А. Фонд – Муля, не нервируй… (страница 20)
— Что-то случилось? — не выдержал я.
— Это же Жасминов! — ошеломлённо выдохнула Зина и посмотрела на меня круглыми блестящими от восторга глазами, — Орфей Жасминов!
— И что? — не понял я.
— Ты его знаешь! — это был не вопрос, а утверждение.
— Ну да, — равнодушно кивнул я, рассматривая кофе, — соседи мы с ним, по коммуналке…
В общем, все мы рано или поздно совершаем непоправимые жизненные ошибки. Они ещё называются — роковые ошибки. Которые потом вылазят нам боком. Но в тот момент я не придал этому никакого значения.
А зря…
Когда я вернулся домой, держа в руке авоську с хлебом, колбасой и сыром, а второй любовно прижимая к груди новенький блестящий примус, в квартире был локальный апокалипсис. Орали на кухне. Причём орали так, что аж стёкла дрожали.
Пока меня не увидели и не втянули, я тихонечко прошмыгнул в свою комнату. Установил примус на почётное место на столе (пока так, а дальше что-то более приемлемое придумаю), переоделся и начал думать, чем бы его эдаким заняться, чтобы скоротать этот скучный вечер.
Телевизора у Мули не было, да и спектр программ вряд ли бы меня удовлетворил. Поужинал я в столовой возле магазина (спасибо Зине, отвела), так что есть не хотелось. Спать тоже вроде как было ещё рановато. Оставалось сидеть и пялиться в окно. Но там темнело и рассматривать особо было нечего (да и днём, кроме старых дощатых сараев в два этажа и ржавой сетки, рассматривать было нечего).
Я глянул в шкафу — из книжек у Мули был только томик стихов о Родине, школьная хрестоматия для внеклассного чтения по литературе за девятый класс и потрёпанная брошюрка о профилактике брюшного тифа.
Мда, а Муля у нас, оказывается, тот ещё читатель. Вот интересно, чем он обычно по вечерам тут занимался?
Моему, перегруженному информацией, мозгу жителя двадцать первого века, было скучно просто так сидеть в комнате, и я решил сходить на кухню. Всё равно мусор пора бы уже вынести. Заодно и посмотрю, что за война там происходит.
А на кухне была жара, как в пустыне Намиб в августовский полдень. Не в буквальном смысле слова, а образно, конечно же. Сцепились, как обычно, Варвара Ложкина и Белла. На сейчас к ним добавилась незнакомая мне пожилая женщина. Путём нехитрых вычислений, я сообразил, что это, очевидно, тёща Григория из деревни уже приехала и наводит теперь тут порядок.
А ситуация на кухне, тем временем, всё накалялась.
— Дура! — не своим голосом орала Белла.
— Сама дура! — в ответ кричала ей теща Григория. — От дуры слышу!
— Козлиха уродская! — надрывалась Ложкина, размахивая лопатоообразными руками. — Ослиха вифлеемская!
— Здравствуйте, товарищи женщины! — вежливо поздоровался я, зайдя на кухню.
Дамы на секунду утихли, а потом дружно развернулись ко мне:
— Вот он! — заверещала Ложкина, некрасиво тыкая указательным пальцем с жёлтым обгрызенным ногтем на меня. — Это он всё придумал! Муля вифлеемский!
— А вот на тебе, Муля, раз так! Выкуси! — тёща Григория подскочила ко мне и сунула мне фигу прямо в лицо. Немного подумала, и сунула ещё и вторую.
Она была ещё не сильно старая, лет эдак чуть за шестьдесят, с хвостиком. Но это не старая по меркам моего мира. А вот для этого времени она даже сама себе казалась древней старухой. Тяжелая работа в деревне, годы лишений во время войны, стрессы — всё это наложило отпечаток на её внешность и внутренний мир. И выглядела она лет на восемьдесят. Если не больше. Впечатление усиливала одежда: тёмный «вдовий» платок, блёкло-серая глухая одежда.
— Что случилось, девушки? — не удержался я, — женихов делим?
Вместо того, чтобы разрядить обстановку, моя невинная шутка, только всё усугубила. На меня полился такой отборный поток брани, что прямо ой. Краем глаза я заметил Герасима, мудро забившегося в угол и старавшегося особо не отсвечивать.
— Так в чём суть проблемы? — наконец, рискнул спросить я, когда страсти чуть поутихли.
— График готовки на кухне меняем, — коротко проинформировала Белла и прикурила от конфорки.
— Иди на улицу кури, курва старая! — моментально заверещала тёща Григория. — Здесь ребёнок живёт, и он не должен дымом дышать!
— А когда твой зять курит, так чем ребёнок дышит? — парировала Белла и демонстративно выпустила той в лицо струю дыма.
— Ах ты ж, сучка! — взвилась тёща Григория и добавила несколько настолько непечатных эпитетов, что я понял, почему бедняга Григорий предпочёл неделю дежурить в ночную смену на заводе, лишь бы не ночевать дома.
— Сучка вифлеемская! — свирепо подтвердила Ложкина и для аргументации стукнула кулаком о кулак.
— Что за шум, а драки нету? — на кухню вышла Фаина Георгиевна и укоризненно посмотрела на разбушевавшихся женщин.
