Он до сих пор воспринимал путешествия как некую гигиеническую практику и никогда не испытывал желания покинуть Европу. Его жизнь была сосредоточена на Мюнхене и хижине в горах, где он проводил дождливое лето. Мысль о длительном перерыве в работе казалась ему бесполезной и разрушительной, но вскоре он осознал, что ему нужны перемены. Ашенбах решил провести две-три недели в каком-нибудь приятном южном уголке.

Густав Ашенбах, автор эпопеи о Фридрихе Прусском, романа «Майя» и известного рассказа «Ничтожный», а также создатель трактата «Дух и искусство», родился в Л. — окружном городе Силезской провинции, в семье видного судебного чиновника. Имя он выбрал ещё в гимназии. Из-за плохого здоровья врачи запретили ему посещать школу, и он учился дома. От отца Ашенбах унаследовал силу воли и самодисциплину. Каждое утро он начинал с обливания холодной водой, а затем в течение нескольких часов усердно трудился над искусством, использовав накопленные во сне силы. Его старания были вознаграждены: в день его пятидесятилетия император наградил его дворянским титулом, а министерство народного просвещения включило избранные произведения Ашенбаха в школьные хрестоматии.

После нескольких попыток найти постоянное место жительства, Ашенбах обосновался в Мюнхене. Его брак с девушкой из профессорской семьи, заключённый в юности, был разрушен её смертью. У него осталась дочь, которая уже вышла замуж, а сына не было. Густав Ашенбах был чуть ниже среднего роста, брюнет с гладко выбритым лицом. Его почти седые волосы были зачесаны назад и обрамляли высокий лоб. Дужка золотых очков врезалась в переносицу крупного, благородного носа. У него был широкий рот, худые, морщинистые щеки, а подбородок делила мягкая линия. Эти черты были созданы искусством, а не тяжёлой и беспокойной жизнью.

Через две недели после запоминающейся прогулки Ашенбах уехал ночным поездом в Триест, чтобы на следующее утро сесть на пароход, направлявшийся в Полу. Он выбрал для отдыха остров в Адриатическом море. Однако дожди, влажный воздух и провинциальное общество стали ему в тягость. Вскоре Ашенбах осознал, что сделал неверный выбор. Через три недели после прибытия быстрая моторка уже увозила его к Военной гавани, откуда он сел на пароход, направлявшийся в Венецию.

Облокотившись о поручень, Ашенбах наблюдал за пассажирами, уже поднявшимися на борт. На верхней палубе группировались молодые люди, болтая и смеясь. Один из них, одетый в слишком модный и яркий костюм, выделялся среди остальных своим каркающим голосом и чрезмерной возбуждённостью. Приглядевшись к нему, Ашенбах с ужасом понял, что юноша на самом деле старик, скрывающийся под гримом и русым париком. Ашенбах смотрел на него с содроганием.

Венеция встретила Ашенбаха хмурым, свинцовым небом; время от времени моросил дождь. Омерзительный старик тоже находился на палубе. Ашенбах смотрел на него с недовольством, и его охватило смутное ощущение, что мир медленно превращается в нелепицу, в карикатуру.

Ашенбах остановился в большом отеле. Во время ужина он заметил за соседним столиком польскую семью: три молодые девушки пятнадцати-семнадцати лет под присмотром гувернантки и мальчик с длинными волосами, которому было около четырнадцати. Ашенбах с удивлением отметил его безупречную красоту. Лицо мальчика напоминало греческую скульптуру. Ашенбах заметил явное различие между мальчиком и его сёстрами, что было видно даже в их одежде. Наряды юных девушек были крайне простыми, они держались чопорно, в то время как мальчик был одет ярко, а его манеры были свободными и непринужденными. Вскоре к детям присоединилась холодная и величественная женщина, строгий наряд которой был украшен великолепными жемчугами. Вероятно, это была их мать.

