А Карст – Warsword Том 1 (страница 22)
Во-первых, обвинения сняты. Я узрела истинного убийцу.
Во-вторых… — она замолчала на мгновение, — меня зацепил твой рассказ.
Авалон прищурился.
—
Про епископа? Про то, что ты — марионетка, выращенная из крови и боли?
Клейя сжала губы.
—
Именно. Если это правда… я не позволю такому человеку позорить имя Бога.
Авалон рассмеялся. Тихо, низко, с хрипотцой:
—
Твой Бог — зло.
Её пальцы чуть дрогнули на рукояти меча.
—
Помнишь, чем кончилось твоё предыдущее высказывание?
—
Мы получили пизды от одержимой, — ухмыльнулся он.
—
Нет, глупец, я могла тебя убить. Так что помалкивай.
Авалон откинул голову к стене и посмотрел в её пустые глаза.
—
Ты не понимаешь. Мой мир был разрушен вашим Богом.
Клейя молчала. На мгновение свеча дрогнула, и её лицо — холодное, безэмоциональное — вдруг стало похоже на лицо ребёнка, который впервые услышал страшную правду.
Ливень барабанил по крыше, но её голос пробивался сквозь шум, тихий и ровный, будто она говорила не с Авалоном, а с самой собой.
— Ты думаешь, я воительница Бога? — её губы дрогнули. — Нет. Я создана в подземельях собора.
Она закрыла глаза, и её лицо будто омолодилось, превратившись в испуганное лицо ребёнка.
— Нас было двадцать… маленьких, беспомощных. Нас загнали в каменный зал, где стоял бассейн. Вода в нём была холодна и солона, но самое страшное — это чаша, которую внесли священники. В ней плескалась смесь. Святой елей… и кровь демона.
Клейя крепко вцепилась в своё запястье, будто до сих пор чувствовала там ожог.
— Они заставили нас пить.
— Густая жидкость прожигала горло, распарывала лёгкие, — продолжала Клейя, и её голос дрожал. — Мы корчились, дети визжали, падали в судорогах на камни. Пол был залит блевотиной и кровью. Половина умерла в первые часы. Те, кто выжил, больше никогда не были прежними.
Она подняла ладонь, и на миг её кожа стала полупрозрачной, как стекло, сквозь которое мерцал огонь.
— Смесь демонической крови и святого масла не убивала окончательно. Она переплавляла душу. Нас называли
Она тяжело вздохнула и продолжила, уже глядя прямо на Авалона:
Её белёные глаза блеснули в темноте, отражая отблеск свечи.
— Я не ангел, не святой. Я ошибка. Оружие, выкованное в крови.
Но у Клейи в крови было нечто иное.
Когда её младенцем положили на алтарь и совершили ритуал, Эхосфера отозвалась сама. Потоки невидимой силы вплелись в её судьбу ещё до того, как демоническая кровь и святое масло коснулись её губ. Она не просто приняла чужой яд — она переплела его с силой за пределами человеческого понимания.
Так и появился её дар: манипуляция временем в малом радиусе. Она могла «отматывать» короткие отрезки назад — ломать оружие врага, а потом возвращать его целым, смертельные раны в себе превращать в порезы, смертельные удары — в промахи.
Церковь считала это «чудом». Епископы провозглашали её «знамением Бога». Но на самом деле, Клейя была отмечена Эхосферой с рождения, и её сила — не милость небес, а жуткий шёпот за гранью мира.
Клейя замолчала, её дыхание сбилось. Белёные глаза, пустые и холодные, впервые дрогнули — в них мелькнула боль, почти детская. Она сжала рукоять меча так, что костяшки пальцев побелели, и заговорила тише, почти шёпотом:
Клейя опустила клинок, и звон стали, коснувшейся пола, разнёсся по тёмной зале, словно печальный колокол. Её белёные глаза, всегда холодные и пустые, впервые дрогнули, и в них Авалон уловил нечто живое — страх, сомнение, надежду.
— Ты говорил… — её голос сорвался, — …что церковь делает из нас марионеток. Что мы — оружие, выкованное из боли и крови. Если это правда, я должна знать. Пусть даже истина сожжёт меня дотла.
Она шагнула ближе, опустив голову. Голос стал почти детским, беззащитным:
— Помоги мне, Авалон. Ты видел тьму, ты её пережил. Я — нет. Я всю жизнь верила, что служу свету. Но теперь… каждый раз, когда я поднимаю меч, я слышу шёпот: «Ты воюешь за ложь».
