А. Фонд – Конторщица-5 (страница 21)

Римма Марковна задумалась и тихо вышла из комнаты. Даже грязную чашку из-под киселя на столе забыла.

Я же вздохнула спокойно – теперь уж точно она от меня со своими интригами о моём замужестве отстанет. Ну а что? Клин клином вышибают.

Хотя на самом деле я желала ей счастья, и, хотя привыкла уже к её помощи, но была бы только рада, если бы она нашла себе такого же вредноватого дедка для походов в театр.

– Что значит «Всё так и есть»?! Это что такое?! – заверещал Колодный и от возмущения даже его лысина покраснела.

Он раздосадовано крутил туда-сюда листок бумаги с объяснительной, и не мог поверить, что действительно видит то, что видит.

Да, я вчера весь вечер просидела над написанием объяснительной, перебрала множество вариантов: от подробного описания, какая мать Лидочки деспотичная тиранка и ханжа с мелкособственническими инстинктами до живописания ее нравственности и истории реального происхождения Лидочки. Но по мере написания мне становилось противно. Всё было не то.

В результате я решила, что пусть увольняют, значит, пора ехать жить в Кисловодск, и написала вот так, в трёх словах: «Всё так и есть».

И пусть как хотят, так и понимают это.

– Что вы себе позволяете, Лидия Степановна?! – тем временем гремел секретарь парткома. – Вам было сказано написать объяснительную с подробным описанием ответов на все претензии матери! А вы что мне здесь написали? Что, я вас спрашиваю?!

– Объяснительную, – тихо сказала я. – Там же в заголовке написано.

– Я вижу, что написано в заголовке! – завизжал Колодный, – да вы издеваетесь?!

– Нет.

– Иван Аркадьевич! – схватился за голову Колодный, – вы посмотрите на это!

В комнате заседали сам Колодный и Иван Аркадьевич. Карягин очень переживал всю эту ситуацию и, хоть партком был независимой ячейкой и мог вызывать на ковёр хоть и самого директора, настоял на том, чтобы присутствовать на первом этапе расследования.

Когда секретарь парткома в гневе швырнул листок ему, он развернул и заглянул в текст:

– Лидия, действительно, что это? – нахмурился он. – Ты же должна была объяснить всё, а не ёрничать.

– Я не ёрничаю, Иван Аркадьевич, – сказала я и добавила, – понимаете, она – моя мать. Какая ни есть, но – мать. И я не хочу, чтобы в глазах товарищей по партии моя мать выглядела нелицеприятно. Лучше пусть меня судят. Я готова принять любое наказание. А мать – не трогайте! Не позволю!

Я покаянно склонила голову. Воцарилась тишина, лишь шуршала бумага – это секретарша стенографировала всё в протокол заседания.

Иван Аркадьевич как-то странно посмотрел на меня.

– Лидия Степановна, подождите нас за дверью, – хрипло сказал Колодный.

Я вышла в коридор и прислонилась пылающим лбом к прохладной стенке. Видимо, таки перенервничала. Сама не пойму.

О чём они спорили, я не слышала. Но, судя по повышенным голосам за дверью, разговор был отнюдь не простой.

Меня продержали в коридоре достаточно долго. Я уже аж устала стоять. Примерно через полчаса меня пригласили обратно.

– Лидия Степановна! – прокашлявшись, сообщил Колодный, – на основании докладной записки от вашей матери, гражданки Скобелевой, и информации об инциденте, полученной от вас в объяснительной записке, всесторонне изучив все обстоятельства этого дела, включая вашу положительную характеристику и поручительство от дирекции предприятия. Кроме того, звонил главный редактор нашей городской газеты и тоже дал вам положительную характеристику. В виду всего вышеизложенного, комитет КПСС нашего депо постановил о дисциплинарном наказании в виде устного замечания без занесения в личное дело, с условием, чтобы вы помирились с матерью. Срок вам – две недели.

Я мельком посмотрела на Ивана Аркадьевича. Вид у него был явно довольный.

Я зашла в небольшое кафе-«стекляшку» с неоригинальным названием «Прибой», которое находилось недалеко от депо «Монорельс». После всех этих потрясений банально решила взять тридцатиминутную паузу и побаловать себя вкусненьким.

В рабочее время посетителей в кафешке не было, если не считать полную женщину пенсионного возраста, которая с умилением смотрела как ее внук, малыш лет пяти, с аппетитом ест пирожное.

