А. Бенедикт – Маленькая красная смерть (страница 6)
— Кто это? — слова Грейс были отрывистыми от страха.
— Я Кейти. Он и меня сюда притащил. Ты как? — Глупый вопрос.
Голос Грейс дрожал от слез.
— Голова раскалывается. Он ударил меня. Сильно. И спина ужасно болит — я чувствую там повязку.
— Думаю, он вколол мне что-то, когда забирал. Я ничего не помню. — Кейти продолжала говорить шепотом. Женщина из другой комнаты предупреждала, что похититель не должен знать об их разговорах.
— Я Грейс. — Она не была похожа на того персонажа, которого написала Кейти. Убийца плохо подобрал актрису. Грейс звучала гораздо наивнее, моложе и еще более одинокой. Казалось, она до сих пор ложится спать в обнимку с плюшевым мишкой. — Он… — её голос сорвался, — он причиняет тебе боль?
— Не с тех пор, как схватил, — заверила её Кейти. — Он даже не разговаривает, просто оставляет еду и питье. — Про поэтические приказы она упоминать не стала. Пока нет.
— Как давно ты здесь?
— Всего день. В комнате напротив меня заперта еще одна женщина, но я не знаю, когда он её взял, и кто она такая.
— Нас трое? — Грейс снова начала плакать. — Чего он хочет?
— Не знаю. Прости меня. — У Кейти скрутило живот. Как она должна была сказать Грейс, что её попросили «выписать» её из жизни?
Тяжелые шаги загрохотали по лестнице к чердаку.
— Он идет. Поговорим позже. — Кейти дернула коврик, прикрывая доски, и схватила книгу. Она села на свой тюк сена, вся дрожа.
Шаги стихли у её двери. Что-то металлическое опустилось на пол, затем тяжелая поступь снова раздалась в коридоре, после чего удалилась вниз по лестнице.
Подождав несколько секунд, Кейти опустилась на колени у лаза. Перед дверями обеих чердачных комнат были выставлены золотые подносы. На каждом лежал красный конверт, сэндвич и графин вина с бокалом.
Другой лаз открылся, и в нем появилась женщина; сальные волосы свисали ей на лицо. Даже издалека было видно, что их давно не мыли. Как долго она здесь находится? Кейти безумно хотелось обнять её и сказать, что всё будет хорошо; и услышать те же слова в ответ. Но это «хорошо» было так же недосягаемо, как и сама женщина.
— Я знаю, что вам страшно, — осторожно начала она. — Мне тоже, но мы должны помочь друг другу выбраться.
Женщина мотнула головой — волосы качнулись в знак отрицания.
— Я не могу. — Она отпрянула, и её рука скользнула в лаз, чтобы забрать письмо. — Прости. — Её шепот просочился через холл и оборвался хлопком закрывшегося лаза.
Вернувшись за стол, Кейти попыталась проглотить разочарование, сосредоточившись вместо этого на конверте. Она держала его осторожно, отчасти боясь узнать содержимое, но любопытство уже брало верх. Снаружи, за окном, паук плел паутину между прутьями решетки. Он замер и поднял лапку, словно салютуя коллеге-прядильщику.
Вытащив кремовую бумагу, она прочла свои «правки»:
Часы в комнате для допросов прохрипели десять; в крошечном высоко расположенном окне небо было черным, как зрачок. Обычно здесь заправляла Лайла, мягко опрашивая близких потерпевших среди мебели в стиле семидесятых и пятнистых стен. Теперь опрашиваемой была она сама: Лайла сжалась в огромном кресле, поставив рядом коробку бумажных салфеток в ожидании слез.
Джимми сидел на диване напротив, и лицо его лучилось тревогой.
— Начальница скоро будет, она выбивает у криминалистов кое-какие услуги по знакомству. Погоди, — он откинулся на спинку, прижав ладонь ко рту. — Мне вообще стоило это говорить? С учетом того, что ты свидетель?
— Не переживай, я и так догадалась, — ответила Лайла.
В дверях появилась Ребекка и присела рядом с Джимми.
— Прости, Лайла, нужно было утрясти пару вопросов. Что ж, приступим? Не могла бы ты рассказать нам по порядку, что произошло двадцать пять лет назад? — голос её был мягким, исполненным сочувствия.
Лайла вытянула колючее перо из подушки у себя на коленях.
— Не будь со мной слишком доброй. Я расплачусь и могу уже не остановиться.
И Ребекка, и Джимми выпрямились, стараясь придать лицам профессиональное выражение. У Ребекки это получилось лучше.
