«Утренний свет только начинает окрашивать небо над Сапун-горою; глубокая синяя гладь моря уже избавилась от ночной тьмы и ожидает первого луча, чтобы засиять радостным блеском; с бухты дует холодный ветер и туман; снега нет — всё вокруг темно, но утренний резкий мороз щиплет лицо и трещит под ногами, а вдали неугомонный гул моря, иногда прерываемый громкими выстрелами в Севастополе, единственный нарушает утреннюю тишину… Не может быть, чтобы, думая о том, что и вы находитесь в Севастополе, в вашу душу не проникло чувство мужества, гордости, и чтобы кровь не начала быстрее циркулировать в ваших жилах…» Несмотря на то, что в городе идут боевые действия, жизнь продолжается: торговки предлагают горячие булочки, а мужчины — сбитень. Кажется, что здесь странным образом переплелись лагерная и мирная жизни; все суетятся и пугаются, но это обманчивое чувство: большинство людей уже не обращает внимания ни на выстрелы, ни на взрывы, они заняты «обычными делами». Только на бастионах «вы увидите… защитников Севастополя, увидите там ужасающие и печальные, великие и забавные, но восхитительные, возвышающие душу зрелища».
В госпитале раненые солдаты делятся своими впечатлениями: тот, кто лишился ноги, не помнит боли, потому что не думал о ней; в женщину, отнесшую мужу обед на бастион, попал снаряд, и ей ампутировали ногу выше колена. В отдельной комнате проводятся перевязки и операции. Раненые, ожидающие своей очереди на операцию, в ужасе наблюдают, как врачи ампутируют руки и ноги их товарищам, а фельдшер равнодушно бросает отрезанные конечности в угол. Здесь можно увидеть «ужасные, потрясающие душу зрелища… войну не в правильном, красивом и блестящем строе, с музыкой и барабанным боем, с развевающимися знамёнами и гарцующими генералами, а… войну в её истинном выражении — в крови, страданиях, смерти…». Молодой офицер, воюющий на четвёртом, самом опасном бастионе, жалуется не на количество бомб и снарядов, падающих на защитников, а на грязь. Это его защитная реакция на опасность; он ведёт себя слишком смело, развязно и непринуждённо.
По пути на четвёртый бастион всё реже встречаются гражданские лица, и всё чаще попадаются носилки с ранеными. На самом бастионе офицер-артиллерист ведёт себя спокойно (он привык и к свисту пуль, и к гремящим взрывам). Он рассказывает, как во время штурма пятого числа на его батарее осталось лишь одно действующее орудие и очень мало прислуги, но на утро следующего дня он уже снова открывал огонь из всех пушек.
Офицер вспоминает, как бомба попала в матросскую землянку и убила одиннадцать человек. В лицах, осанке и движениях защитников бастиона видны «основные черты, составляющие силу русского — простота и упрямство; но здесь на каждом лице кажется вам, что опасность, ненависть и страдания войны, кроме этих основных признаков, оставили ещё следы осознания своего достоинства и высокой мысли и чувства… Чувство ненависти, мести врагу… таится в душе каждого». Когда ядро летит прямо на человека, его не покидает чувство наслаждения и вместе с тем страха, а затем он уже сам ожидает, чтобы бомба взорвалась ближе, потому что «есть особая прелесть» в такой игре со смертью. «Главное, радостное убеждение, которое вы вынесли, — это убеждение в невозможности взять Севастополь, и не только взять Севастополь, но поколебать где-либо силу русского народа… Из-за креста, из-за названия, из-за угрозы люди не могут принять эти ужасные условия: должна быть другая высокая побудительная причина — эта причина есть чувство, редко проявляющееся, стыдливое в русском, но лежащее в глубине души каждого, — любовь к родине… Эта эпопея Севастополя, героем которой был русский народ, надолго оставит в России великие следы…»
Севастополь в мае
Проходит полгода с начала боевых действий в Севастополе. «Тысячи людских самолюбий успели оскорбиться, тысячи успели удовлетвориться, надуться, тысячи — успокоиться в объятиях смерти». Наиболее справедливым представляется решение конфликта оригинальным способом; если бы сразились двое солдат (по одному от каждой армии), и победа осталась бы за той стороной, чей солдат выйдет триумфатором. Такое решение логично, потому что лучше сражаться один на один, чем сто тридцать тысяч против ста тридцати тысяч. В целом война выглядит нелогично с точки зрения Толстого: «одно из двух: или война — это безумие, или если люди делают это безумие, то они совсем не разумные существа, как у нас почему-то принято думать».
