На середине жизненного пути я, Данте, заблудился в густом лесу. Жутко, вокруг дикие звери — символы пороков; укрыться негде. И тут появляется призрак, оказавшийся тенью моего любимого древнеримского поэта Вергилия. Я прошу его о помощи. Он обещает вывести меня отсюда на путешествие по загробному миру, чтобы я увидел Ад, Чистилище и Рай. Я готов следовать за ним.
Но смогу ли я вынести такое путешествие? Я испугался и начал сомневаться. Вергилий упрекнул меня, рассказав, что сама Беатриче (моя покойная любовь) пришла к нему из Рая в Ад и попросила быть моим проводником в этом странствии. Если так, то нельзя колебаться, необходима решимость. Веди меня, мой учитель и наставник!
Над входом в Ад написано то, что лишает всякой надежды новых пришельцев. Мы вошли. Здесь, сразу за входом, стонут несчастные души, не сделавшие при жизни ни добра, ни зла. Далее находится река Ахерон. Через неё свирепый Харон перевозит мертвецов на своей лодке. И нам — с ними. «Но ты же не мертвец!» — гневно восклицает Харон. Вергилий утихомирил его. Мы поплыли. Издали слышен гремящий звук, дует ветер, и вспыхнуло пламя. Я потерял сознание…
Первый круг Ада — Лимб. Здесь страдают души некрещёных младенцев и славных язычников — воинов, мудрецов, поэтов (в числе которых и Вергилий). Они не мучаются, а лишь печалятся, что как нехристи не могут попасть в Рай. Мы с Вергилием присоединились к великим поэтам древности, первый из которых — Гомер. Мы медленно шли и говорили о неземном.
У спуска ко второму кругу подземного царства демон Минос определяет, какого грешника куда следует низвергнуть в Аду. Он отреагировал на меня так же, как Харон, и Вергилий также его успокоил. Мы увидели, как адский вихрь уносит души сладострастников (Клеопатра, Елена Прекрасная и др.). Среди них Франческа, и здесь она неразлучна со своим любовником. Безмерная взаимная страсть привела их к трагической гибели. Глубоко сочувствуя им, я вновь потерял сознание.
В третьем круге свирепствует звероподобный пес Цербер. Он залаял на нас, но Вергилий усмирил и его. Здесь валяются в грязи, под тяжёлым ливнем, души, грешившие обжорством. Среди них мой земляк, флорентиец Чакко. Мы разговорились о судьбах нашего родного города. Чакко попросил меня напомнить о нём живым, когда я вернусь на землю.
Демон, охраняющий четвёртый круг, где казнят расточителей и скупцов (среди последних много духовных лиц — пап и кардиналов), — Плутос. Вергилию тоже пришлось его усмирить, чтобы он оставил нас в покое. Из четвёртого круга мы спустились в пятый, где мучаются гневные и ленивые, погрязшие в болотах Стигийской низины. Мы подошли к какой-то башне.
Это целая крепость, вокруг неё обширный водоём, а в лодке — гребец, демон Флегий. После очередной перебранки мы сели к нему, плывём. Какой-то грешник попытался ухватиться за борт, я его отругал, а Вергилий оттолкнул. Перед нами адский город Дит. Всякая мёртвая нечисть препятствует нам войти. Вергилий, оставив меня (ох, страшно одному!), пошёл узнать, в чём дело, вернулся озабоченный, но обнадёженный.
А тут ещё и адские фурии предстали перед нами, угрожая. Внезапно явившийся небесный посланник спас нас, обуздав их гнев. Мы вошли в Дит. Повсюду объятые пламенем гробницы, из которых доносятся стоны еретиков. Мы пробирались по узкой дороге между гробницами.
