А. Фонд – Муля не нервируй… Книга 7 (страница 33)

Потом прошло какое-то количество лет, и я узнал, что старушка та благополучно переставилась, а Роман промотал всё состояние: половина ушло на судебные тяжбы с её родственниками, а остальную спустил на девок и на какие-то невнятные инвестиции. И что там с ним случилось дальше, мне уже это было не интересно, я просто перестал его судьбу отслеживать.

А сам, честно говоря, порадовался: Серёжка стал владельцем ряда заправочных станций, автомоек и автосервисов, ещё каких-то мастерских, хорошо поднялся, очень даже неплохо стал на ноги. Я тоже был один из самых популярных коучей. А на нашем фоне Роман, конечно, уже не смотрелся. И вот если бы мы остались дружить, то он бы просил бы у нас постоянно денег в долг, и чувствовал бы себя с нами неуютно. Поэтому, что не произошло — всё к лучшему.

Поэтому и сейчас, когда вот Миша, по сути, отвалился, и Рина Васильевна тоже сильно обиделась, и отношения на работе коллег испортились — я смотрел на всё это как на струпья, которые отлетают от больного участка тела, на котором отрастает новая нежная кожица. Будет день — будет пища, так говорят у нас в православии. Поэтому не стал даже заморачиваться.

Хотя дальше жизнь показала, что зря я так думал…

Но больше всего меня шокировал один визит.

Но буду по порядку. Я сидел дома и, помню, занимался тем, что мирно точил ножи. Дуся выдвинула передо мной такой ультиматум. Точить ножи я любил, но она считала, что я точу хуже, чем её знакомый Семёныч, который всегда приходил к нам во двор коммуналки и всем там точил ножи на специальном станочке. Поэтому она никогда меня к ножам и не допускала. Здесь же, на этой квартире так не получалось: Семёныч сюда не приходил. А таскать ножи на старый двор было накладно: потому что он приходил тогда, когда ему вздумается, и подловить его у Дуси никак не получалось, поэтому тупые ножи накопились, и она все-таки решила допустить меня до святая святых.

И вот я сидел и точил. И тут в дверь позвонили. Дуся взглянула на то, как я старательно этим занимаюсь, сказала:

— Сиди, Муля, продолжай, не отвлекайся, я сама открою, — и пошла открывать.

Через некоторое время она заглянула на кухню и лицо вытянулось от удивления.

— Муля, быстро иди сюда!

Я торопливо вышел в прихожую, и моё лицо тоже вытянулось от удивления.

Потому что в прихожей я обнаружил… синеглазку! Загадочную синеглазку.

— Здравствуйте, — сказал я, ошеломлённо глядя на неё.

Она смутилась, покраснела и пролепетала:

— Мне… ваш адрес дала… Белла… Извините, что я так нагрянула… что я пришла…

Она в конце совсем смутилась, сбилась и, ломая руки, вообще умолкла, не зная, что говорить дальше.

И тут Дуся сказала категорическим, не терпящим возражения голосом:

— Идите в гостиную и разговаривайте там, а я сейчас принесу чай. С булочками!

Ничего не оставалось, как последовать в гостиную.

— Присаживайтесь, — вежливо предложил я, гадая, с чем она пожаловала.

Синеглазка рухнула в кресло, а я пристроился напротив неё на стуле за журнальным столиком. Буквально через секунду, пока она собиралась с мыслями, в комнату величественно вошла Дуся, которая несла на подносе две чашки с чаем и блюдечко с булочками. Расставив всё на столе, она села на диван. Судя по её монументально-несокрушимому виду, никуда уходить она не собиралась и сдвинуть её с места не сможет даже бульдозер.

— Что случилось, Нина? — тихо спросил я, для того чтобы помочь девушке собраться с мыслями.

Она ещё пуще покраснела и, сбиваясь после каждого слова, начала рассказывать:

— У меня… извините, что я к вам обращаюсь, Муля, но другого выхода у меня больше нет. Такие проблемы, что мы их сами не решим…

— Говорите, Нина. Я вас слушаю.

— Белла сказала, что вы можете помочь! Я понимаю, что вы не должны…

Но она опять сбилась и умоляюще посмотрела на меня.

— Нина, — сказал я, — как я смогу вам помочь, если я до сих пор так и не понял, в чём заключается ваша проблема? Выпейте чаю и изложите, пожалуйста, свою проблему.

Нина вдруг зарыдала, уткнув лицо в ладони, плечи её содрогались.

Дуся моментально подхватилась, обожгла меня укоризненным взглядом и унеслась из комнаты. Я растерянно сидел и не знал, что делать и как себя вести — женские слезы это последнее, что я могу воспринимать. Я так растерялся, что не знаю, чем бы это всё закончилось, но тут Дуся влетела обратно, и в одной руке у неё была начатая бутылка коньяка, а в другой — рюмка. Она щедро плеснула коньяк почти до самых краёв и протянула Нине:

— Пей! — велела она.

Нина всхлипнула и взяла рюмочку дрожащей рукой. Обнаружив, что там спиртное, она удивлённо посмотрела на Дусю.

