Про то, что существуют ненужные мысли, эмоции и совесть, вобла слышала еще на свободе, но она была спокойной рыбой и избегала всего лишнего.

Мудрёное нынче время! — думала она. — Такое мудрёное, что и невинный за виноватого как раз сойдёт! Начнут это шарить, а ты около где-нибудь спряталась, — ан и около пошарят!

Рассказчику неизвестно, «что именно понимала вяленая вобла под названием „лишних“ мыслей и чувств», но он не может не согласиться с тем, что в жизни действительно слишком много избыточного, и приходится это или учитывать, или как-то избегать, что вызывает лишь тревогу.

После хорошей просушки вобла поняла, что в ней остались только молоки, собрала силы и постепенно начала «гнуть свою линию». Она стала еще более серьезной и надежной, у нее появились «разумные мысли, чувства — никого не обижающие, совести — на медный пятак».

Целыми днями вобла размышляла о том, что «тише едешь, дальше будешь, что маленькая рыбка лучше, чем большой таракан, что поспешишь — людей насмешишь и т. п. А больше всего о том, что уши выше лба не растут». Люди ходили сонные, не умели ничего, ничто их не радовало и не огорчало, а вобла успокаивающе шептала им: «Потихоньку да полегоньку, двух смертей не бывает, одной не миновать…».

Попав в бюрократы, вобла настаивала на канцелярской тайне и пустых словах, «чтобы никто ничего не знал, никто ничего не подозревал, никто ничего не понимал, чтобы все ходили, как пьяные!». И все соглашались, что прямые и простые слова опасны, а без пустословия никаких следов не заметишь.

Вобла служила во многих местах, и повсюду ей помогали пустые слова. Она пробралась и в ряды избранных на общественную должность, которые раз и навсегда постановили: «Если спрашивают — отвечать! а если не спрашивают — сидеть и получать положенное содержание». Вобла также смогла «судить о человеческих заблуждениях». Она доказала, что лишняя совесть серьезно усложняет жизнь.

Лишняя совесть наполняет сердца робостью, останавливает руку, которая готова камень бросить, шепчет судье: проверь самого себя!

В обществе, которому предназначались уроки воблы, были и убежденные люди, но преобладали пестрые, износившие свою совесть до дыр, побывавшие за свою жизнь и сторонниками ежовой рукавицы, и либералами, и западниками, и народниками, и социалистами. Убежденные люди мучились, метались и каждый раз упирались в закрытую дверь. А пестрые люди радовались, слушая отрезвляющие слова вяленой воблы.

Общее освобождение от лишних мыслей, чувств и совести трогало даже клеветников и человеконенавистников, а утешало то, что именно их призывы помогали вобле успешно проводить свою мирно-возродительную пропаганду. Стараниями воблы общество отрезвилось и нашло правильный тон, который из светских салонов проник в трактиры. Теперь к этому тону нужно было подобрать правильное дело.

Вобла продолжала гнуть свою линию и о правильном деле ничего не хотела знать. Все чаще поперек её размышлений вставал вопрос: «А дальше что?». Хоть и провялили воблу, и внутренности вычистили, и мозг выветрили, но, в конце концов, ей пришлось из триумфующей превратиться в заподозренную, из благонамеренной — в опасную либералку.

И вот однажды произошло неслыханное злодеяние. Один из самых рьяных клеветников схватил вяленую воблу под жабры, откусил у неё голову, содрал шкуру и на глазах у всех съел. Пестрые люди смотрели и аплодировали, но История в тайне решила: «Годиков через сто я непременно всё это тисну!».

Салтыков-Щедрин Михаил - Вяленая вобла