На следующий день погода не улучшилась. Было сыро, тяжёлые тучи закрывали небо. Ашенбах начал подумывать об отъезде. Во время завтрака он снова увидел мальчика и снова был поражён его красотой. Немного позже, сидя в шезлонге на пляже, Ашенбах вновь заметил мальчика, который вместе с другими детьми строил песчаный замок. Дети окликали его, но Ашенбах не мог разобрать его имени. В конце концов, он установил, что мальчика зовут Тадзио, уменьшительное от Тадеуш. Даже когда Ашенбах не смотрел на него, он всё равно чувствовал, что Тадзио где-то рядом. Отецское благожелательство заполнило его сердце. После второго завтрака Ашенбах поднялся в лифте вместе с Тадзио. Впервые он увидел его так близко и заметил, что мальчик хрупкий. «Он слабый и болезненный, — думал Ашенбах, — вероятно, не доживёт до старости». Он предпочёл не задумываться о чувстве удовлетворения и покоя, которое охватило его.

Прогулка по Венеции не принесла Ашенбаху удовольствия. Вернувшись в отель, он сообщил администрации о своём намерении уехать.

Когда Ашенбах утром открыл окно, небо по-прежнему оставалось пасмурным, но воздух казался свежим. Он раскаялся в поспешном решении уехать, но менять его было уже поздно. Вскоре Ашенбах уже ехал на пароходике по знакомой дороге через лагуну. Он смотрел на прекрасную Венецию, и его сердце разрывалось. То, что утром казалось лёгким сожалением, теперь обернулось душевной тоской. Когда пароходик приблизился к вокзалу, боль и растерянность Ашенбаха возросли до душевного смятения. На вокзале к нему подошёл рассыльный из отеля и сообщил, что его багаж по ошибке был отправлен в противоположном направлении. С трудом скрывая радость, Ашенбах заявил, что без багажа никуда не уедет, и вернулся в отель. Около полудня он увидел Тадзио и понял, что отъезд был ему так труден именно из-за мальчика.

На следующий день погода улучшилась, яркое солнце заливало пляж своим сиянием, и Ашенбах уже не думал об отъезде. Мальчика он видел почти постоянно, встречая его повсюду. Вскоре Ашенбах запомнил каждую линию, каждый изгиб его прекрасного тела и не мог насытиться восхищением. Это был опьяняющий восторг, и стареющий художник с жадностью предался ему. Внезапно в нём возникло желание писать. Он формировал свою прозу, вдохновляясь красотой Тадзио — эти изысканные полторы страницы, которые должны были вскоре вызвать всеобщее восхищение. Когда Ашенбах завершил свою работу, он почувствовал себя опустошённым, его мучила совесть, словно после недозволённого беспутства.

На следующее утро Ашенбах задумался о возможности завести непринуждённое знакомство с Тадзио, но заговорить с ним не смог — его охватила странная робость. Это знакомство могло бы привести к целебному отрезвлению, но стареющий человек не стремился к этому, он слишком ценил своё опьяняющее состояние. Ашенбах уже не заботился о сроке каникул, которые сам себе устроил. Теперь все свои силы он отдавал не искусству, а чувству, которое его опьяняло. Он рано поднимался к себе: как только Тадзио исчезал, день казался ему прожитым. Но только начинало светать, как его снова будило воспоминание о сердечном приключении. Тогда Ашенбах садился у окна и терпеливо дожидался рассвета.

Скоро Ашенбах заметил, что Тадзио заметил его внимание. Иногда он поднимал глаза, и их взгляды пересекались. Однажды Ашенбах был награждён улыбкой, которую унёс с собой как дар, предвещающий беду. Сидя на скамейке в саду, он шептал слова, презренные и немыслимые здесь, но священные и, несмотря на всё, достойные: «Я люблю тебя!».

На четвёртой неделе своего пребывания здесь Густав фон Ашенбах почувствовал изменения. Число постояльцев, несмотря на разгар сезона, явно уменьшалось. В немецких газетах появились слухи об эпидемии, но персонал отеля всё отрицал, называя дезинфекцию города предупредительными мерами полиции. Ашенбах испытывал безотчётное удовлетворение от этой недоброй тайны. Он беспокоился лишь о том, чтобы Тадзио не уехал. С ужасом он понял, что не знает, как будет жить без него, и решил молчать о тайне, которую случайно узнал.

Встречи с Тадзио теперь уже не удовлетворяли Ашенбаха; он стал преследовать и выслеживать его. И всё же нельзя было сказать, что он страдал. Его разум и сердце были опьянены. Он поддавался демону, который топтал ногами его разум и достоинство. Одержимый, Ашенбах хотел только одного: неотступно следовать за тем, кто разбудил в нём страсть, мечтать о нём и шептать нежные слова его тени.

