А. Фонд – Муля, не нервируй… Книга 3 (страница 53)
— Ну что там у нас? — с улыбкой спросил я их, когда вошел в комнату Беллы.
— Да вот, что смогли, то написали, — со смущённой улыбкой сказала Рина и протянула мне стопку исписанной бумаги.
Фаина Георгиевна, Муза и Белла захихикали и переглянулись.
Я взглянул, и мои глаза полезли на лоб!
Глава 26
Но прочитать я, увы, не успел. Прибежала Дуся с запиской от Мулиного отчима.
— Он аж с лица спал! — посетовала она, заламывая руки.
У меня душа в пятки ушла:
— Что-то с Машей? С ребёнком?
— Нет, славатебегосподи! — мелко перекрестилась Дуся. — Закрылся в кабинете и всё что-то пишет, пишет. Даже ужинать не стал. И с Машенькой не разговаривает. А когда она постучалась, он так рявкнул, что она даже потом плакала. А разве ж так можно?
Я развернул листочек. Там, чётким почерком Модеста Фёдоровича было написано:
И всё. Больше ни слова.
— Он что-то просил тебя передать? — спросил я Дусю.
Но та, расстроенная, только крутила головой. Ничего путного от неё добиться было невозможно.
Я извинился перед дамами. Они, разочарованные, спорить не стали, видели, что не до того, и ушли. Хотя Рина Зелёная вроде как обиделась, остальные-то к моим закидонам привыкли уже. Но я клятвенно пообещал, что всё изучу, соберу их, и мы продолжим обсуждение.
Это ночь я почти не спал от переживаний. Кроме того, работал.
Учёный совет назначили на раннее утро. Я, как штык, был вовремя у дверей Института.
— Сюда, — тихо сказал Модест Фёдорович и провёл меня в правую часть помещения.
Я присмотрелся к Мулиному отчиму. Он был бледен, под глазами залегли тёмные тени. Но при этом он был собран и серьёзен, как никогда.
Я не стал спрашивать, зачем он вызвал меня. Видно же было, что ему нужна поддержка. Пусть и моральная.
— Ты как? — также тихо спросил его я.
— Да ничего, — попытался усмехнуться он. Видимо, мой взгляд был более, чем красноречив, потому что он пояснил, — я просто не спал этой ночью, Муля. Доклад готовил. Всё хорошо.
Ну, раз доклад, значит, не всё так печально. Зная Мулиного отчима, я уверен, что какой-то козырь в рукаве он припрятал.
Но при этом я заметил, как Модест Фёдорович бросил взгляд на дверь зала, и тревожная складочка прочертила его лоб.
Зал заседаний, где сейчас будет проходить Учёный совет, был расположен совсем в другом крыле, не там, где я в прошлый раз защищал Машеньку. В отличие от того зала, это было мрачное помещение гораздо больших размеров, насквозь пропитанное запахом пыльных книг и плесени. А ещё здесь было сыровато и потому холодно. Во всяком случае, я сразу продрог и всё никак не мог согреться. Сам же зал напоминал амфитеатр: ряды дубовых скамей, портрет Сталина в золочёной раме над президиумом и тяжёлые бордовые шторы, скупо пропускающие свет. Электрические лампочки находились где-то высоко-высоко и освещения особо не добавляли.
Заседание должно начаться через пятнадцать минут, но казалось, весь коллектив Института собрался здесь уже давно. Часть была одета обычно, часть — в белых халатах. Все галдели, шумели, правда, галдели и шумели интеллигентно, но всё равно в общем шуме понять что-либо было невозможно. Издалека я увидал Зинаиду Валерьяновну. Она была серьёзна, сердито поджимала губы и периодически хваталась за сердце, когда думала, что никто этого не видит.
Попов демонстративно занял центральное место в первом ряду. В отличие от прошлого раза, он был щегольски одет: в новом костюме, при галстуке, в белой рубашке. Он перешёптывался с Учёным секретарём, явно готовясь к чему-то.
Я оглянулся: Модест Фёдорович, сидевший рядом со мной, нервно перебирал папку с документами, что-то искал.
Внезапно шум утих. Словно звук резко выключили.
Я сначала даже не понял, но потом увидел, как в зал чинно вошел седовласый представительный мужчина. Он кивнул присутствующим и занял место в президиуме. Там уже сидела тощая женщина с крючковатым носом, в роговых очках а-ля Шапокляк и с цепким взглядом рентгенолога. Ученый секретарь, тщедушный мужичок, который разговаривал с Поповым, торопливо метнулся туда же и пристроился сбоку.