Из одной гробницы вдруг выросла могучая фигура. Это Фарината, мои предки были его политическими противниками. Услышав мою беседу с Вергилием, он узнал меня по говору земляка. Гордец, казалось, он презирает всю бездну Ада. Мы заспорили с ним, а тут из соседней гробницы высунулась ещё одна голова: да это же отец моего друга Гвидо! Ему показалось, что я мертвец, и что его сын тоже умер, и он в отчаянии упал ниц. Фарината, успокой его; Гвидо жив!
Близ спуска из шестого круга в седьмой, над могилой папы-еретика Анастасия, Вергилий объяснил мне структуру оставшихся трёх кругов Ада, сужающихся книзу (к центру земли), и какие грехи в каком поясе какого круга караются.
Седьмой круг сжат горами и охраняем демоном-полубыком Минотавром, который угрожающе заревел на нас. Вергилий прикрикнул на него, и мы поспешили отойти подальше. Мы увидели кипящий кровью поток, в котором варятся тираны и разбойники, а с берега в них стреляют кентавры. Кентавр Несс стал нашим проводником, рассказал о казнимых насильниках и помог перейти кипящую реку вброд.
Вокруг колючие заросли без зелени. Я сломал какую-то ветку, а из неё заструилась чёрная кровь, и ствол застонал. Оказалось, эти кусты — души самоубийц (насильников над собственной плотью). Их клюют адские птицы Гарпии, топчут мимо бегущие мертвецы, причиняя им невыносимую боль. Один растоптанный куст попросил меня собрать сломанные сучья и вернуть их ему. Выяснилось, что несчастный — мой земляк. Я выполнил его просьбу, и мы пошли дальше. Видим — песок, на него сверху падают огненные хлопья, опаляя грешников, которые кричат и стонут — все, кроме одного: тот лежит молча. Кто это? Царь Капаней, гордый и мрачный безбожник, наказанный богами за свою строптивость. Он и сейчас верен себе: либо молчит, либо громогласно клянёт богов. «Ты сам себе мучитель!» — перекричал его Вергилий…
А вот навстречу нам, страдая от огня, движутся души новых грешников. Среди них я с трудом узнал моего высокочтимого учителя Брунетто Латини. Он среди тех, кто виновен в склонности к однополой любви. Мы разговорились. Брунетто предсказал, что в мире живых меня ждёт слава, но будут и многие тяготы, перед которыми нужно устоять. Учитель завещал мне беречь его главное сочинение, в котором он жив — «Клад».
И ещё трое грешников (грех тот же) пляшут в огне. Все флорентийцы, когда-то уважаемые граждане. Я поговорил с ними о несчастьях нашего родного города. Они просили передать живым землякам, что я видел их. Затем Вергилий повёл меня к глубокому провалу в восьмой круг. Нас спустит туда адский зверь. Он уже лезет к нам оттуда.
Это пёстрый хвостатый Герион. Пока он готовится к спуску, есть ещё время взглянуть на последних мучеников седьмого круга — ростовщиков, которые мучаются в вихре пылающей пыли. С их шей свисают разноцветные кошельки с разными гербами. Разговаривать я с ними не стал. В путь! Сели с Вергилием верхом на Гериона и — о ужас! — плавно летим в провал, к новым мукам. Спустились. Герион тотчас же улетел.
Восьмой круг разделён на десять рвов, называемых Злопазухами. В первом рву казнятся сводники и соблазнители женщин, во втором — льстецы. Сводников зверски бичуют рогатые бесы, льстецы сидят в жидкой массе смрадного кала — вонь нестерпимая. Кстати, одна шлюха наказана здесь не за блуд, а за то, что льстила любовнику, говоря, что ей хорошо с ним.
Следующий ров (третья пазуха) выложен камнем, пестреющим круглыми дырами, из которых торчат горящие ноги высокопоставленных духовных лиц, торговавших церковными должностями. Их головы и туловища зажаты в щелях каменной стены. Их преемники, когда умрут, будут так же на их месте дрыгать пылающими ногами, полностью втеснив в камень своих предшественников. Так объяснил мне папа Орсини, поначалу принявший меня за своего преемника.