Однажды вечером маленькая труппа бродячих певцов давала представление в саду у отеля. Ашенбах сидел у балюстрады. Его нервы упивались пошлыми звуками и вульгарно-томной мелодией. Он сидел расслабленно, хотя внутренне был напряжён, ведь в пяти шагах от него возле каменной балюстрады стоял Тадзио. Иногда он оборачивался через левое плечо, как будто хотел поймать врасплох того, кто его любил. Позорное опасение заставляло Ашенбаха опускать глаза. Он уже не раз замечал, что женщины, опекавшие Тадзио, отзывали его, если он оказывался рядом с ним. Это вызывало у Ашенбаха неведомые доселе муки. Уличные актёры начали собирать деньги. Когда один из них подошёл к Ашенбаху, он снова почувствовал запах дезинфекции. Он спросил у актёра, почему дезинфицируют Венецию, и в ответ услышал лишь официальную версию.

На следующий день Ашенбах попытался узнать правду о внешнем мире. Он зашёл в английское бюро путешествий и обратился к клерку со своим роковым вопросом. Клерк сказал правду. В Венецию пришла эпидемия азиатской холеры. Инфекция проникла в пищевые продукты и стала косить людей на узких венецианских улочках, а преждевременная жара способствовала её распространению. Случаи выздоровления были редки, восемьдесят из ста заболевших умирали. Но страх перед разорением оказался сильнее честного соблюдения международных договоров, заставив городские власти упорствовать в политике замалчивания. Народ это знал. На улицах Венеции росла преступность, а профессиональный разврат приобрёл небывало наглые и разнузданные формы.

Англичанин посоветовал Ашенбаху срочно покинуть Венецию. Первой мыслью Ашенбаха было предупредить польскую семью об опасности. Тогда ему будет позволено прикоснуться к голове Тадзио; затем он повернётся и сбежит из этого болота. В то же время Ашенбах чувствовал, что ему бесконечно далеко от серьезного желания такого исхода. Этот шаг снова сделал бы Ашенбаха самим собой — этого он сейчас боялся больше всего. В ту ночь Ашенбаху приснился ужасный сон. Ему снилось, что он, покорный власти чуждого бога, участвует в безстыдной вакханалии. Проснувшись от этого сна, Ашенбах почувствовал себя разбитым, безвольно покорившимся власти демона.

Правда всплыла на поверхность, постояльцы отеля спешно разъезжались, но дама с жемчугами всё ещё оставалась здесь. Ашенбаху, охваченному страстью, иногда казалось, что бегство и смерть сметут вокруг него всё живое, и он останется один вместе с прекрасным Тадзио на этом острове. Ашенбах начал подбирать яркие, молодящие детали для своего наряда, носить драгоценности и распылять духи. Он переодевался несколько раз в день и тратил на это много времени. Перед лицом сладострастной юности ему становилось противно собственное стареющее тело. В парикмахерской при гостинице Ашенбаху покрасили волосы и наложили грим. С бьющимся сердцем он увидел в зеркале юношу в цвете лет. Теперь он не боялся никого и открыто следовал за Тадзио.

Несколько дней спустя Густав фон Ашенбах почувствовал себя нездоровым. Он пытался побороть приступы тошноты, которые сопровождались ощущением безысходности. В холле он увидел груду чемоданов — это уезжала польская семья. На пляже было неприветливо и безлюдно. Ашенбах, лёжа в шезлонге и укрыв колени одеялом, снова смотрел на него. Вдруг, словно повинуясь внезапному порыву, Тадзио обернулся. Тот, кто созерцал его, сидел так же, как и в день, когда этот сумеречно-серый взгляд впервые встретился с его взглядом. Голова Ашенбаха медленно обернулась, как бы повторяя движение мальчика, потом поднялась навстречу его взгляду и опустилась на грудь. Его лицо приняло вялое, погружённое внутрь выражение, как у человека, впавшего в глубокую дремоту. Ашенбаху казалось, что Тадзио улыбается ему, кивает и уходит в необозримое пространство. Как всегда, он собрался следовать за ним.

Прошло несколько минут, прежде чем кто-то бросился на помощь Ашенбаху, который соскользнул на бок в своём кресле. В тот же день потрясённый мир благоговейно принял весть о его смерти.

Манн Томас - Смерть в Венеции

Комментарии