А. Фонд – Баба Люба. Вернуть СССР 3 (страница 40)

— Люба, значит, — задумчиво кивнул своим мыслям он и смерил меня нечитаемым взглядом.

Если он думал меня как-то смутить, то я уже давно перестала млеть перед всякого рода начальниками и начальничками, возраст, знаете ли уже не тот. Да и терять мне в принципе нечего.

Я поморщилась и ответила:

— Да. Любовь Васильевна. А вы…? — в этом месте я сделала паузу.

— Арсений Борисович, — представился Благообразный, — я старейшина нашей общины в области.

— Приятно познакомиться, Арсений Борисович, — без всякой тени любезности, сказала я, и добавила, — так что у вас за вопросы ко мне?

— Вопросы?

— Ну да, вы же поговорить хотели, — пожала плечами я.

— Аааа… ну да, — кивнул тот и сказал, — зачем же вы так с Романом Александровичем? Он — уважаемый у нас в общине человек.

Я поморщилась:

— Арсений Борисович, я не терплю хамства, даже завуалированного. А этот ваш «уважаемый человек» сидел и через слово, прилюдно, втаптывал меня в грязь. С чего я молчать должна? Он у вас уважаемый? Ну так уважайте себе на здоровье. А для меня он — хам. И я не желаю выслушивать оскорбления. Вот и всё.

— Любовь Васильевна, поймите, Роман Александрович довольно известная личность в области. Да и в стране.

— Небось ещё и спонсор, да? — язвительно поджала губы я.

Судя по тому, как вильнул взгляд Арсения Борисовича, я попала в точку.

— Поэтому вы решили деньги, выделенные простым людям из провинции, дать уважаемому человеку, пусть покатается по Америке, да?

— Любовь Васильевна, вот не надо так ставить вопрос, — поморщился Благообразный.

Я вздохнула:

— Арсений Борисович, давайте, я уже пойду! Мы сейчас с вами наговорим друг другу ерунды, а потом будет неприятно. Всё равно проблему это не решит. Я этого человечка уважать всё равно не стану, не за что. А вам неприятно видеть моё к нему презрение и знать, что вы ничего не можете в этой ситуации сделать. А вот я могу! Да, пусть у меня нечестно увели честно выпрошенные именно мной деньги. Которые американцы выделили после общения именно с нами, со мной. Они хотели это общение продолжить. И им будет непонятно, почему вместо их русских друзей приедут какие-то хамовитые «уважаемые люди»! Но это меня не касается уже. А вот письмо я сегодня же напишу. Принципиально! Чтобы этот ваш Роман-как-там-его, не врал им, что мы сами отказались в его пользу. А в будущем наши заокеанские братья и сёстры сто раз подумают, приглашать наших простых членов общины или это бессмысленно, потому что вместо них всё равно приедут какие-то «уважаемые люди»⁈

Всё это я выпалила на одном дыхании.

Благообразный стоял и с каким-то весёлым недоумением смотрел на меня. Наконец, он сказал:

— Ладно, убедили, Любовь Васильевна. Поедете вы в Америку! Не злитесь! Мы для вас место выделим.

— Нет, Арсений Борисович, — покачала головой я, — от нас была заявлена делегация. И мы поедем все вместе. Или не поедем вообще. А одна я ехать не хочу. Мне и здесь нормально.

Я посмотрела на него и чуть насмешливо улыбнулась:

— Вот такая моя позиция, Арсений Борисович.

Он вдруг тоже улыбнулся, задорной мальчишеской улыбкой:

— А вам палец в рот не клади! Сколько у вас там людей?

— Десять, — сказала я.

Он поморщился, что-то задумчиво прикинул и выдал вердикт:

— В общем, девять мест мы вам выделим, Любовь Васильевна. Уж кого-то одного придётся оставить на следующий раз. Сами там порешайте. Мне и так сейчас целую войну выдержать придётся. Но девять человек поедут. Даю слово. Только не пишите никаких писем.

— Вот и прекрасно, — я тоже улыбнулась. — Спасибо, что приняли нашу позицию.

— Вы в ЛДПР? — вдруг спросил Благообразный, многозначительно взглянув на мой значок.

— Да. Сегодня вступила, — широко улыбнулась я.

— А зачем это вам? — удивился он.

— Хочу вернуть СССР, — улыбнулась я ещё шире, чтобы он не понял, шучу я или говорю серьёзно.

