А. Фонд – Конторщица-3 (страница 52)

— Не знаю, — расстроенно нахмурившись, призналась я, — боюсь, наверное. Вдруг найдут что-нибудь у меня. И тогда рухнет всё — и моя работа, и опекунство над Светкой и Риммой Марковной.

— Так, — сурово молвила Сима Васильевна и побарабанила пальцами по столу, — какой там у тебя диагноз был?

Я растерянно пожала плечами.

— Что, вообще не помнишь?

— Плохо помню, — покаялась я, в душе коря себя за то, что за весь год не прояснила этот важный вопрос (да я много не прояснила ещё вопросов этих, и важных, и не очень важных).

— А всё-таки? Давай, постарайся припомнить хоть что-нибудь.

— Ну, Элеонора Рудольфовна вроде говорила, что шизофрения у меня была.

— Если это так, то плохо, — нахмурилась Сима Васильевна. — Очень плохо. Хотя верить твоей бывшей свекрови — себе дороже. Тем более она могла точно не знать. Нет, я не думаю, что шизофрения. Если бы это было так, ты бы уже давно стояла на учёте в ПНД. У нас с этим строго.

Я растерянно пожала плечами — чего не знаю, того не знаю.

— Так. А давай-ка поступим так, — Сима Васильевна взяла телефонную трубку и покрутила диск.

Пошли гудки. Наконец, с той стороны провода отозвались.

— Алё! — сказала она сухо. — Фёдор Игнатович? Да! Сима Васильевна беспокоит… и я вас рада… Как это почему?... Ну да… нет… нет… Да подожди ты! Слушай, глянь карточку Горшковой. Ага… да, диктую… Горшкова Лидия Степановна… тысяча девятьсот пятьдесят первого года рождения… Что? Нет такой? Да не может этого быть! Смотри хорошо!

— Может я там была под девичьей фамилией? — тихо подсказала я, — Скобелева.

— Фёдор Игнатович! — сказала Сима Васильевна, — а глянь-ка ты фамилию Скобелева! Что? Да, также… Лидия Степановна… тысяча девятьсот пятьдесят первого года рождения…

— Место рождения у тебя где? — прикрыв трубку ладонью спросила она.

— Деревня Красный Маяк, — тихо ответила я.

— Фёдор Игнатович! — повторила за мной Сима Васильевна, — смотри, на той полке, где деревня Красный Маяк. Нашёл?

В трубке затрещало и забулькало.

— Вот и ладненько, диктуй… — обрадованно сказала она, взяла ручку и принялась черкать что-то на листочке, — да помедленнее, записываю же! Ага… ага… да… повтори ещё раз последнее слово и шифр… ага! Вот, значит как! Ну спасибо тебе, Фёдор Игнатович! Сочтёмся. До свидания!

От напряжения я аж забыла, как дышать, и вдохнула воздух только тогда, когда совсем уж начала задыхаться. Сима Васильевна посмотрела на меня понимающими глазами и сказала:

— Успокойся, Лидия. Не надо себя накручивать. Ничего там страшного…

— Я дважды там лечилась! — не согласилась я, нервно теребя ручку сумочки.

— Да, всё так. Но диагноз у тебя ерундовый — 308.

— Что 308? — совсем перепугалась я.

— Как бы тебе понятнее объяснить? 308 — это шифр заболевания по МКБ-9.

— И что? — забеспокоилась я, — а можно перевести на народный язык? Это не шизофрения, да?

— В переводе — «острая реакция на стресс», — сухо улыбнулась Сима Васильевна. — Тебя вообще могли там долго не держать, или вообще не держать, так, пару успокоительных укольчиков сделали бы и хватит.

— А почему я тогда там так долго была? — удивилась я.

— Насколько я понимаю, у тебя было довольно неординарное расстройство, какие-то фантазии, вытеснившие реальные переживания, и профессор Вайсфельд заинтересовался. Его-то хоть ты помнишь? Вайсфельд Яков Давидович, наша знаменитость. Профессор мирового уровня, между прочем.

— Помню, — вздохнула я, — он меня недавно встретил и хотел дальше на опыты изучать. Для своего аспиранта Каценеленбогена. Александр вроде, если не перепутала.

— Не перепутала, — улыбнулась Сима Васильевна, — Саша уже успешно защитил кандидатскую и его сейчас пригласили в Москву. Он там в Московском НИИ психиатрии сейчас изучает фундаментальные закономерности патоморфоза психических заболеваний. Докторскую пишет. Вот как далеко пошел!

— То есть его сейчас в нашей дурке нету? — обрадованно заинтересовалась я, но глянув на Симу Васильевну, поправилась, — ой, извините, в психоневрологическом диспансере.

— Нету.

— А профессор этот?

— Яков Давидович с супругой уехали в Кисловодск, на воды. Они всегда в это время туда уезжают. Старенький он уже, здоровье поправлять нужно.

— Замечательно! — чуть не захлопала в ладоши я. Встречи с алчным до научных открытий дедком я боялась пуще всего.