В осаждённом Севастополе по бульварам прогуливаются военные. Среди них — пехотный офицер (штабс-капитан) Михайлов, высокий, длинноногий, сутулый и неловкий человек. Он недавно получил письмо от друга, улана в отставке, в котором тот пишет, как его жена Наташа (близкая подруга Михайлова) с увлечением следит по газетам за передвижениями его полка и подвигами самого Михайлова. Михайлов с горечью вспоминает свой прежний круг, который был «настолько выше теперешнего, что когда в минуты откровенности ему случалось рассказывать пехотным товарищам, как у него были свои дрожки, как он танцевал на балах у губернатора и играл в карты с штатским генералом», его слушали равнодушно-недоверчиво, будто не желая противопоставить и доказывать обратное.
Михайлов мечтает о повышении. Он встречает на бульваре капитана Обжогова и прапорщика Сусликова, служащих его полка, и они пожимают ему руку, но ему хочется общаться не с ними, а с «аристократами» — для этого он и прогуливается по бульвару. «А так как в осаждённом городе Севастополе людей много, следовательно, и тщеславия много, то есть и аристократы, несмотря на то, что ежеминутно над головой каждого аристократа и неаристократа висит смерть… Тщеславие! Должно быть, оно есть характеристическая черта и особенная болезнь нашего века… Отчего в наш век есть только три рода людей: одни — принимающие начало тщеславия как факт, поэтому справедливый и свободно подчиняющиеся ему; другие — принимающие его как несчастное, но непреодолимое условие, и третьи — бессознательно, рабски действующие под его влиянием…»
Михайлов дважды нерешительно проходит мимо группы «аристократов», и, наконец, решается подойти и поздороваться (прежде он боялся подойти к ним, поскольку они могли не удостоить его ответом на приветствие и тем самым задеть его самолюбие). «Аристократы» — это адъютант Калугин, князь Гальцин, подполковник Нефердов и ротмистр Праскухин. По отношению к подошедшему Михайлову они ведут себя достаточно высокомерно; например, Гальцин берёт его под руку и немного прогуливается туда-сюда лишь потому, что знает, что этот знак внимания должен доставить штабс-капитану удовольствие. Но вскоре «аристократы» начинают демонстративно разговаривать только друг с другом, показывая тем самым Михайлову, что больше не нуждаются в его обществе.
Вернувшись домой, Михайлов вспоминает, что вызвался идти наутро вместо заболевшего офицера на бастион. Он чувствует, что его убьют, а если не убьют, то уж точно наградят. Михайлов утешает себя, что он поступил честно, что идти на бастион — это его долг. По дороге он гадает, в какое место его могут ранить — в ногу, в живот или в голову.
Тем временем «аристократы» пьют чай у Калугина в красиво обставленной квартире, играют на фортепиано и вспоминают петербургских знакомых. При этом они ведут себя вовсе не так неестественно, важно и напыщенно, как делали на бульваре, демонстрируя окружающим свой «аристократизм». Входит пехотный офицер с важным поручением к генералу, но «аристократы» тут же принимают прежний «надутый» вид и притворяются, что вовсе не замечают вошедшего. Лишь проводив курьера к генералу, Калугин проникается ответственностью момента, объявляет товарищам, что предстоит «жаркое» дело.