Примерно через час, уже перед самым отъездом, прибежал взъерошенный и взволнованный Всеволод. И сразу напал на меня:

— Люба! Ты что устроила⁈

— Боролась за финансирование, — развела руками я, а Марина и та. Вторая женщина посмотрела на меня с любопытством.

— Ты зачем с Романом Александровичем так разговаривала⁈

— А нечего всяких своих жён и дочерей катать за наш счёт! — в ответ выпалила я. — Деньги выпросила я. была конкретная цель поездки на конкретных людей. Из нашей общины! А с чего это ехать будут какие-то посторонние люди?

— Вы тоже посторонний человек, Любовь Васильевна, — едко сказала лучезарная Марина, но Всеволод от неё отмахнулся:

— Как тебе удалось убедить Арсения Борисовича? — спросил старейшина и с подозрением посмотрел на меня.

— Мне не пришлось никого убеждать, — отмахнулась я и пожала плечами, — я высказала свою точку зрения на ситуацию и Арсений Борисович согласился. Вот и всё.

— И ты мне рассказать об этой точке зрения не собираешься, я смотрю? — напрягся Всеволод.

— Мы договорились с Арсением Борисовичем, что он дает финансирование на девять человек, а я меняю мнение на противоположное, — хохотнула я и полезла на своё место в подъехавший за нами автомобиль.

Этот непростой серый день, наконец, сменился беззвучным вечером, наполненным холодноватым уже чистым воздухом и запахами сухой травы. Вялый солнечный свет ещё цеплялся за верхушки пожухлых деревьев и за крыши домов, но потихоньку всё же начинал сдавать позиции. Где-то из окна на третьем этаже лилась грустная песня про седую ночь, а у подъезда, на лавочке сидели старушки-соседки и яростно что-то обсуждали. Я подошла, и они резко умолкли и уставились на меня.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровалась я и уже хотела зайти в подъезд, как Клавдия Тимофеевна вдруг едко сказала:

— А что это ты, Любаша, опять за старое взялась?

Я с недоумением уставилась на неё. Клавдия Тимофеевна, невзирая на то, что с виду вся казалась эдакой благообразненькой и пухленькой, на самом деле была въедливая, как серная кислота, и отличалась суровыми гренадёрскими ухватками.

— Вы о чём? — решила уточнить я.

— Что же ты Ивановну, соседку свою старую, обижаешь? — крякнула Варвара Сидоровна и суетливо поправила кулёчек с какими-то семенами, который она держала перед собой на коленях и теребила туда стручки. Это была коренастая юркая старуха с крепкими, словно доски, ладонями и пытливым взглядом.

— Я? Ивановну? — до меня начал доходить весь размах затеянной соседкой войны.

— Да! Ты! — короткий палец Клавдии Тимофеевны обличительно уставился на меня.

— Это она вам так сказала? — уточнила я.

Нет, я не собиралась оправдываться и что-то доказывать. Просто хотелось понять масштаб бедствия.

— Нет, мы же с ней не разговариваем, — развела руками Клавдия Тимофеевна, — это я сегодня на почту ходила пенсию получать. А там была Элеонора Рудольфовна. Ну, знаете — она из соседнего дома, из двадцать девятой квартиры. Так вот она рассказывала, что ей Тамарка говорила…

Я аж вздрогнула. Похоже запущенная Ивановной сплетня ушла в народ, как цунами, и моей добропорядочной репутации пришел полный кирдык.

— И что же она рассказывала? — нехорошо прищурилась я.

— Что ты решила у неё квартиру отжать. Натравила на неё какую-то секту, чтобы Ивановна на них всё переписала. И что они там чуть ли жертвоприношениями не занимаются, в этой секте вашей. И ещё говорила, что твоя Анжелика…

Но я уже не слушала — кровь бросилась мне в лицо, в ушах застучало, и я решительным шагом двинулась в подъезд. Там, поднялась на свою площадку, но не стала заходить к себе, а решительно позвонила к соседке в дверь.

— Кто тама? — послышался из-за двери осторожный голос Ивановны.

— Открывайте, Ивановна! — рявкнула я, — Соседи!

— А вот и не буду! — злорадства в голосе Ивановны было хоть отбавляй, — а если надоедать будешь, Любка, так я мигом участкового вызову! И тогда этих твоих оглоедов точно уж заберут куда надо!

Она ещё что-то визгливо орала, куражась над тем, что я сейчас ей сделать ничего не могу.

А у меня от всей этой ситуации дико разболелась голова.

Поэтому я развернулась и ушла к себе домой.