— Да мы это… разговариваем тут… — забормотала тёща Григория и торопливо ретировалась. Варвара Ложкина предпочла исчезнуть без слов, а Белла просто улыбнулась, кивнула и тоже ушла.
На кухне остались только мы и Герасим. Как я теперь уже сообразил, Герасим опять был пьян в хламину и, что здесь происходит, осознавал совсем смутно.
— Хорошо ему как, — кивнула Фаина Георгиевна на соседа с нескрываемой завистью. — Вот оно, истинное блаженство!
— «
— Евгений Боратынский. Золотой век русской поэзии, — вздохнула она, выбросила какой-то мусор в мусорное ведро и грустно добавила. — Золотое время давно ушло, Муля. А нам приходится жить здесь и сейчас. Иногда мне тоже хочется вот также напиться в хлам, лишь бы не смотреть на всё это,
— Так в чём проблема? — закинул удочку я, — у меня есть неплохой портвейн. И докторская колбаса. И хлеб. Вопрос только в хорошем собеседнике.
— Джентельменский набор, — с озорным видом усмехнулась она и грустно покачала головой.
— Всё, что нужно для полного счастья, — в тон ей ответил я и предложил, — так что прошу к нашему шалашу.
Фаина Георгиевна посмотрела на меня насмешливым взглядом, но, тем не менее, прошла в мою комнату и уселась за стол.
Я достал из шкафа портвейн и разлил его по хрустальным стаканам, которые вытащил из серванта, из мулиного резерва, порезал колбасу, сыр, хлеб и выставил всё на тарелках на стол.
— Прошу вас, Фаина Георгиевна! — я подсунул ей стакан с вином поближе.
— Ого! Да ты гедонист, Муля, — оценила хрусталь Фаина Георгиевна, поднесла стакан к лицу, посмотрела сквозь хрусталь на лампочку, понюхала портвейн, кивнула.
— «
— Гиппиус, — узнала Фаина Георгиевна и задумчиво пробормотала, — Зинаида Гиппиус. А ты изменился, Муля.
— Это всё тот носок. Он был волшебный, — сказал я, мы чокнулись и выпили просто так, без всякого тоста.
— А неплохо, — Фаина Георгиевна взяла с тарелки бутерброд и принялась медленно, со вкусом жевать. — Не португальский, конечно же, портвейн, но и так совсем неплохо. Вот и аппетит появился. Значит, живая. Пока ещё живая.
— Вы давно уже увековечили себя, Фаина Георгиевна, — сделал абсолютно правдивый комплемент я. — Так что живой вы останетесь навсегда. Люди будут вас помнить.
Фаина Георгиевна тяжко вздохнула и потянулась за вторым бутербродом. Я разлил портвейн по стаканам опять.
— Ну, и что из того? Что из того, что меня народ любит? Есть ли у меня счастье⁈ Нету! Я ведь социальная психопатка, понимаешь, Муля? — вздохнула она, когда мы опять чокнулись и выпили, — Эдакая комсомолка с веслом. Мне запросто можно памятник из бронзы отлить во весь рост, с веслом, в красных труселях и в пионэрском галстуке.
Она хохотнула собственной шутке, а мне стало грустно.
— Я прожила длинную и нелепую жизнь, Муля, — продолжила она, — Глупо так прожила. Кто, кроме моей Павлы Леонтьевны, хотел мне добра в театре? Кто мучился, когда я сидела без работы? Никому я не нужна, Муля. Все эти режиссёры… они снисходительны, они улыбаются, кивают, и даже аплодируют… но в душе они все ненавидят меня. Я всю жизнь бегала из театра в театр, искала, искала, но не находила. Хороших ролей мне никогда не давали. И это всё. Личная жизнь тоже не состоялась. Сейчас ролей тоже не дают, в театре застой… гнию заживо, Муля.
— Какие ваши годы, Фаина Георгиевна, — дипломатично ответил я.
— Да что ты понимаешь! — возмутилась она, — я уже такая старая, что помню ещё царя! Мне уже пятьдесят пять, Муля! И если мне иногда и дают сейчас роли в театре, то играю я там только старух. Только старух!
Я не стал ей рассказывать, что в моём времени женщины вполне ещё рожают и после пятидесяти, и старухами себя совсем не считают. Наоборот, танцуют, исповедуют ЗОЖ, путешествуют, заводят молодых любовников и живут себе полной жизнью в своё удовольствие.
Вслух сказал совсем другое:
— Но ведь можно же было добиваться ролей? Быть настойчивой. Если бы вы только захотели…
— Может и можно было, Муля. Но вот не хватало мне самой малости — подлости. Поэтому вот так всё получилось. Жизнь прошла, а я понимаю, что героиней мне не быть…
— Но ведь можно играть в театре…
— Да где же играть⁈ Кто мне что даст⁈ Ты пойми, Муля, сегодняшние театры — это идеологическая барахолка спектаклей… Клоака! Это уже давно не театр, это дачный сортир какой-то, с покосившейся дощатой дверкой, через которую видно каждую жопу! Кладбище несыгранных ролей! Все мои лучшие роли сыграли другие люди…