— Уважаемые коллеги, — председатель совета, осмотрел присутствующих (хотя правильнее будет сказать «придавил всех взглядом»), — сегодня на повестке заседания Учёного совета сразу три вопроса. Первый — доклад профессора Лозовицкого
В этом месте зал ахнул, и все взгляды скрестились на Попове.
А тот расцвёл улыбкой. Это был миг его триумфа.
И хотя никаких слов не было ещё сказано, но все вокруг всё поняли.
Я взглянул на Мулиного отчима. Он был белее снега и при этом не сводил пристального взгляда с дверей.
Председатель дал пару мгновений Попову насладиться триумфом и продолжил:
— Итак, приглашается Виталий Павлович. Регламент — сорок минут. И очень попрошу, Виталий Павлович, не затягивайте с докладом, а то времени на вопросы не останется.
Меня аж передёрнуло. Я как представил, что придётся сорок минут всю эту галиматью слушать. А потом ещё вопросы.
Я даже бросил укоризненный взгляд на Мулиного отчима, но тот то читал какую-то бумажку, то поглядывал на дверь, и ни на что другое внимания не обращал.
Тем временем профессор Лозовицкий вышел, прокашлялся и хорошо поставленным нудным голосом начал:
— Товарищи! Это исследование было предпринято нами в связи с работой по получению стиролов на основе диарилэтанов!
Народ в зале одобрительно загудел, кто-то даже похлопал, правда вяленько.
— Уважаемые коллеги! Я утверждаю, что если каталитический крекинг несимметричного дифенилэтана-дитолилэтана приводит к образованию ароматического углеводорода и соответствующего стирола, то крекинг этилидендиизопропилбензола должен представлять более сложное явление…
Я понял, что у меня сейчас начнётся истерика.
Ну ладно, была, не была.
Хорошо, что я подготовился к любым неожиданностям.
Я мысленно усмехнулся и вытащил тетрадку со сценарием, что дала мне вчера Рина Зелёная.
И так я зачитался, что пропустил почти весь первый вопрос. Отвлёкся лишь, когда профессор сцепился с какой-то старушкой, и с криками и угрозами начал ей доказывать, что альфа-метилстирол при крекинге изопропила не образуется. Старушка, чертыхаясь, напрыгнула на него, потрясая сморщенными кулачками, и явно быть профессору битым, но подоспели коллеги, успели разнять. Правда при этом они разделились на два лагеря и гневно переругивались друг с дружкой. Особенно лютовала банда яростной старушки. Остаток доклада вышел скомканным.
Председателю Учёного совета пришлось долго привлекать разбушевавшихся коллег к порядку.
Я понял, что Учёный совет будет нынче жарким.
К моему огромному облегчению, второй вопрос, в связи с тем, что скотина Лозовицкий перебрал регламент, председатель Учёного совета зачитал сам. Кратко. Просто сообщил, что монография вышла, и все желающие могут ознакомиться в библиотеке.
Все явно обрадовались и даже похлопали, правда невнимательно. Потому что ожидали последнего вопроса.
Даже я, если честно, похлопал. От облегчения.
Я взглянул влево — Попов сидел с победной улыбкой. Час его триумфа наступил.
— Итак, товарищи! Переходим к вопросу о выдвижении кандидатуры товарища Попова для присвоения ему звания «Заслуженный деятель науки» и выдвижения на Сталинскую премию за новаторскую разработку метода синтеза вермикулитовых соединений. Прошу вас!
Модест Фёдорович, уже не пряча тревожный взгляд, не отрываясь, пристально смотрел на дверь.
Попов, не скрывая ликующей улыбки, поднялся к трибуне. Он был счастлив.
И тут дверь скрипнула — я повернул голову: в зал тихо, почти на цыпочках, вошел Фёдор Фёдорович. Под мышкой он нёс пухлую папку. В нарушение всех приличий, он прошел через весь зал, игнорируя недоумённые и возмущённые взгляды учёных, и сел рядом с Мулиным отчимом.
Они переглянулись, и папка тут же перекочевала в руки Модеста Фёдоровича.
Тем временем Попов делал доклад. Он был краток и напыщен: бесконечное упоминание «передовых идей», «трудового коллектива» и даже намёк на «поддержку Партии». Зал аплодировал сдержанно — многие знали о скверном характере Попова, и возражать не решались.
— Благодарю, — важно кивнул Попов, уже поворачиваясь к своему месту, но председатель поднял руку:
— Есть вопросы по кандидатуре докладчика? Или к самому докладу?
Все молчали.
И тут, в звенящей тишине встал Модест Фёдорович. В зале замерли — и его тихий, чуть хрипловатый голос, прозвучал как гром: