А. Фонд – Конторщица-3 (страница 49)

— И вам! — блеющим голосом передразнил меня Виктор Нотович и раскрыл толстый гросбух, — вам даже самим первым мы передали.

— А кем? — спросила я, замирая.

— Альберт Давидович взял. Так что всё вы получали! И нечего тут рассказывать!

От неожиданности у меня аж заледенели руки.

Альбертик! Вот сучонок! Мразь какая! Вернусь — урою гада!

Гадит уже по-крупному и не прячется даже.

— Возможно, произошла накладка, — попыталась разрулить всё я, — так вы позволите доделать отчёт? Ведь мы же с вами одну работу делаем. Для нашей Родины! И не в наших интересах, что-то стопорить.

— Давайте уже вашу таблицу, — проворчал клерк недовольным тоном.

Я с готовностью протянула бумажки.

— Ну вот, нельзя что ли было сразу всё сделать? — проворчал он и злорадно добавил, — а вот здесь ошибка у вас! Столбцы должны быть по три сантиметра. А у вас по два.

— Я сейчас всё переделаю, — торопливо ответила я.

— Но там же печать нужна и подпись директора, — ещё более злорадно заухмылялся он. — Без печати и подписи принять не могу, уж извините.

— Не вопрос! — сказала я, — Иван Аркадьевич здесь тоже где-то по кабинетам ходит, я сбегаю к нему, и он распишется. А печать он взял с собой.

— Так таблицу перепечатывать же надо!

— Я сейчас же перепечатаю! — приложила руки к сердцу я, — у меня печатная машинка с собой.

— Эк вы подготовились, — покачал головой клерк и впервые одобрительно улыбнулся. — Переделывайте. Ладно уж.

Он показал мне, где можно пристроиться в коридоре, и я принялась торопливо (но старательно) перепечатывать документ. В душе я не раз похвалила Ивана Аркадьевича за предусмотрительность с листами с печатью и подписью. Инче что бы я сейчас делала?

Когда я сдавала обновлённый отчёт, у меня внутри все аж дрожало от переживаний. Но, как ни странно, клерк всё принял, отметил что-то у себя в гроссбухе и на этом эпопея с отчётом была закончена.

— Ладно, принимаю, — сказал он раздражённым тоном, — но, чтобы такое было в последний раз. Вы меня поняли, товарищ Горшкова?

Я заверила его, что всё поняла, прониклась и больше такого безобразия не повторится.

Через пять минут я вышла на свободу. На улицу в смысле.

Москва была прелестна, хоть небо и свинцово хмурилось перед дождём. В моей душе пели птицы! Жизнь прекрасна! Я сдала этот говенный отчёт и теперь люди не останутся в пролёте. А дома меня ждал он.

Я аж зажмурилась от предвкушения. С неба пошел дождь, крупные капли падали мне на лицо, а я аж засмеялась от восторга!

Я всё сделала! Я справилась! И всего за полдня! Оставаться в Москве ещё на сутки, когда меня ждут в Малинках — это было выше моих сил. Я села на метро и поехала на вокзал. Там я сдала билет на СВ и купила на сегодня. Правда был только в плацкарте, боковая, возле туалета. Но, какая же это ерунда, если меня так ждут в Малинках!

До отъезда поезда, я ещё успела сгонять в ЦУМ и купила обалденную куртку для Петра Ивановича. Остальных денег хватило только Светке на конструктор и Римме Марковне на формочки для выпечки (она это любит). Там ещё выбросили трикотажные костюмы на меня, юбки с плиссировками, но тут пришлось выбирать — или мне костюм, или куртка для Будяка. Его куртка была сильно старая. В общем, мне захотелось сделать ему приятное. Он столько мне всего помог!

Рано утром, после второй почти бессонной ночи, я вышла из поезда и попутками добралась в Малинки. На работу решила не идти, у меня же был ещё один командировочный день. О том, как я буду выкручиваться с датами билетов я не думала. Я думала о том, как мы сейчас встретимся.

Влюбилась ли я? Не знаю. Но сердце так сладко замирало.

Я заскочила домой, бросила вещи и понеслась к нему, прихватив подарок.

Пролетев по дороге, издали я увидела, как Агриппина Ивановна погнала корову, и ещё больше обрадовалась. То, что надо! Я тихо вошла во двор, открыла дверь и сразу попала в коридор.

Изнутри доносились странные звуки.

Я обомлела — Пётр Иванович Будяк, возлежал на Нинке, продавщице из сельмага.

Куртка выпала из моих рук…

Глава 24

У меня внутри всё оборвалось. Я машинально подняла куртку и тихо вышла — не хотелось, чтобы меня видели.

Всё.

Всё рухнуло. Причём в буквальном смысле тоже, так как по дороге я случайно (ну, или не случайно) задела ногой пустой бидон от молока. Грохнуло, что ой. Со злости я его пнула ещё раз. И ещё дважды. Он громко упал, крышка отвалилась и, громыхая и лязгая, поскакала по полу.

— Лида?! Лидия! Постой! — ударил в спину окрик Будяка. — Я всё объясню!

Какая же ты тварь, Будяк! Скотина! Мразь!

Я вылетела из двора и побежала обратно. Меня трясло.

Дома я зашвырнула злосчастную куртку куда-то в угол. Я металась по веранде, рыча от ярости. Под руки попалась полупустая банка с квашеной капустой — в сердцах я швырнула её об стенку. Банка разлетелась на осколки, капусту разметало во все стороны, и она игриво повисла на буфете и стульях длинными, истекающими рассолом гроздьями.

Я задыхалась. Пометавшись ещё немного и хряпнув пару стаканов и тарелок об пол, я выпустила пар и мне даже чуток полегчало. Но голова кружилась, как у пьяной. Руки ходили ходуном.

Я вышла из дома и, сгорбившись, побрела к пруду.

Нет, топиться я не хотела. Мне просто нужно было как-то прийти в себя. А дом давил.

Так тяжко.

Я не плакала. Слёз не было. Просто внутри стало пусто. Пусто и горько. И ещё очень обидно. Так обидно, что хотелось выть и орать от бессилия. Но я не стала орать. Просто брела и брела вниз, к пруду, спотыкаясь на кочках.

У самой воды я плюхнулась на траву и уставилась бездумным взглядом на поросшую камышом водную гладь, не замечая ничего вокруг.

Не знаю, сколько я так просидела. Может, пять минут, а может и час. Не знаю. Понемногу мысли начали возвращаться.

Господи, какая же я дура! Глупая, бестолковая дура!

Это ж надо было так попасть!

Как я могла повестись на шуточки-завлекалочки этого человека?! Растаяла, раскисла. Плечо, мать его так, мужское почувствовала! Понравилось быть слабой женщиной, за которую всё решает сильный мужчина! А оно вон как! Судьба напомнила, с ноги залепив оплеуху.

Смешно даже.

Я расхохоталась. Хохотала громко и долго, так долго, пока не охрипла.

Понемногу меня начало отпускать. Нет, легче не стало. Внутри поселилась тупая боль. Но хоть руки перестали трястись.

Будяк, ты сука. Да. Ты меня обидел. Очень обидел. Я же тебе поверила. И уже готова была на всё ради тебя, а ты…

Вот почему так? Какая-нибудь Зинка Грубякина живёт себе спокойно, рожает детей, у неё есть муж, который обожает её, она ни о чём не думает вообще, кроме как ребёнку жопку подтереть. И всё у нее хорошо и понятно. Она вполне довольна своей жизнью. И любима.

А я? Что в той жизни добилась всего, ну не всего-всего прямо, но для меня и этого было более чем достаточно. А мой муж оказался так себе, «не орёл». Не разводилась ради детей. С Жоркой встречались изредка украдкой. Иначе вообще с ума бы сошла от тотального одиночества и нелюбви.

И здесь опять то же самое. Там мне было пятьдесят два, здесь — тридцать один. Молодое тело Лидочки, можно было начать всё заново, найти любовь, выйти замуж, жить счастливо, любить и быть любимой. Так нет, сперва Горшков этот придурошный попался «в нагрузку», самовлюблённый эгоист, ну ладно, его я сразу пнула вон. Затем появился Валеев. Появился, я только-только уж была готова поверить, что это тот самый, как он умер.

И опять я одна. И когда появился этот уродский Будяк и начал проявлять интерес, везде помогать, поддерживать, а то и решать за меня — я поплыла как семиклассница. Резко поглупела от счастья.

Ненавижу!

И вокруг меня вроде как вьются мужики, а на душе тошно.

Какие же вас всех ненавижу!