Я заказала три шарика мороженного «Пломбир», в вазочке, с сиропом и шоколадной стружкой, и стакан лимонада «Колокольчик».

Оплатив заказ, я устроилась за самым крайним столиком. От общего зала меня отделяла большая стереоколонка.

Смакуя сладкую молочно-шоколадную льдистость, я на какой-то миг совершенно выпала из реальности. Не знаю, как долго я познавала нирвану, но обратно в наш мир меня вернули голоса. Говорили явно на повышенных тонах. Но меня зацепил не шум, а то, что было упомянуто моё имя.

– А я тебе говорю! Это Горшкова! – возмущался женский голос, – этой выскочке всё сходит с рук!

– Успокойся, – пытался уговорить её мужской голос.

– Не могу успокоиться! Вот почему одним – всё, а другим – ничего! Пашешь, пашешь и ничего. А эта дрянь только появилась, и уже в кресле зама сидит! Без образования! И квартиры у неё! Говорят, аж четыре!

– Две.

– Да пусть даже две! А мы в двух комнатушках впятером ютимся! Уже который год!

– Успокойся, – повторил мужчина.

– Вот как её без образования на такую должность взяли?! А я, между прочим, МГУ закончила! Два курса! Потом, правда, перевелась к нам на заочный, когда Серёжку рожать пришлось. Но тем не менее! И я сижу простой служащей! А она только поступила недавно! У неё же то ли какой-то техникум, то ли вообще ПТУ! И она – зам! С личным кабинетом и секретаршей! Вот как так?

– Значит она сумела понравиться…

– А я, значит, не нравлюсь, да?

– Ну, ты – женщина порядочная, всего добиваешься честным трудом. А оно видишь вон как бывает…

– Ты хочешь сказать, что она…?

– Ну а как бы она ещё стала замом? – проворчал мужской голос с нотками злобной зависти.

– Думаешь, спит с Карягиным? – продолжала докапываться женщина.

– Ну а как бы она такой карьерный рывок сделала?

– Ну он же старый, фу!

– Это тебе фу. А этой мразоте лишь бы повыше вскарабкаться. Вот увидишь, она и его скоро подвинет!

– Не зря даже родная мать на неё жалуется в партком.

– Но ей ничего не было.

– Как не было?

– А вот так! Отпустили её, представляешь? Даже без взыскания. Видимо и Колодному понравиться сумела, – злорадно сказал мужской голос.

Меня этот разговор начал изрядно подбешивать. По голосам я уже почти догадалась, кто это. Поэтому, прихватив вазочку с чуть подтаявшим мороженным, я вышла из-за колонки и подошла к соседнему столику:

– Добрый день, коллеги, – мило проворковала я с лучезарной улыбкой, – слышу, вы тут обо мне говорите…

Глава 11

– Л-Лида…? – просипел товарищ Иванов.

– Просто Лида, – поправила его я с милой улыбкой голодной барракуды. – Сижу такая, никого не трогаю, починяю примус… в смысле, кушаю мороженку. И тут – бац! – обо мне забеспокоились! Так вот она я! Могу подробно ответить на все интересующие вопросы.

– Ты подслушиваешь! – взвизгнула Тоня.

А это была именно она, Тоня Звягинцева, девушка с забавной чёлкой, бывшая лучшая подруга Лидочки Горшковой, которая оказалась вот таким вот… человеком.

– Ну что ты так мелко обо мне думаешь, – поморщилась я, – Я – личность знаменитая, так что оценивай мои действия более масштабно. Не подслушиваю, а целенаправленно шпионю за тобой, Тоня. Разве не понятно? Ведь всем в этом мире, включая и меня, есть дело до того, какой салат Тоня сегодня ела и что Тоня думает о Лиде Горшковой!

Лицо Тони перекосило. В руках я держала вазочку с чуть подтаявшим мороженым. По всем законам жанра я должна была сейчас вывалить содержимое вазочки на голову товарища Иванова или Тони, но было откровенно жаль мороженного. Я не удержалась и торопливо закинула в рот несколько ложечек.

– А мороженное здесь вкусное, – сказала я, ставя полупустую вазочку на столик перед обалдевшими коллегами, – Рекомендую.

Я вышла из кафешки, не слушая возмущенные возгласы за спиной.

На душе было досадно.

Чтобы «смыть» неприятное ощущение, которое не покидало меня остаток рабочего дня, сразу по возвращению домой я потащила Римму Марковну на шопинг.

Вредная старушка сперва упиралась, но я строго сказала:

– Шуба сама себя не купит!