А. Крылов – Окуджава, Высоцкий, Галич... : Научный альманах. В двух книгах. Книга 1 (страница 33)
Таков, по описанию В. Байдакова, и бард Юлий Ким.
Подлец. Жулик. Тунеядец. Лгун и фальсификатор. Поклонник Америки. Мелкая личность. Ненавистник советского народа и советского государства. Почти как Анатолий Кузнецов, хотя и не вполне, ибо Ким всё-таки живёт в Советском Союзе и благами гнилого Запада не прельстился. Ким имеет актёрский стаж[125], снимался в фильмах «Улица Ньютона, 1» и «Семь нот в тишине». Сочинил, по утверждению «Советской России», «на популярный мотив грязный пасквиль — “Песенку о чудесном уральском городе Свердловске”[126]».
В этот самый Свердловск Ким летом приехал по приглашению группы студентов Уральского политехнического института. Остановился у двух ярых своих поклонников, братьев Аркадия и Бориса Фельдман. Аркадий и Борис Фельдман — юноши тоже весьма противные. Особенно главный организатор выступления Кима — Борис. Он увлекается антисоветскими идеями. Восторгается его «кощунственной песенкой» о «мощах неизвестного солдата»: какое нахальство со стороны барда «высмеивать замечательных воинов Советского Союза!»[127].
Ким эту песенку спел на выступлении перед студентами Свердловского института, и «никто, — восклицает В. Байдаков, — не остановил пошляка, когда он глумился над самым святым в нашей жизни». (Замечу мимоходом, что это опасно делать и за рубежом: скажешь что-либо нелестное о красноармейце, и на тебя набросятся со всех сторон и обвинят в попытках оклеветать русского воина).
Борис Фельдман учится на последнем курсе политехнического института. Его поклонение Киму вызвало великое возмущение в институтской организации комсомола, и молодой студент предстал перед товарищеским судом.
— Общее впечатление от песен Кима, — заявил студент Зорин, — крайне неприятное, как будто тебе грязи в душу налили.
Борис Фельдман оправдывался: «Я, мол, не критик. Я только слушал».
«За политическую незрелость» бюро комсомольского комитета Уральского политехнического института исключило Фельдмана из комсомола, а ректорат на два года изгнал его из института.
Вы думаете, что Фельдман раскаялся? Нисколько! Его отправили в Пермскую область в Губахинсиий коксохимический завод. Но тунеядец всегда остаётся тунеядцем. На благо родины он работать не захотел и всячески пытался улизнуть от исполнения своих гражданских трудовых обязанностей. Всякими неправдами он пролез в Губахинский комсомол, и теперь там ведётся его дело об исключении оттуда. Новое дело о новом исключении.
Корреспондент «Советской России» не говорит, что стало с бардом Кимом; вся последняя часть его репортажа посвящена патрону советского менестреля студенту Фельдману. Полагаю, что Ким никакими почестями не осыпается.
Было бы хорошо, если бы ему удалось бежать из России к нам на Запад. Хотя многие наши эмигранты, несомненно, считают, что такие люди, как Юлий Ким, должны остаться в СССР и петь там гласом вопиющего в пустыне.
СОВЕТСКИЕ ТРУБАДУРЫ[128]
В прежние времена, русские менестрели-сказители обычно бывали людьми неграмотными, но одарёнными живостью ума и колоссальной памятью. Большинство таких певцов страдало каким-нибудь физическим недугом: врождённой слепотой или увечьем. Бродя из деревни в деревню вслед за мальчиком-поводырём, певцы зарабатывали себе на хлеб подаяниями сердобольного российского народа. Сам факт их слепоты обострял их память и способность импровизировать на любую подсказанную тему из местной жизни, что приводило в восторг слушателей. Это было древнее, благородное искусство, умершее в наш век всеобщего образования и развития средств сообщения.
Новое поколение бардов в своих сатирических балладах отражает полное цинизма отношение жителей России к образу своей жизни, к насаждаемой путём притеснений и преследований со стороны власти идеологии. Современный трубадур уже не удовлетворяется прямым контактом с аудиторией, будь то в небольшом кафе, на квартире у друзей во время вечеринки или просто в пивной — нет, сын двадцатого века, он использует современное средство техники — магнитофон.
Не будет преувеличением сказать, что из всех достижений электроники, появившихся в Советской России за последние двадцать лет, самое большое влияние на жизнь интеллигенции и студенчества оказал именно он — магнитофон. Он позволил расширить аудиторию до невероятных размеров и сделать достоянием масс те произведения, которые в рукописях доходили лишь до незначительного числа читателей.
Ленты легко переписать, и этот способ размножения позволяет успешно избегать цензуры, которая была бы обязательна при изготовлении граммофонных пластинок.
Магнитофонные ленты позволяют заглянуть в советскую действительность гораздо глубже, и увидеть многое из того, что тщательно и успешно скрывается в официально поощряемом советском искусстве и прессе.
Песни, записанные на магнитофонных лентах, доносят до нас живые голоса с самого «дна» советской жизни. В них поётся о тиранической бюрократии, которая заставляет советских людей возвеличивать предавших их вождей и клясться в верности идеям, в которые они не верят.
Песни и баллады о заключённых и тюремной жизни, полной безнадёжного отчаяния, — всегда были популярны в России. Советская власть пыталась создать впечатление, что то, о чём поётся в этих песнях, — дело далёкого прошлого.
Советское руководство прилагает все усилия, чтобы спрятать постыдную действительность, отражённую в балладах современных «магнитофонных бардов». «При коммунизме таких проблем просто не существует: у нас нет хулиганства, проституции, воровства, убийств, насилий и т. д. — это всё пережитки прошлого или тлетворное влияние Запада…»
Новое поколение трубадуров разоблачает миф о «новом» советском человеке очень эффективно. Поэтому они и навлекают на себя гнев «вышестоящих инстанций».
Узник — этот образ был всегда дорог русскому сердцу. Вне зависимости от совершённого преступления, заключённый вызывал сострадание. Это отношение не изменилось и после падения царизма. Ярким доказательством тому является популярность записанных на магнитофонные ленты песен целой плеяды поэтов, никогда не печатавшихся и никоим образом не одобряемых властью.
Художественное достоинство этих произведений иногда не велико. Но не это главное. Значение этих песен — в их искренности и подлинности, как документов, отражающих самые сокровенные чувства советской молодёжи.
«Запрещённые песни» охватывают огромный круг тем, которые традиционно считаются табу для советского искусства. Здесь затрагиваются такие проблемы, как тяготение народа к религии, отвращение простого человека к вездесущим доносчикам-кагебистам, спекуляция, семейная жизнь руководящих кругов советского общества и, наконец — всепроникающая отрава ханжества и лицемерия. В этих песнях проводится чёткая граница между патриотизмом, истинной любовью к России, с одной стороны, и тошнотворной рекламой идеологии, оправдывающей существование отвратительного режима — с другой.
Новые трубадуры решительно отвергли культурную интервенцию со стороны советской власти и доказали, что подлинная человечность не идёт на компромиссы с фальшью и отвергает те привилегии, которые предлагаются поющим под партийную дудку.
Разумеется, цензура не была изобретением советского периода. Цензура в России появилась одновременно с возникновением литературы.
Сам Ленин писал в 1903 году:
«Мы требуем немедленного и безусловного признания властями свободы собрания, печати и также амнистии всех политических заключённых. До тех пор, пока не будет провозглашена свобода собрания, слова и печати — не исчезнет постыдная российская инквизиция, преследующая неофициальные вероисповедания, неофициальные мнения и доктрины»…
Однако, тот же Ленин после захвата власти заявил уже следующее: «Мы не можем допустить свободу прессы. Почему правительство, делающее то, что общепризнанно является правильным, должно позволять критику в свой адрес?..»
Да и сегодня в Советском Союзе невозможно распространять не одобренные правительством мнения. Однако, вместо типографской машины появились не менее эффективные средства распространения информации: магнитофон, шариковая авторучка, печатная машинка, «Самиздат» и «Магнитиздат» прочно заняли своё место в культурной жизни России, как народный ответ «Госиздату» и «Госполитиздату», к большому неудовольствию правительства.
«Руководящие инстанции» не упускают случая, чтобы периодически атаковать подпольных издателей и авторов, будь то Солженицын или очередной поэт-«бард», записывающий свои произведения на магнитофоне.
Так, например, в прошлом году был приговорён к заключению некий Макаренко по обвинению в «паразитизме и антиобщественном поведении»[129]. Среди инкриминируемых ему поступков было приглашение певцов-трубадуров А. Галича и В. Высоцкого на выступление в Академгородок — закрытый посёлок для элиты советской науки. Макаренко был заведующим клубом — или кафе — в Академгородке, в обязанности которого входила организация подобного рода развлечений для проживающих в посёлке учёных и членов их семей.
В 1837 году молодой Лермонтов был арестован по царскому повелению за своё дерзкое стихотворение «На смерть поэта». Наказание ему было ссылка в далёкий кавказский полк, где ему пришлось дослуживать свою армейскую карьеру. Сто лет спустя замечательный русский поэт Мандельштам удостоился неизмеримо большего наказания за своё критическое стихотворение в адрес «великого отца всех народов». Поэт был физически уничтожен. Как мы видим, методы цензуры и «порицания» значительно усовершенствованы со времён Николая Первого.