А. Калина – Ефросинья (страница 6)

– Завтра, доченька, работать пойдем. Может, и на мясные щи заработаем.

Тамара непонимающе поморгала голубыми глазами, как у её отца и спросила:

– А на ситец для платья заработаю?

– Хорошо работать будешь-заработаешь.

Тамара улыбнулась, взяла мать за руку и потащила к столу:

– Убирай свои писульки!– крикнула она брату – Видишь, мама устала, накормить надо.

Степанида послушно села возле Фроси, которая листала какую то брошюру. Илья же не спеша убирал исписанные листы, недовольно пыхтя и косясь на мать.

– Ступай, ступай к своим коммунистам, – насмешливо сказала ему Тамара – Отец придет, я ему расскажу, как ты нам помогал. Даже дров принести для печки не смог.

Илья встал из-за стола и произнес:

– Не придет он.

Тамара махнула на него рукой:

– Ступай уже, на свою спектаклю.

– Спектакль, а не спектаклю, деревня. Между прочим, для таких, как ты его и показываем.

– Иди уже, городской. – Тамара замахнулась, было, ложкой на брата, но тут отозвалась мать.

– Не балуй. А ты, Илья, должен помогать сестрам. Семья всегда на первом месте. Так испокон веков было и будет.

Илья махнул на них рукой и быстро скрылся в сенях. Тамара села напротив матери, подперла рукой щеку и мечтательно сказала:

– Вот заработаю на ситец, такое платье сошью, что вся улица завидовать будет.

– Будет, будет… – отозвалась Фрося – Лишь бы горб не вырос от работы.

Степанида горько вздохнула, но решила промолчать, взяв кусочек хлеба, она ложкой зачерпнула постные щи и с удовольствием проглотила.

Глава 2.

Ноябрьский ветер трепал голые деревья за окном и выл как дикий зверь. Не давал он уснуть Ефросинье, да и стоны матери на соседней кровати не давали сомкнуть глаз. Степанида надорвалась у Семилюбова, вся спина болела и живот. Пригласили знахарку Малушу, та мазью намазала, настоем отпаивала, да только не помогало ничего. Фрося же еще в сентябре решилась устроиться в столовую посудомойщицей. Помог ей в этом Федор Кручин. С тех пор иногда она приносила из столовой остатки еды и это, хоть как то, давало надежду выжить в суровое время. Тамара же так и работала у Семилюбова. Платил он так, что порой о постных щах можно было мечтать, а уж про ситец на платье и думать нечего. Фрося уговаривала сестру бросить эту работу, но Баранов так запугал бедную девчонку, что та не соглашалась уходить.

– Ой, матушки мои. Сил моих нет, – стонала Степанида – Воды, Фроська, подай мне воды. В глотке все пересохло.

Фроська осторожно встала с постели, чтобы не разбудить Тому, прошла к ведру, где зачерпнув воды в ковш, подошла к матери, шлепая голыми ступнями по немытому деревянному полу. Та тихонько, со стоном, привстала и, сделав три глотка, отодвинула рукой ковш.

– Умру видимо, Фроська, на тебе все останется.

– Не умрешь, матушка, пройдет. – Фрося осторожно поставила ковш на стул, стоявший рядом с постелью матери.

– Ох, и богу не помолиться. Позор, то какой, лежа молитву читать…, – она снова застонала, закрыв глаза.

– А ты, матушка, без молитвы спать ложись, – поправляя скомканное одеяло на матери, произнесла Фрося, еле сдерживая нахлынувшие слезы.

– Да как же без молитвы? Не крещенная я, что ли? И откуда вы у меня такие нехристи выросли.

Степанида еще постонала, а потом стала тихо молиться, плача и иногда громко всхлипывая, как будто вот-вот перейдет сейчас на крик. Страшно в такие моменты было Фросе, хотелось сбежать куда подальше, где нет таких печалей и тревог. Как только она вернулась обратно в постель, сразу же прижалась к теплой спине сестры и так, не сомкнув глаз, пролежала до самого утра.

Не все это были напасти на семью Масловых. В сентябре издохла одна из коров, видимо наевшись несъедобной травы. Из двух, она была самая дойная и кормилица семьи, а та, что осталась, молока давала мало, да и хватало только, чтобы самим по кружке. У Глаши с мужем тоже все не ладилось. Не выдержав напора матери, Ефим стал побивать свою жену и повторять слова матери, что Ваня не его сын и грозился каждый раз выгнать из дому жену с ребенком. Глаша все терпела, как её всегда учили, не смела уходить, молчала и даже просила прощения за то, чего не свершала.