В четвёртой пазухе мучаются прорицатели, звездочёты, колдуньи. У них скручены шеи так, что, рыдая, они орошают себе слезами не грудь, а зад. Я и сам зарыдал, увидев такое издевательство над людьми, а Вергилий пристыдил меня; грех жалеть грешников! Но и он с сочувствием рассказал мне о своей землячке, прорицательнице Манто, именем которой была названа Мантуя — родина моего славного наставника.
Пятый ров залит кипящей смолой, в которую черти Злохваты, чёрные и крылатые, бросают взяточников и следят, чтобы те не высовывались, а то подденут грешника крючьями и отделают самым жестоким образом. У чертей клички: Злохвост, Косокрылый и пр. Часть дальнейшего пути нам придётся пройти в их жуткой компании. Они кривляются, показывают языки, их шеф произвёл задом оглушительный непристойный звук. Такого я ещё не слышал! Мы идём с ними вдоль канавы, грешники ныряют в смолу — прячутся, а один замешкался, и его тут же вытащили крючьями, собираясь терзать, но позволили прежде нам побеседовать с ним. Бедняга хитростью усыпил бдительность Злохватов и нырнул обратно — поймать его не успели. Раздосадованные черти подрались между собой, двое свалились в смолу. В суматохе мы поспешили удалиться, но не тут-то было! Они летят за нами. Вергилий, подхватив меня, еле-еле успел перебежать в шестую пазуху, где они не хозяева. Здесь лицемеры изнывают под тяжестью свинцовых позолоченных одежд. А вот распятый (прибитый к земле колами) иудейский первосвященник, настоявший на казни Христа. Его топчут ногами отяжелённые свинцом лицемеры.
Переход был труден: скалистым путём — в седьмую пазуху. Здесь обитают воры, кусаемые чудовищными ядовитыми змеями. От этих укусов они рассыпаются в прах, но тут же восстанавливаются в своём обличье. Среди них Ванни Фуччи, обокравший ризницу и сваливший вину на другого. Человек грубый и богохульствующий: Бога послал прочь, воздев кверху два кукиша. Тут же на него набросились змеи (люблю их за это). Потом я наблюдал, как некий змей сливался воедино с одним из воров, после чего принял его облик и встал на ноги, а вор уполз, став пресмыкающимся гадом. Чудеса! Таких метаморфоз не отыщешь и у Овидия.
Ликуй, Флоренция: эти воры — твоё отродье! Стыдно… А в восьмом рву обитают коварные советчики. Среди них Улисс (Одиссей), его душа заточена в пламя, способное говорить! Так, мы услышали рассказ Улисса о его гибели: жаждущий познать неведомое, он уплыл с горсткой смельчаков на другой конец света, потерпел кораблекрушение и вместе с друзьями утонул вдали от обитаемого людьми мира.
Другой говорящий пламень, в котором скрыта душа не назвавшего себя по имени лукавого советчика, рассказал мне о своём грехе: этот советчик помог римскому папе в одном неправедном деле — рассчитывая на то, что папа отпустит ему его прегрешение. К простодушному грешнику небеса терпимее, чем к тем, кто надеется спастись покаянием. Мы перешли в девятый ров, где казнят сеятелей смуты.
Вот они, зачинщики кровавых раздоров и религиозных смут. Дьявол увечит их тяжёлым мечом, отсекает носы и уши, дробит черепа. Тут и Магомет, и побуждавший Цезаря к гражданской войне Курион, и обезглавленный воин-трубадур Бертран де Борн (голову в руке несёт, как фонарь, а та восклицает: «Горе!»).