— И вот ещё, — нахмурилась Сима Васильевна. — Тебя можно было взять на дневной стационар, но это гораздо всё дольше. Пойдёшь на обычный. Но Иван Аркадьевич похлопотал за тебя, чтобы ты там долго не сидела, то за два-три дня все анализы и остальное сдашь и будешь свободна. И ночевать тебе можно домой ездить, только рано утром к семи тридцати ты должна успевать возвращаться. Только об этом лучше не распространяться. За такие нарушения, сама понимаешь, по головке нас не поглядят.

— Да! Понимаю. Конечно! — совсем обрадовалась я и, почти успокоенная стала готовиться к обследованию в ПНД.

И вот я вхожу в приемное отделение нашего психоневрологического диспансера. Сима Васильевна меня, конечно, успокоила, но всё равно — стрёмновато как-то.

Оформили меня быстро. Палата, где я временно должна была обитать, оказалась на пять коек. Две были уже заняты, но пациентов сейчас отсутствовали, очевидно, на процедурах. Остальные же были свободны. Я облюбовала самую ближайшую к двери (кто его знает, вдруг нападут на меня эти психи и срочно драпать придётся, а отсюда как-то ближе будет). В общем, волновалась я.

Вещи в тумбочку тоже особо раскладывать не стала, так и сунула всё в одной вязанной крючком сумочке (зимой Римма Марковна расстаралась).

Не успела разложиться и переодеться, как меня забрали и увели во второй корпус. И началась всем знакомая медицинская кутерьма: стоишь в очереди у кабинета — заходишь — тебя осматривают, задают вопросы, измеряют — глубокомысленно кивают и пишут детскими каляками-маляками непонятные слова — выходишь — идёшь в следующий кабинет — и всё заново…

В общем, набегалась я капитально.

В принципе не особо меня и изучали, анализы, сказали, завтра на голодный желудок надо сдавать, позадавали кучу вопросов, один раз велели нарисовать рисунок на тему «Мой мир». На всякий случай я нарисовала солнышко и цветочки. Но там надо было ещё домик и семью. Чтобы окончательно не влипнуть с диагнозом, я нарисовала Мавзолей на фоне Спасской башни, на Мавзолее написала большими буквами «В.И. Ленин», чуток подумала и раскрасила мавзолей тоже в цветочки. Семью я нарисовала просто — маму, папу и двух кудрявых детишек рядом с Мавзолеем. После секундного раздумья пририсовала им пионерские галстуки. Всем четверым. Тоже на всякий случай. Всё раскрасила умеренно-яркими карандашами. Если что — отмазаться можно будет. А так-то не страшно и не больно.

Так всё хорошо и гладенько продолжалось, пока меня не привели к пятому кабинету. На двери была табличка: «доктор Роман Александрович Бонк».

Стучусь, вхожу:

— Можно?

Благообразный мужчина, лет пятидесяти, в очочках, вежливо говорит:

— Да, проходите, пожалуйста.

И улыбается так многозначительно.

А рядом медсестра сидит. Похожая на майора Айсберг из кинофильма моего времени «Пятый элемент». Вот один-в-один. И эта медсестра даже не улыбается.

Ну ладно, вошла, куда же деваться-то.

— Мы сейчас с вами, Лидия Степановна в одну игру поиграем, — загадочно сказал доктор Бонк, заглянув в моё медицинское дело (или как там эта хрень называется, куда всё записывают и пациенту на руки не дают, и даже почитать не показывают).

Упоминание о ролевых играх с доктором Бонком и майором Айсберг в образе советской медсестры из психоневрологического диспансера особого оптимизма у меня не вызвало. Но других вариантов не было, поэтому я мужественно выдавила:

— Ага.

— Давайте так, я буду задавать вопросы, а вы поднимать карточку с номером. Ответы по каждому номеру на обратной стороне карточки. Вам всё понятно?

— Всё понятно, — торопливо уверила доктора я и для дополнительной аргументации, согласно закивала головой.

— Тогда начнём, — улыбнулся доктор и сообщил майору Айсберг — Василиса Иммануиловна, запишите, пожалуйста — первое задание, «Шкала обсессивно-компульсивных расстройств Йеля — Брауна».

Я нервно сглотнула.

— Итак, первый вопрос, — посмотрел на меня доктор поверх очочков, — какова общая продолжительность ваших навязчивых мыслей в течение суток?

Мне чуть дурно не стало. Я порылась в кучке карточек, нашла там, где был ответ «не наблюдается вообще» и продемонстрировала карточку с номером «один».

Доктор Бонк разочарованно скривился. Майор Айсберг невозмутимо записывала.

— Второй вопрос — степень нарушения повседневной жизни вследствие наличия навязчивых мыслей?

Мне опять чуть не поплохело. Второй вопрос был ещё «лучше» первого. Я боялась даже думать, что там в последнем будет. Спросят, каким инструментом мне больше нравится расчленять мою бабушку?