Тучи нависли над Масловыми. И казалось, что вот-вот грянет гром и станет еще хуже. В тот день Фрося с таким мерзким чувством шла в столовую, окутавшись в старый пуховый платок. Столовая для рабочих находилась возле фабрики в здании бывшего кафетерия, где до революции подавались пирожные, кофе и булочки разным интеллигентным гражданам. Теперь сюда приходил рабочий люд в грязной обуви, курил прямо в помещении и ел щи, кашу да запивал компотом.

Целый день Фрося работала без устали, думая о своей несчастной жизни, о том, как ей быть и как бороться со всеми выпавшими на долю её семьи несчастьями. В конце рабочего дня, она вышла в зал, чтобы забрать последние миски со стола в своем грязном заляпанном рабочем фартуке, как вдруг её кто-то окликнул:

– Фрося!

Она резко обернулась и увидела стоящего на пороге столовой невысокого человека в рабочей одежде. Волосы у него коротко пострижены, были они черные как смоль, а глаза горели ярким зеленым светом. Конечно, она узнала его, это был тот самый Лёша.

– Здравствуй, – неуверенно отозвалась Фрося, смотря на молодого парня удивленными глазами.

– А я уже весь месяц хожу в вашу столовую. Увидел тебя и сразу узнал. Только подойти боялся. Не прогонишь?– он мял в руках свою коричневую фуражку и смотрел ей прямо в глаза в ожидании ответа.

Фрося поставила обратно, державшие все это время миски в руках, на стол. Вытерев руки об фартук, она ответила:

– Значит, на фабрике работаешь?

– Работаю. Подожду тебя?– он сел за стол на лавку и положил на свою фуражку к себе на колени.

– Ну, подожди. Только заведующая будет ругаться. Закрыты мы ведь уже, – смущено ответила Фрося.

Лёша тут же встал из-за стола, одел обратно фуражку на голову и, улыбнувшись, сказал:

– Ничего, я у входа тебя подожду, – и медленно вышел из столовой, оставив Фросю наедине с её мыслями и грязными немытыми мисками.

Недолго ждал её Лёша на холодном ноябрьском ветру, даже не успел продрогнуть, как следует. Фрося выскочила из здания столовой как ошпаренная и, пролетев мимо его, быстро пошла вперед. Потом резко обернулась и крикнула:

– Ну чего стоишь? Идем, кавалер!

Обрадовавшись, Лёша быстрым шагом догнал её и, взяв под руки, сказал:

– До дому тебя провожу. Согласна?

– Согласна, – смущенно ответила Фрося.

Они шли, молча, по неосвещенным и грязным от грязи и мусора улицам. Редкие прохожие, не глядя, обходили пару стороной, а остальной ненадежный люд куда то сегодня попрятался, видимо прячась от холода и ветра в своих ночлежках. Уже выйдя на улицу, где стоял Фросин дом, Лёша, не выдержав тишины, спросил:

– Фрося, я могу провожать тебя каждый день до дому?

Фрося смутилась, на её лице мило заплясали багровые пятна:

– Конечно можно. А ты сам, где живешь?

– Койку в бараке снимаю. Обещают скоро общежитие открыть для рабочих.

Фрося замедлила шаг и посмотрела украдкой на него.

– Что? Страшный? – заметив её взгляд, насмешливо спросил он.

– Нет, что ты!– она отвернулась – Придумаешь!

– У меня мама цыганкой была, поэтому я такой смуглый, – не дожидавшись её вопроса, ответил Лёша.

– А отец?– с интересом спросила Фрося и тут же, застыдившись своего любопытства, отвела в сторону глаза.

– Русский. Работал на заводе. Умер перед германской. И мама умерла. Дед в прошлую зиму тоже умер. Вот я и пошел скитаться. Завод в нашем поселке был один, но он теперь разрушен, весь до последнего кирпичика. Работы там нет, остался только тиф и дизентерия.

Фрося поежилась от налетевшего внезапно ветра. Впереди уже показался её дом, где в двух окнах горел свет. Она горько вздохнула от мысли, что её ждет там и остановилась:

– Я дальше сама дойду.

– Что же вдруг случилось? Я что-то неприятное сказал?– он в недоумении смотрел на Фросю, взяв её за руку.

– Матушка у меня больная. Если сестра или брат ей расскажут, что с кавалером под ручку шла, совсем плохо ей станет.

– Вот что. Ты тогда иди, а я тут подожду.

– Зачем же?– удивилась Фрося.

– Подожду, пока домой зайдешь. Мне так спокойнее будет, – и улыбнулся – Ну ты иди, а то еще заболеешь на таком ветру.