— Тогда начнем с фактов, а не с чувств. — Она сверилась со своими записями. — На момент инцидента тебе было пятнадцать, верно?
Лайла поморщилась. Слово «инцидент» оскорбляло память об Эллисон и обесценивало случившееся с ней — всё равно что мясник, упаковывающий в пленку сердце, которое когда-то билось.
— Нам обеим было по пятнадцать. — Их дни рождения разделяла всего неделя, поэтому они всегда праздновали вместе. На пятнадцатилетие ни той, ни другой не разрешили устроить вечеринку дома, так что они поехали в кинотеатр в Брокенхерсте на сдвоенный сеанс «Бойцовского клуба» и «Шестого чувства».
— Расскажи нам больше об Эллисон, — подтолкнула её Ребекка.
— Моя лучшая подруга. С самого сопливого детства. Наши мамы ходили на одни курсы для беременных, мы ходили в одни ясли, в одну группу в садике, в одну школу — и так до самого подросткового возраста. — Эти факты, при всей их правдивости, лишь скользили по поверхности их отношений. Они не просто росли рядом — они росли
Она даже не могла сказать, когда именно влюбилась в Эллисон, потому что они никогда не переставали любить друг друга. Сколько раз они играли в «дом» и выходили замуж друг за друга на лужайке перед домом Эллисон? Лайла была уверена, что они проведут вместе всю жизнь. Всё могло измениться, когда они стали старше;
— Как бы ты подытожила ваши отношения? — спросила Ребекка после долгого молчания Лайлы.
— Неразлучные. — Пока их не разлучили.
Ребекка ободряюще кивнула, будто каждый наклон её головы мог, как в автомате «Пез», выдавить из Лайлы еще порцию слов.
— Расскажи о той ночи, когда она пропала.
— У нас была ночевка у Эллисон. — Воспоминания закружились: просмотр «Кэрри», «Лабиринта» и «Уитнэйла и я» по большому телеку в гостиной. Эллисон придерживает волосы Лайлы, когда ту тошнит от коктейля с «Куантро» и шоколадных конфет с вишневым ликером. Первые поцелуи со вкусом зубной пасты и веры в завтрашний день.
— Родители Эллисон были дома? — спросил Джимми.
— Сью, её мама, отрабатывала свою еженедельную ночную смену на телефонах в службе «Самаритян» в Саутгемптоне. Отец не отсвечивал — работал у себя в кабинете в дальнем конце сада. Он зашел в дом уже после того, как мы легли, где-то после двух ночи.
— Вы спали в комнате Эллисон? — уточнил Джимми.
— На нижней полке двухъярусной кровати. Утром я поднялась по лесенке, чтобы её разбудить, но её там не было. Только яблоко на подушке — наполовину красное, наполовину зеленое. С красной стороны был откушен кусок, след от которого в точности соответствовал кривоватому переднему зубу Эллисон.
Воспоминания посыпались градом. Как она носилась по дому Эллисон, смеясь и думая, что это откат к их детским играм в прятки: стоит заглянуть в нужный шкаф или под нужную кровать — и Эллисон найдется. Паника её отца, когда он понял, что дочь исчезла. Сью, прилетевшая домой; её лицо, смявшееся, когда она стояла в спальне дочери, прижимая к себе её подушку и вдыхая её запах. Полицейские, выворачивающие ящики Эллисон: по ковру рассыпались стеклянные шарики, фигурки, книги, старые значки скаутов и прочие коллекции. Лайла успела схватить значок Эллисон за знание языка жестов прежде, чем на него наступил офицер.
— Должно быть, это была тяжелая травма. — Глаза Ребекки наполнились слезами. — Не верится, что ты несла это в себе так долго.
— Похоже, она была тебе как сестра, — Джимми прижал руку к сердцу. Он часто рассказывал о своих братьях и сестрах и о том, как сильно их любит.
— Больше, чем сестра. — Лайла сама услышала надрыв в собственном голосе. — Она говорила, что мы — «близнецовые пламена» Аристотеля. Одно восьмирукое существо, разрубленное надвое.
— Довольно глубокие мысли для подростка, — заметила Ребекка.
— Эллисон была намного умнее меня. Она всё время читала. В том числе и философию. — Одной из причин, почему Лайла знала, что Эллисон не сбежала, было то, что её любимый экземпляр «Истории западной философии» Бертрана Рассела остался на столе. Теперь он лежал в спальне Лайлы, в темноте, чтобы пометки Эллисон никогда не выцвели.