Гальцин спрашивает, не пойти ли ему на вылазку, зная, что никуда не пойдет, потому что боится, а Калугин начинает отговаривать Гальцина, тоже зная, что тот никуда не пойдет. Гальцин выходит на улицу и начинает бесцельно ходить взад и вперед, не забывая расспрашивать проходящих мимо раненых, как идет сражение, и ругать их за то, что они отступают. Калугин, отправившись на бастион, не забывает демонстрировать всем свою храбрость: не наклоняется при свисте пуль, принимает лихую позу верхом. Его неприятно поражает «трусость» командира батареи, о храбрости которого ходят легенды.
Не желая рисковать, полгода проведший на бастионе командир батареи в ответ на требование Калугина осмотреть бастион отправляет его к орудиям вместе с молоденьким офицером. Генерал отдает приказ Праскухину уведомить батальон Михайлова о передислокации. Тот успешно доставляет приказ. В темноте под обстрелом противника батальон начинает движение. При этом Михайлов и Праскухин, идя бок о бок, думают только о том, какое впечатление они производят друг на друга. Они встречают Калугина, который, не желая лишний раз «себя подвергать», узнает о ситуации на бастионе от Михайлова и поворачивает обратно. Рядом с ними взрывается бомба, погибает Праскухин, а Михайлов получает ранение в голову. Он отказывается идти на перевязочный пункт, поскольку считает своим долгом быть вместе с ротой, а также за рану ему положена награда. Он также считает своим долгом забрать раненого Праскухина или удостовериться, что тот мертв. Михайлов под огнем ползет обратно, убеждается в гибели Праскухина и с спокойной совестью возвращается.
«Сотни свежих окровавленных тел людей, всего лишь два часа назад полных разнообразных высоких и мелких надежд и желаний, с окоченелыми членами, лежали на росистой цветущей долине, отделяющей бастион от траншеи, и на ровном полу часовни Мертвых в Севастополе; сотни людей — с проклятиями и молитвами на пересохших устах — ползали, ворочались и стонали, — одни между трупами на цветущей долине, другие на носилках, на койках и на окровавленном полу перевязочного пункта; а всё так же, как и в прежние дни, загорелась зарница над Сапун-горою, побледнели мерцающие звезды, потянул белый туман с шумящего тёмного моря, зажглась алая заря на востоке, разбежались багровые длинные тучки по светло-лазурному горизонту, и всё так же, как и в прежние дни, обещая радость, любовь и счастье всему ожившему миру, выплыло могучее, прекрасное светило».
На следующий день «аристократы» и прочие военные прогуливаются по бульвару и наперебой рассказывают о вчерашнем «деле», но так, что в основном излагают «то участие, которое принимал, и храбрость, которую проявлял рассказывающий в деле». «Каждый из них маленький Наполеон, маленький изверг и сейчас готов затеять сражение, убить сотню человек лишь для того, чтобы получить лишнюю звездочку или треть жалованья».
Между русскими и французами объявлено перемирие, простые солдаты свободно общаются друг с другом и, кажется, не испытывают никакой вражды к противнику. Молодой кавалерийский офицер просто рад возможности поболтать по-французски, думая, что он невероятно умен. Он обсуждает с французами, насколько бесчеловечное дело они затеяли вместе, имея в виду войну. В это время мальчишка ходит по полю битвы, собирает голубые полевые цветы и удивленно смотрит на трупы. Повсюду выставлены белые флаги.
«Тысячи людей толпятся, смотрят, говорят и улыбаются друг другу. И эти люди — христиане, исповедующие один великий закон любви и самоотвержения, глядя на то, что они сделали, не упадут с раскаянием вдруг на колени перед тем, кто, дав им жизнь, вложил в душу каждого, вместе с страхом смерти, любовь к добру и прекрасному, и со слезами радости и счастья не обнимутся как братья? Нет! Белые тряпки спрятаны — и снова свистят орудия смерти и страданий, снова льется чистая невинная кровь и слышатся стоны и проклятия… Где выражение зла, которого должно избегать? Где выражение добра, которому должно подражать в этой повести? Кто злодей, кто герой её? Все хороши и все дурны… Герой же моей повести, которого я люблю всеми силами души, которого старался воспроизвести во всей красе его и который всегда был, есть и будет прекрасен, — правда».
