Он вспоминает, как однажды в Одессе его возлюбленная, Мария, дала обещание прийти к нему. Ожидая её, поэт сжимает лбом стекло окна, его душа стонет и корчится, нервы метаются в отчаянном танце. Уже двенадцатый час падает, словно голова казнённого с плахи. Наконец появляется Мария — резкая, как «нате!», — и говорит, что выходит замуж. Пытаясь выглядеть совершенно спокойным, поэт осознаёт, что его «я» становится недостаточным, и кто-то внутри него упрямо пытается вырваться наружу. Но невозможно вырваться из собственного сердца, в котором бушует огонь. Можно лишь выстонать в вечность последний крик об этом пламени.

Поэт стремится установить «nihil» («ничто») над всем, что было создано до него. Он больше не желает читать книги, потому что осознаёт, насколько трудно они пишутся, как долго — прежде чем начнёт звучать — барахтается в тине сердца глупая вобла воображения. И пока поэт не найдёт нужные слова, улица корчится безъязыкая — ей нечем кричать и говорить. Во рту улицы разлагаются трупики умерших слов. Лишь два слова продолжают жить, жирея, — «сволочь» и «борщ». И другие поэты убегают от улицы, ведь этими словами нельзя выразить барышню, любовь и цветочек под росами. Их преследуют уличные толпы — студенты, проститутки, подрядчики, — для которых гвоздь в собственном сапоге страшнее, чем фантазия Гёте. Поэт согласен с ними: мельчайшая песчинка живого ценнее всего, что он может создать. Он, высмеянный сегодняшним племенем, видит в терновом венце революций шестнадцатый год и ощущает себя его предтечей. Ради этого будущего он готов растоптать свою душу и, окровавленную, поднять, как знамя.

Хорошо, когда душа укутана в жёлтую кофту от посторонних взглядов! Поэту противен Северянин, потому что поэт сегодня не должен чирикать. Он предвидит, что скоро фонарные столбы будут подняты окровавленными телами лабазников, каждый возьмёт камень, нож или бомбу, а на небе будет угасать красный, как марсельеза, закат.

Увидев глаза богоматери на иконе, поэт спрашивает её: зачем даровать сияние трактирной толпе, которая вновь выбирает Варавву вместо оскорблённого голгофника? Может быть, самый красивый из сыновей богоматери — это он, поэт и тринадцатый апостол Евангелия, а именами его стихов когда-нибудь будут называть детей.

Он снова и снова вспоминает неизменную прелесть губ своей Марии и просит её тела, как просят христиане — «хлеб наш насущный даждь нам днесь». Её имя величием равно для него Богу, он будет беречь её тело, как инвалид бережёт свою единственную ногу. Но если Мария отвергнет поэта, он уйдёт, поливая дорогу кровью сердца, к дому своего отца. И тогда он предложит Богу устроить карусель на дереве познания добра и зла и спросит у Него, почему тот не придумал поцелуи без страданий, и назовёт Его недоучкой, крошечным божеством.

Поэт надеется, что небо снимет перед ним шляпу в ответ на его вызов! Но вселенная спит, положив на лапу с клещами звёзд огромное ухо.

Владимир Маяковский - Облако в штанах