А. Фонд – Агитбригада (страница 57)
— Едем квартироваться, — сказал он.
— А где нам выделили место?
— Ты будешь смеяться, но здесь есть дом агрономов. Они, когда приезжают, живут в нем.
— Мы будем все вместе жить? — расстроился я.
— Да, вместе, — чуть нахмурился Гудков, он был тоже не доволен этим обстоятельством. — и девчата с нами.
— Ну это вообще ни в какие ворота не лезет, — покачал головой я. — Хоть бы девушек по домам расселили.
— Макар сказал не разделяться. Ты же сам понимаешь — настроения селян — штука переменчивая.
Мы доехали до просторного двора. В нем было несколько зданий, добротных, хорошо побеленных.
— Здесь скоро будет колхоз, — с гордостью похвастался Васька, парнишка лет четырнадцати, которого председатель выделил нам в провожатые.
Пока я помогал Жоржу распрягать лошадей, чистить их и кормить, агитбригадовцы разделили кому какие где койки. Девушкам сдвинули три койки в угол и отгородили их портьерой (той, которой я укрывался дорогой).
Моя кровать ожидаемо было у крайней стены, дальше всего от печки. Но я не расстроился, можно же закутаться в одеяло и будет нормально. Главное, что кровать крайняя и можно хоть отвернуться от них.
Агитбригадовцы разошлись репетировать, от меня сейчас толку им не было, так что я оказался предоставлен сам себе на весь вечер.
Я сбегал к Жоржу и попросил его отпросить меня у Гудкова.
— Зачем? — спросил Жорж.
— Пойду в Ольховку, — ответил я.
— Да ты погоди, потом сходишь, — махнул рукой Жорж.
— Завтра представление весь вечер, я не смогу, послезавтра — кто его знает. Что ещё будет, — не согласился я. — Никита говорил. что бунтари они, то попа побили и выгнали. То еще что-то. Где гарантия, что мы здесь надолго задержимся.
— Тоже правильно. — согласился с моей логикой Жорж. — Ладно, иди, я скажу Гудкову, что отпустил тебя дядьку искать.
— Вот спасибище, Жорж, — искренне поблагодарил я его и пошел в Ольховку.
А то еще передумают и оставят меня что-то помогать.
Я шел по селу. Под ногами шуршали сырые от тумана листья. Село было хорошее, довольно большое. Дома ровненькие, ухоженные. Видно, что жили здесь люди трудящиеся и потому небедные.
Возле одного из дворов дородная тётка отвязывала козу, что-то сердито ей выговаривая.
Я поздоровался и спросил дорогу, как пройти на Ольховку.
— А зачем тебе? — подозрительно уставилась на меня тётка и даже про козу забыла.
— Дядьку хочу найти, — сообщил ей ту же басню я, — отец говорил, что в Ольховке он жить должен. Сирота я, кроме него и нет у меня никого. Вот и хочу найти.
— А как фамилия у него? — спросила тётка. — Я в Ольховке почитай всех знаю.
Я сперва аж завис. Этого я никак не ожидал.
— Иван Иванов, — брякнул самую распространённую фамилию я.
— Ого, да там почитай две улицы одних только Ивановых, — расстроилась тётка, — я так-то теперь и не скажу. И Иванов там человек десять, это точно.
Я мысленно возликовал — правильно сориентировался.
— Вот поэтому мне туда и надо сходить, — вслух сказал я, — Иван на отца моего очень похож. Я его как увижу, так сразу и узнаю.
— Ох, не ходил бы ты туда, в эту Ольховку, — со вздохом покачала головой тётка.
— Почему это? — не понял я.
— Да так… — замялась тётка, — говорят там всякое про Ольховку… нехорошее говорят.
— А что именно? — чуть напрягся я.
— Да говорят, там нечисть какая-то… не ходи!
Глава 26
Село Ольховка ничем не отличалось от сотен других таких же сёл. Домики за заборчиками, мычание коров, кукареканье петухов, лай собак, дым из печных труб. На этом, пожалуй, всё. Я прошел про раскисшей глинистой дороге, поднялся на небольшой холм и увидел приземистый домишко, на крыше которого словно небрежной рукой прикрепили миниатюрный купол с крестом наверху. Церковь у них такая.