Далее я встретил моего родича, сердитого на меня за то, что его насильственная смерть осталась неотомщенной. Затем мы перешли в десятый ров, где алхимики страдают от вечного зуда. Один из них был сожжён, за то что шутя хвастался, будто умеет летать — стал жертвой доноса. В Ад же попал не за это, а как алхимик. Здесь же казнятся те, кто выдавал себя за других людей, фальшивомонетчики и вообще лгуны. Двое из них подрались между собой и потом долго бранились (мастер Адам, подмешивавший медь в золотые монеты, и древний грек Синон, обманувший троянцев). Вергилий упрекнул меня за любопытство, с которым я слушал их.
Наше путешествие по Злопазухам подошло к концу. Мы подошли к колодцу, ведущему из восьмого круга Ада в девятый. Там стоят древние гиганты, титаны. В их числе Немврод, злобно крикнувший нам что-то на непонятном языке, и Антей, который по просьбе Вергилия спустил нас на своей огромной ладони на дно колодца, а сам тут же распрямился.
Итак, мы на дне вселенной, близ центра земного шара. Перед нами ледяное озеро, в которое вмёрзли предавшие своих родных. Одного я случайно задел ногою по голове, тот заорал, а себя назвать отказался. Тогда я вцепился ему в волосы, а тут кто-то окликнул его по имени. Негодяй, теперь я знаю, кто ты, и расскажу о тебе людям! А он: «Ври, что хочешь, про меня и про других!» А вот ледяная яма, в ней один мертвец грызёт череп другому. Спрашиваю: за что? Оторвавшись от своей жертвы, он ответил мне. Он, граф Уголино, мстит предавшему его былому единомышленнику, архиепископу Руджьери, который уморил его и его детей голодом, заточив их в Пизанскую башню. Нестерпимы были их страдания, дети умирали на глазах отца, он умер последним. Позор Пизе! Идём дальше. А это кто перед нами? Альбериго? Но он же, насколько я знаю, не умирал, так как же оказался в Аду? Бывает и такое: тело злодея ещё живёт, а душа уже в преисподней.
В центре земли вмёрзший в лёд властитель Ада Люцифер, низверженный с небес и продолбивший в падении бездну преисподней, обезображенный, трехликий. Из первой его пасти торчит Иуда, из второй Брут, из третьей Кассий. Он жуёт их и терзает когтями. Хуже всех приходится самому гнусному предателю — Иуде. От Люцифера тянется скважина, ведущая к поверхности противоположного земного полушария. Мы протиснулись в неё, поднялись на поверхность и увидели звезды.
Чистилище
Да помогут мне Музы воспеть второе царство! Его страж старец Катон встретил нас неприветливо: кто такие? как смели явиться сюда? Вергилий объяснил и, желая умилостивить Катона, тепло отозвался о его жене Марции. При чем здесь Марция? Пройдите к берегу моря, умыться надо! Мы пошли. Вот она, морская даль. А в прибрежных травах — обильная роса. Ею Вергилий смыл с моего лица копоть покинутого Ада.
Из морской дали к нам плывёт управляемый ангелом чёлн. В нём души усопших, которым повезло не попасть в Ад. Причалили, сошли на берег, и ангел уплыл. Тени прибывших столпились вокруг нас, и в одной я узнал своего друга, певца Козеллу. Хотел обнять его, но ведь тень бесплотна — обнял самого себя. Козелла по моей просьбе запел про любовь, все заслушались, но тут появился Катон, накричал на всех (не делом занялись!), и мы заспешили к горе Чистилища.
Вергилий был недоволен собою: дал повод накричать на себя… Теперь нам нужно разведать предстоящую дорогу. Посмотрим, куда двинутся прибывшие тени. А они сами только что заметили, что я-то не тень: не пропускаю сквозь себя свет. Удивились. Вергилий всё им объяснил. «Идите с нами», — пригласили они.
Итак, мы торопимся к подножию чистилищной горы. Но действительно ли все спешат, и всем ли не терпится? Вон, рядом с большим камнем, сидит группа, которая не спешит подниматься: дескать, успеется; пусть лезет тот, кому не сидится. Среди этих нерасторопных я узнал своего приятеля Белакву. Приятно видеть, что он, будучи противником спешки при жизни, остается верным своим убеждениям.
В предгорьях Чистилища я имел возможность встретиться с тенями жертв насильственной смерти. Многие из них были настоящими грешниками, но, прощаясь с жизнью, успели искренне покаяться и, следовательно, не попали в Ад. Какова досада для дьявола, потерявшего свою добычу! Однако он нашел способ отыграться: не имея власти над душой раскаявшегося грешника, он надругался над его мертвым телом.
Неподалеку мы увидели величественную тень Сорделло. Он и Вергилий, узнав друг в друге поэтов-земляков (мантуанцев), тепло обнялись. Вот тебе пример, Италия, грязный бордель, где порваны все узы братства! Особенно ты, моя Флоренция, хороша, нечего и сказать… Очнись и посмотри на себя…
Сорделло согласился стать нашим проводником к Чистилищу. Это для него большая честь — помочь высокочтимому Вергилию. Постепенно беседуя, мы подошли к цветущей ароматной долине, где, готовясь к ночлегу, расположились тени высокопоставленных особ — европейских правителей. Мы издали наблюдали за ними, слушая их единодушное пение.
Настал вечер, когда желания тянут обратно, к любимым, и вспоминаешь горький миг расставания; когда печаль овладевает пилигримом и он слышит, как вдали плачет перезвон о дне, который не вернуть… В долину отдыха земных властителей забрался змей соблазна, но прилетевшие ангелы изгнали его.
Я прилёг на траву, уснул и во сне оказался у врат Чистилища. Охранявший их ангел семь раз начертал на моем лбу одну и ту же букву — первую в слове «грех» (семь смертных грехов; эти буквы будут поочередно стерты с моего лба по мере восхождения на чистилищную гору). Мы вошли во второе царство загробья, и ворота закрылись за нами.
Началось восхождение. Мы находимся в первом круге Чистилища, где гордецы искупают свои грехи. В посрамление гордыни здесь воздвигнуты изваяния, воплощающие идею смирения. А вот и тени очищающихся гордецов: при жизни несгибаемые, здесь они в наказание за свой грех гнутся под тяжестью наваленных на них каменных плит.
«Отче наш…» — эту молитву пели согбенные гордецы. Среди них — художник-миниатюрист Одериз, при жизни гордившийся своей славой. Теперь он говорит, что осознал, что гордиться нечем: все равны перед лицом смерти — и ветхий старец, и младенец, произнесший «ням-ням», а слава приходит и уходит. Чем раньше это поймешь и найдешь в себе силы подавить свою гордыню, смириться, — тем лучше.
Под ногами у нас барельефы с изображениями наказанной гордыни: низверженные с небес Люцифер и Бриарей, царь Саул, Олоферн и другие. Заканчивается наше пребывание в первом круге. Явившийся ангел стер с моего лба одну из семи букв — в знак того, что грех гордыни преодолен. Вергилий улыбнулся мне.
Мы поднялись во второй круг. Здесь завистники, временно ослепленные, их бывшие «завидующие» глаза ничего не видят. Вот женщина, из зависти желавшая зла своим землякам и радовавшаяся их несчастьям… В этом круге я после смерти буду очищаться недолго, ибо редко и мало кому завидовал. Зато в пройденном круге гордецов — вероятно, долго.
Вот они, ослепленные грешники, чью кровь когда-то сжигала зависть. В тишине громогласно прозвучали слова первого завистника — Каина: «Меня убьёт тот, кто встретит!» В страхе я приник к Вергилию, и мудрый вождь сказал мне горькие слова о том, что высший вечный свет недоступен завистникам, увлечённым земными приманками.
Мы миновали второй круг. Снова нам явился ангел, и на моем лбу осталось лишь пять букв, от которых предстоит избавиться в дальнейшем. Мы в третьем круге. Перед нашими взорами пронеслось жестокое видение человеческой ярости (толпа забила камнями кроткого юношу). В этом круге очищаются одержимые гневом.
Даже в потёмках Ада не было такой чёрной мглы, как в этом круге, где смиряется ярость гневных. Один из них, ломбардец Марко, заговорил со мной и высказал мысль о том, что нельзя всё происходящее на свете понимать как следствие высших небесных сил: это означало бы отрицать свободу человеческой воли и снимать с человека ответственность за свои поступки.
Читатель, тебе когда-нибудь приходилось бродить по горам в туманном вечере, когда и солнца почти не видно? Вот так и мы… Я почувствовал прикосновение ангельского крыла к моему лбу — стёрта ещё одна буква. Мы поднялись в четвёртый круг, освещаемые последним лучом заката. Здесь очищаются ленивцы, чья любовь к добру была медлительной.
Ленивцы здесь должны стремительно бегать, не позволяя себе никакого потворства своему прижизненному греху. Пусть вдохновляются примерами пресвятой девы Марии, которой приходилось, как известно, спешить, или Цезаря с его удивительной расторопностью. Пробежали мимо нас и скрылись. Спать охота. Я сплю и вижу сон…
Приснилась мне омерзительная баба, на моих глазах превратившаяся в красавицу, которая тут же была посрамлена и снова превращена в ещё худшую уродину (вот она, мнимая привлекательность порока!). Исчезла ещё одна буква с моего лба: значит, я победил такой порок, как лень. Поднимаемся в пятый круг — к скупцам и расточителям.
Скупость, алчность, жадность к золоту — отвратительные пороки. Расплавленное золото когда-то влили в глотку одному одержимому жадностью: пей на здоровье! Мне неуютно в окружении скупцов, а тут ещё случилось землетрясение. Отчего? По своему невежеству не знаю…
Оказалось, трясение горы вызвано ликованием по поводу того, что одна из душ очистилась и готова к восхождению: это римский поэт Стаций, поклонник Вергилия, обрадовавшийся тому, что отныне будет сопровождать нас в пути к чистилищной вершине.
С моего лба стёрта ещё одна буква, обозначавшая грех скупости. Кстати, разве Стаций, томившийся в пятом круге, был скуп? Напротив, расточителен, но эти две крайности караются вместе. Теперь мы в шестом круге, где очищаются чревоугодники. Здесь не мешало бы помнить о том, что христианским подвижникам не было свойственно обжорство.
Бывшим чревоугодникам суждены муки голода: они отощали, кожа да кости. Среди них я обнаружил своего покойного друга и земляка Форезе. Поговорили о своём, поругали Флоренцию, Форезе осуждающе отозвался о распутных дамах этого города. Я рассказал приятелю о Вергилии и о своих надеждах увидеть в загробном мире мою любимую Беатриче.
С одним из чревоугодников, бывшим поэтом старой школы, у меня произошёл разговор о литературе. Он признал, что мои единомышленники, сторонники «нового сладостного стиля», достигли в любовной поэзии гораздо большего, нежели он и его близкие. Между тем стёрта предпоследняя буква с моего лба, и мне открыт путь в высший, седьмой круг Чистилища.
А я все вспоминаю худых, голодных чревоугодников: как это они так отощали? Ведь это тени, а не тела, им и голодать-то не пристало бы. Вергилий пояснил: тени, хоть и бесплотны, точно повторяют очертания подразумеваемых тел (которые исхудали бы без пищи). Здесь же, в седьмом круге, очищаются палимые огнём сладострастники. Они горят, поют и восславляют примеры воздержания и целомудрия.
Охваченные пламенем сладострастники разделились на две группы: предававшиеся однополой любви и не знавшие меры в двуполых соитиях. Среди последних — поэты Гвидо Гвиницелли и провансалец Арнальд, изысканно приветствовавший нас на своём наречии.
А теперь нам самим надо пройти сквозь стену огня. Я испугался, но мой наставник сказал, что это путь к Беатриче (к Земному Раю, расположенному на вершине чистилищной горы). И вот мы втроём (Стаций с нами) идём, охваченные пламенем. Прошли, идём дальше, вечереет, остановились на отдых, я поспал; а когда проснулся, Вергилий обратился ко мне с последним словом напутствия и одобрения, Все, отныне он замолчит…
Мы в Земном Раю, в цветущей, оглашаемой щебетом птиц роще. Я увидел прекрасную даму, поющую и собирающую цветы. Она рассказала, что здесь был золотой век, царствовала невинность, но потом, среди этих цветов и плодов, было погублено счастье первых людей в грехе. Услышав такое, я посмотрел на Вергилия и Стация: оба блаженно улыбались.
О Ева! Здесь было так хорошо, ты всё погубила своим дерзаньем! Мимо нас плывут живые огни, под ними шествуют праведные старцы в белоснежных одеждах, увенчанные розами и лилиями, танцуют чудесные красавицы. Я не мог наглядеться на эту изумительную картину. И вдруг я увидел её — ту, которую люблю. Потрясённый, я сделал невольное движение, как бы стремясь прижаться к Вергилию. Но он исчез, мой отец и спаситель! Я зарыдал. «Данте, Вергилий не вернётся. Но плакать тебе придётся не по нему. Вглядись в меня, это я, Беатриче! А ты как попал сюда?» — гневно спросила она. Тут некий голос спросил её, почему она так строга ко мне. Ответила, что я, прельщённый приманкой наслаждений, был неверен ей после её смерти. Признаю ли я свою вину? О да, меня душат слёзы стыда и раскаяния, я опустил голову. «Подними голову!» — резко сказала она, не позволяя отвести от себя взгляд. Я лишился чувств, а очнулся погруженным в Лету — реку, дарующую забвение совершённых грехов. Беатриче, взгляни же теперь на того, кто так предан тебе и так стремился к тебе. После десятилетней разлуки я смотрел ей в глаза, и зрение моё на время померкло от их ослепительного блеска. Прозрев, я увидел много прекрасного в Земном Раю, но вдруг на смену всему этому пришли жестокие видения: чудовища, поругание святыни, распутство.
Беатриче глубоко скорбела, понимая, сколько дурного кроется в этих явленных нам видениях, но выразила уверенность в том, что силы добра в конечном счёте победят зло. Мы подошли к реке Эвное, попив из которой укрепляешь память о совершённом тобою добре. Я и Стаций омылись в этой реке. Глоток её сладчайшей воды влил в меня новые силы. Теперь я чист и достоин подняться на звезды.
Рай
Из Земного Рая мы с Беатриче вдвоём полетим в Небесный, в недоступные для смертных высоты. Я и не заметил, как взлетели, взглянув на солнце. Неужели я, оставаясь живым, способен на это? Впрочем, Беатриче этому не удивилась: очистившийся человек становится духовным, а не отягощённый грехами дух легче эфира.
Друзья, давайте здесь расстанемся — не читайте дальше: пропадёте в бескрайности непостижимого! Но если вы неутолимо жаждете духовной пищи — тогда вперёд, за мной! Мы в первом небе Рая — в небе Луны, которую Беатриче назвала первой звездой; погрузились в её недра, хотя и трудно представить себе силу, способную вместить одно замкнутое тело (каким я являюсь) в другое замкнутое тело (в Луну).
В недрах Луны нам встретились души монахинь, похищенных из монастырей и насильно выданных замуж. Не по своей вине, но они не сдержали данного при пострижении обета девственности, и поэтому им недоступны более высокие небеса. Жалеют ли об этом? О нет! Жалеть значило бы не соглашаться с высшей праведной волей.