Авалон молча смотрел на неё, его пальцы сжались на рукояти цепи. В её словах он слышал отзвук собственной боли — того дня, когда понял, что его вера была предательством, а его долг — цепью, кованой не Богом, а людьми.
Он медленно выдохнул.
— Ты ищешь правду, — сказал он глухо. — Но правда — это не свет и не избавление. Правда — это рана, которая никогда не заживает.
— Тогда пусть будет так, — прошептала Клейя. — Я готова носить эту рану.
Она подняла глаза, и в её взгляде впервые не было пустоты — лишь отчаянная решимость.
— Проведи меня к истине, паладин. Если мне суждено пасть — я паду, зная, что это мой выбор.
Войдя в зал богослужения, Клейя остановилась посреди мраморного пола, где клубился дым кадил. Под сводами играли отблески свечей, а сам епископ сидел на высоком троне, словно бог на пьедестале.
— Скажи мне, владыка, — её голос дрожал, но взгляд оставался холодным, — правда ли, что вся моя жизнь была ложью? Что ты использовал меня как орудие? И что мои родители… были убиты тобой?
Епископ приподнялся, его сутулая фигура вдруг показалась огромной в игре теней.
— В тот день, когда я нашёл тебя, дитя, я поклялся защищать тебя, как собственную дочь. Я кормил тебя, воспитывал, вознёс до святости… А ты отвечаешь сомнением? — он ударил посохом о камень, и гул разнёсся по залу. — Кто наполнил твоё сердце этим ядом? Назови его, и я потребую его наказания. Если же это сомнение родилось в тебе самой — покарай себя. Так велит Господь.
Клейя медленно обернулась к Авалону. Её лицо было бледным, но в глазах блеснула влага. Он молча покачал головой. Она поняла.
— Значит, это он, — сказал епископ, показывая на паладина. — Убей его, Клейя. Это не просьба, это приказ твоего отца.
— Клейя, не надо… — тихо выдохнул Авалон.
Девушка застыла. Несколько мгновений — словно вечность. Её пальцы дрожали на рукояти меча. А затем, с криком, будто вырываясь из самой себя, Клейя обнажила клинок и рванулась на него.
Авалон, стиснув зубы, отбил её натиск, но каждое столкновение отдавалось трещинами в его костях. Когда ему удалось обмотать её клинок цепью и вырвать из рук, он едва успел вдохнуть, как Клейя рванулась вперёд, и два её удара пробили его защиту. Хруст рёбер пронёсся по телу паладина, доспех треснул, и его тяжёлое тело вылетело наружу, разбив витраж, словно стеклянное сердце церкви.
Авалон, стиснув зубы, отбил её натиск, но каждое столкновение отдавалось трещинами в его костях. Когда ему удалось обмотать её клинок цепью и вырвать из рук, он едва успел вдохнуть, как Клейя рванулась вперёд, и два её удара пробили его защиту. Хруст рёбер пронёсся по телу паладина, доспех треснул, и его тяжёлое тело вылетело наружу, разбив витраж, словно стеклянное сердце церкви.
Он рухнул на мостовую, кровь смешалась с дождём, а цепи змеями вылетели за ним, унося меч Клейи. Сквозь боль он поднялся, перехватил оружие, теперь в каждой руке было по клинку — один тяжёлый, другой лёгкий, как тень.
— Ну, давай покончим с этим, — прохрипел он, сдерживая хриплое дыхание.
Клейя шагнула в дождь, её белые глаза сверкали, за её спиной вода взметнулась вверх, будто сама стихия отвечала на её ярость. Она рванулась вихрем, и в тот миг Авалон метнул ей её собственный меч. Она, движимая привычкой и памятью, инстинктивно потянулась к нему. Цепь срезала траекторию, вырвала оружие обратно — и в этот миг его клинок вонзился в её ребро, пройдя насквозь.
Клейя замерла. Кровь заструилась по её губам, дыхание сорвалось на хрип. Она попыталась ударить, но Авалон шагнул назад и резко, без колебаний, всадил её же оружие в её грудь. Рывок, разворот, скрытый клинок свистнул — и её ноги были отсечены, а тело упало на камни.
Клейя оперлась о собственный меч, насаживаясь на него ещё глубже. Её лицо не выражало ужаса — лишь усталое, странное спокойствие.
— Я так и знала… — её голос прозвучал почти с облегчением. — Давай. Убей меня.