Однако от церквушки доносился довольно-таки бойкий колокольный перезвон. На вечернюю службу, наверное.
И такой в этом хлипком домишке с крестом был диссонанс с Краснобунтарским, где огромную красивую церковь перевели под заготконтору, что невольно я покачал головой.
Мимо торопливо и деловито прошли две старухи в праздничных шерстяных платах, по направлению к церкви. Я увязался за ними.
Внутри церковного домика было почти также, как в любой другой церкви, только бедно. Также приятно пахло ладаном и елеем, также потрескивали свечи перед образами. Отсутствие утвари пытались замаскировать вышитыми покрывалами, кусками растянутой пёстрой ткани, цветами, ветками можжевельника. Получилось празднично, но бедненько. Приход у отца Демьяна явно был не из богатых.
Сам священник был видным, русоволосым, нестарым ещё человеком с библейскими миндалевидными глазами и таким глубоким обволакивающим голосом, которому, наверное, позавидовал бы сам Высоцкий. Недаром призрак той старушки так восхищался.
Отец Демьян затянул какой-то длинный-предлинный псалом, и от его мощного, проникающего на молекулярный уровень пения у меня аж мурашки пошли по коже. От воздействия молитвы меня отвлекла одна из старушек, которая внезапно бухнулась на колени и принялась свирепо отбивать поклоны. Вторая бабулька делала то же самое, но как-то более бездушно что ли, автоматически. И на колени не опускалась.
Когда отец Демьян закончил песнопения, две какие-то тощие девицы с бескровными прыщеватыми лицами неразборчивым речитативом ещё немного прочитали церковных псалмов. А затем началось форменное столпотворение. Только лишь закончилось главное действо и наступил черед для исповедания, как все бабы, тётки, девки и старушки всех возрастов, от пятнадцати до девяноста пяти лет одновременно ломанулись к отцу Демьяну. Каждая старалась обратить его внимание на себя, что напомнило мне концерты «Ласкового мая», которые периодически показывали по телевизору в моем детстве.
Отец Демьян, очевидно, давно уже привык к такому проявлению веры прихожанок, потому что моментально навёл порядок. И прихожанки смирные, робкие, кротко стояли в очереди за благословением, потупив глаза.
Когда всё закончилось и даже самые упоротые дамы покинули храм, мы с отцом Демьяном остались вдвоем. Священник уже давно бросал на меня любопытные взгляды, но не предпринимал никаких попыток завязать разговор. А я просто изучал ситуацию.
Наконец, он не выдержал первым и спросил:
— И что же привело тебя сюда, на край географии?
— Край географии? — удивился я.
— Ну да, наши ольховцы так шутят, — пояснил отец Демьян, — единственная дорога, что ведет сюда, здесь же и заканчивается. А дальше — непроходимый лес и болота.
— Поэтому вы сюда из города и переехали? — не удержался от вопроса я.
— Ну если ты так прекрасно знаешь мою биографию, то, может, скажешь, что же привело тебя в эту глушь?
— Мне сказали, что вы знаете латынь, — сказал я.
— А зачем тебе латынь? — вопросом на вопрос ответил поп.
— Хочу поступать на агронома, — озвучил почти правдоподобную версию я.
— А если по правде? — раскусил меня отец Демьян.
— Хочу понять, чем литургии католичества отличаются от наших, — опять попытался выкрутиться я.
— Ты говоришь неправду, — покачал головой священник и со вздохом процитировал, — «
— Почему вы решили, что неправду? — опешил я.
— Тебе нужно сделать перевод книги, — просто сказал отец Демьян, а у меня чуть экзистенциальный шок не случился.
— Откуда вы…?
— Да тут уже один человек приходил, искал. Спрашивал не приходил ли ты?
Какая-то дичь.
— И как он мог знать, что я сюда приду? — вытаращился на священника я.