Севастополь в августе 1855 года
Из госпиталя на позиции возвращается поручик Михаил Козельцов, уважаемый офицер, независимый в своих суждениях и поступках, неглупый, во многом талантливый, умелый составитель казённых бумаг и способный рассказчик. «У него было одно из тех самолюбий, которое до такой степени слилось с жизнью и которое чаще всего развивается в одних мужских, и особенно военных кругах, что он не понимал другого выбора, как первенствовать или исчезнуть, и что самолюбие было двигателем даже его внутренних побуждений».
На станции скопилось множество проезжающих: нет лошадей. У некоторых офицеров, направляющихся в Севастополь, нет даже подъемных денег, и они не знают, на какие средства продолжить путь. Среди ожидающих оказывается и брат Козельцова, Володя. Вопреки семейным планам Володя за незначительные проступки вышел не в гвардию, а был направлен (по его собственному желанию) в действующую армию. Ему, как любому молодому офицеру, очень хочется «сражаться за Отечество», а также послужить там же, где старший брат.
Володя — красивый юноша, он и робеет перед братом, и гордится им. Старший Козельцов предлагает брату немедленно ехать вместе с ним в Севастополь. Володя, как будто смущаясь, уже не очень хочет на войну, а, кроме того, он, сидя на станции, успел проиграть восемь рублей. Козельцов из последних денег оплачивает долг брата, и они трогаются в путь. По дороге Володя мечтает о героических подвигах, которые он непременно совершит на войне вместе с братом, о своей красивой гибели и предсмертных упреках всем, кто не умел при жизни оценить «истинно любивших Отечество», и так далее.
Прибыв на место, братья направляются в балаган обозного офицера, который пересчитывает значительную сумму денег для нового командира полка, который начинает обустраивать своё «хозяйство». Никто не может понять, что побудило Володи оставить комфортное место в спокойном тылу и без видимой выгоды приехать в воюющий Севастополь. Батарея, к которой прикомандирован Володя, расположена на Корабельной, и оба брата решают переночевать у Михаила на пятом бастионе. Перед этим они навещают своего товарища Козельцова в госпитале. Он так плохо себя чувствует, что не сразу узнаёт Михаила и ждет скорой смерти, как избавления от страданий.
Выйдя из госпиталя, братья решают разойтись, и с денщиком Михаила Володя направляется в свою батарею. Командир батареи предлагает Володе переночевать на койке штабс-капитана, расположенной на самом бастионе. Однако на койке уже спит юнкер Вланг; ему приходится уступить место вновь прибывшему прапорщику (Володе). Сначала Володя не может заснуть; его пугает темнота и предчувствие близкой смерти. Он горячо молится об избавлении от страха, успокаивается и засыпает под звуки падающих снарядов.
Тем временем Козельцов-старший оказывается в распоряжении нового командира полка — своего недавнего товарища, теперь отделенного от него стеной субординации. Командир недоволен тем, что Козельцов вернулся в строй раньше времени, но поручает ему взять командование своей прежней ротой. В роте Козельцова радостно встречают; видно, что он пользуется большим уважением среди солдат. Офицеры также тепло его принимают и проявляют заботу о его ранении.
На следующий день бомбардировка продолжается с новой силой. Володя начинает знакомиться с артиллерийскими офицерами; между ними появляется взаимная симпатия. Особенно Володе нравится юнкер Вланг, который всеми способами старается угадать желания нового прапорщика. Возвращается добрый штабс-капитан Краут, немец, который говорит по-русски очень правильно и красиво. Разговор заходит о злоупотреблениях и узаконенном воровстве на высоких должностях. Володя, покраснев, уверяет собравшихся, что такое «неблагородное» дело никогда не коснется его.
