это, конечно, наивное недоразумение. Эта робкая любовь – раб ощущений и разума, уделяющая на служение Богу и ближнему только крохи, считая неразумным всякое проявление любви, нарушающее выгоды личные, семейные, сословные или национальные, – еще слишком далека от любви торжествующей, от той царственной любви, при которой готовы на всякое самоотвержение личное, семейное, сословное и национальное, без которой нет истинного христианства.