— Я… я н-н-не п-п-пью…

— Пей! — велела Дуся грозным голосом. — Это как лекарство. Быстро пей, залпом!

Нина не стала с ней спорить и хлопнула рюмку коньяка. Дуся моментально подсунула ей яблочко, которое, словно фокусник, вытащила из кармана халата. Нина схватила его, но тут скривилась, закашлялась и быстро запила горячим чаем.

Я подумал, что сейчас её точно развезёт. Чтобы дать ей немного прийти в себя, спросил у Дуси:

— Дуся, а почему ты взяла коньяк, а не бурбон? Я же из Югославии привёз хороший бурбон.

— Ой, да ну его к чертям, бурбон этот твой, — проворчала Дуся. — Я его пробовала — шмурдяк шмурдяком, наш самогон и того лучше.

Нина слабо улыбнулась. Коньяк подействовал, да ещё запитый горячим чаем, и она явно начала расслабляться. Я посмотрел на неё и сказал:

— А теперь рассказывайте.

Она опять вздохнула и начала рассказывать.

От её рассказа у меня глаза полезли на лоб, по-моему, у Дуси тоже.

В общем, ситуация оказалась такова. Вот эти странные соседи, Августа и Василий, были потому странными, что они были немцами, этническими, поволжскими немцами. По сути, после войны к немцам отношение было, мягко говоря, не очень восторженное, причём даже к тем, которые поколениями жили у нас, и к Германии вообще никакого отношения давно уже не имели. Но была война. И вот и сидеть бы им сейчас тихо где-нибудь за Уралом, не поднимать головы и не высовываться, но…

Но у них случилась такая ситуация, что сын Августы и Василия, и заодно муж Нины, очень сильно заболел — онкология. И его пришлось везти аж в Москву. И всё это время он лежал в больнице. Поэтому они и были вот такие пугливые — всего опасались, старались не контактировать с людьми, постоянно исчезали. Это они бегали в больницу и по очереди дежурили там. Нина специально даже поступила в какое-то ПТУ, чтобы дали комнату в общежитии, и чтобы ей было где проживать, а Василию и Августе кто-то из знакомых (тоже не очень честным путём) дал эту комнату. Временно. И поэтому они там жили на птичьих правах и всего боялись.

А самая первая пьянка и шум у них были, когда первые результаты после химиотерапии были положительными, — это они так обрадовались и отпраздновали. А потом, когда всё опять ухудшилось, они снова стали бледными тенями.

Так рассказывала Нина.

Я слушал, и мне было их очень жалко. И с другой стороны, она мне нравилась как женщина, но я ещё тогда сразу понял, что у нас ничего не получится.

— Муля, я вас очень прошу, ему нужно лекарство, — и она протянула листочек, на котором было написано название. — Но его достать у нас невозможно. А у вас, Белла говорила, есть связи за границей. Они его производят вроде как в Чехословакии. Можно ли как-то попробовать его достать и перевести? Мы очень надеемся, что, может быть, хоть оно поможет…

Она опять зарыдала.

— Я постараюсь вам помочь, — пообещал я. — Не говорю, что стопроцентно получится, но сегодня же… нет, сегодня уже поздно. Завтра же с утра я свяжусь с Йоже Гале. Попробуем это дело как-то провернуть. Но гарантий я дать не могу, сами понимаете.

Синеглазка обрадовалась и бросилась ко мне на шею обниматься.

Когда она ушла, Дуся вытерла слёзы на глазах и жалостливо вздохнула:

— Бедные люди.

Я был с ню согласен.

Но вот, что они делали в туалете, и что это за вещества — я спросить забыл.

Маша родила в конце месяца.

До этого момента я дважды приходил к ней в коммуналку, мы много разговаривали. Что интересно, Маша действительно изменилась — она больше не пыталась давить на меня и что-то требовать. Мы просто разговаривали обо всём: о разных бытовых делах, о том, что творится на Кубе, о развитии химии, о перспективах нашего советского кинематографа. Она много читала и живо интересовалась разными литературными жанрами, поэтому разговаривать с ней было довольно интересно.

Я заходил туда, потому что, ну, во-первых, она мне была как бы не совсем чужая — в плане, что всё-таки какое-то время она была женой Мулиного отчима. Во-вторых, меня просил Модест Фёдорович, чтобы я за ней присмотрел. Поэтому я заходил. Насколько я понимаю, ей было со мной тоже интересно общаться, потому что девушка она была неглупая, довольно начитанная, продвинутая, а в коммуналке ну с кем ей ещё общаться? С новыми соседями или с Беллой? Поэтому наши посиделки были довольно интересные, хоть и непродолжительные.

И тут через какое-то время, я как раз вернулся домой с работы, и из кухни вылетела Дуся и радостно воскликнула:

— Маша родила! Девочку!

Я обрадовался, начал расспрашивать. Дуся сказала, что она сходила туда, в роддом, и даже посмотрела на девочку в окно. Вот только с Машей пока разговаривать не дают, но она написала ей записку и через знакомую санитарку передала. Маша дала ответ.