На обеде у командира батареи всем интересно, разговоры не прекращаются, несмотря на скромное меню. Приходит конверт от начальника артиллерии; требуется офицер с прислугой на мортирную батарею на Малахов курган. Это опасное задание; никто не желает идти добровольно. Один из офицеров указывает на Володю, и после небольшой дискуссии он соглашается отправиться «обстреляться». Вместе с Володей направляют Вланга. Володя начинает изучать «Руководство» по артиллерийской стрельбе. Однако по прибытии на батарею все «тыловые» знания оказываются бесполезными: стрельба ведется хаотично, ни одно ядро не соответствует указанным в «Руководстве» характеристикам, нет рабочих для ремонта разбитых орудий. К тому же двое солдат его команды получают ранения, а сам Володя не раз оказывается на грани смерти.
Вланг очень напуган; он уже не может это скрывать и думает лишь о спасении своей жизни любой ценой. Володе же «немного жутко и весело». В его блиндаже укрываются и солдаты. Он с интересом беседует с Мельниковым, который не боится бомб, уверенный, что умрет другой смертью. Освоившись с новым командиром, солдаты начинают при Володе обсуждать, как союзники под командованием князя Константина придут им на помощь, как обеим воюющим сторонам дадут отдых на две недели, а за каждый выстрел будут брать штраф, и как месяц службы станут считать за год и так далее.
Несмотря на мольбы Вланга, Володя выходит из блиндажа на свежий воздух и до утра сидит с Мельниковым на пороге, пока вокруг падают бомбы и свистят пули. Но к утру батарея и орудия приводятся в порядок, и Володя полностью забывает об опасности; он только радуется, что хорошо выполняет свои обязанности, что не проявляет трусости, а наоборот, считается смелым.
Начинается французский штурм. Полусонный Козельцов выбегает к роте, в первую очередь озабоченный тем, чтобы его не заподозрили в трусости. Он выхватывает свою маленькую сабельку и, опережая всех, устремляется на врага, воодушевляя солдат криком. Его ранят в грудь. Очнувшись, Козельцов видит, как доктор осматривает его рану, вытирает пальцы о его пальто и присылает к нему священника. Козельцов спрашивает, выбиты ли французы; священник, не желая огорчить умирающего, отвечает, что победа осталась за русскими. Козельцов счастлив; «он с чрезвычайно отрадным чувством самодовольства подумал, что он хорошо исполнил свой долг, что в первый раз за всю свою службу он поступил так хорошо, как только можно было, и ни в чем не может упрекнуть себя». Он умирает с последней мыслью о брате и желает ему такого же счастья.
Известие о штурме застигает Володю в блиндаже. «Не столько вид спокойствия солдат, сколько жалкой, нескрываемой трусости юнкера возбуждает его». Не желая быть похожим на Вланга, Володя командует легко, даже с улыбкой, но вскоре слышит, что французы обходят их. Он видит совсем близко вражеских солдат, что так его поражает, что он застывает на месте и упускает шанс спастись. Рядом с ним от пулевого ранения погибает Мельников. Вланг пытается отстреливаться, зовет Володю бежать за ним, но, прыгнув в траншею, видит, что Володя уже мертв, а на том месте, где он только что стоял, находятся французы и стреляют по русским. Над Малаховым курганом развевается французское знамя.
Вланг с батареей на пароходе переходит в более безопасную часть города. Он горько оплакивает павшего Володи, к которому по-настоящему привязался. Отступающие солдаты, переговариваясь между собой, замечают, что французы недолго задержатся в городе. «Это было чувство, как будто похожее на раскаяние, стыд и злобу. Почти каждый солдат, взглянув с Северной стороны на оставленный Севастополь, с невыразимой горечью в сердце вздыхал и грозился врагам».
Комментарии