А всё же мне недоумеваю: чем же они виноваты, покорившись насилию? Почему им не подняться выше сферы Луны? Винить надо не жертву, а насильника! Но Беатриче пояснила, что и жертва несёт определённую ответственность за учинённое над ней насилие, если, сопротивляясь, не проявила героической стойкости.
Неисполнение обета, утверждает Беатриче, практически невозместимо добрыми делами (слишком уж много надо их сделать, искупая вину). Мы полетели на второе небо Рая — к Меркурию. Здесь живут души честолюбивых праведников. Это уже не тени, как у предшествующих обитателей загробного мира, а светы: сияют и лучатся. Один из них вспыхнул особенно ярко, радуясь общению со мной. Оказалось, это римский император, законодатель Юстиниан. Он осознаёт, что пребывание в сфере Меркурия (и не выше) — предел для него, ибо честолюбцы, совершая добрые дела ради собственной славы (то есть любя прежде всего себя), упускают истинную любовь к божеству.
Свет Юстиниана слился с хороводом огней — других праведных душ. Я задумался, и ход моих мыслей привёл меня к вопросу: зачем Богу-Отцу было жертвовать сыном? Можно же было просто так, верховной волей, простить людям грех Адама! Беатриче пояснила: высшая справедливость требовала, чтобы человечество само искупило свою вину. Оно на это неспособно, и пришлось оплодотворить земную женщину, чтобы сын (Христос), совместив в себе человеческое с божественным, смог это сделать.
Мы перелетели на третье небо — к Венере, где блаженствуют души любвеобильных, сияющие в огненных недрах этой звезды. Один из этих духов-светов — венгерский король Карл Мартелл, который, заговорив со мной, высказал мысль, что человек может реализовать свои способности, лишь действуя на поприще, отвечающем потребностям его натуры: плохо, если прирождённый воин станет священником…
Сладостно сияние других любвеобильных душ. Сколько здесь блаженного света, небесного смеха! А внизу (в Аду) безотрадно и угрюмо густели тени… Один из светов заговорил со мной (трубадур Фолько) — осудил церковные власти, своекорыстных пап и кардиналов. Флоренция — город дьявола. Но ничего, верит он, скоро станет лучше.
Четвёртая звезда — Солнце, обиталище мудрецов. Вот сияет дух великого богослова Фомы Аквинского. Он радостно приветствовал меня, показал мне других мудрецов. Их согласное пение напомнило мне церковный благовест.
Фома рассказал мне о Франциске Ассизском — втором (после Христа) супруге Нищеты. Это по его примеру монахи, в том числе его ближайшие ученики, стали ходить босыми. Он прожил святую жизнь и умер — голый человек на голой земле — в лоне Нищеты.
Не только я, но и светила — духи мудрецов — остановились, чтобы послушать речь Фомы, прекратив свои песни и танцы. Затем слово взял францисканец Бонавентура. В ответ на похвалу своему учителю, которую ему воздал доминиканец Фома, он вознес хвалу учителю Фомы — Доминику, земледельцу и слуге Христову. Кто сейчас продолжает его дело? Достойных нет.
Снова слово взял Фома. Он говорит о великих достоинствах царя Соломона: тот попросил у Бога мудрости — не для решения богословских вопросов, а чтобы разумно управлять своим народом, то есть царской мудрости, которая и была ему дарована. Люди, не спешите судить друг друга! Этот занят добрыми делами, тот — плохими, но вдруг первый упадёт, а второй поднимется?
Что произойдёт с обитателями Солнца в день суда, когда духи обретут плоть? Они настолько ярки и духовны, что трудно представить их в материальном виде. Наше пребывание здесь закончилось, мы поднялись к пятому небу — на Марс, где сияющие духи воителей за веру образовали крест и звучит сладкий гимн.
Один из светил, входящих в этот прекрасный крест, не покидая его границ, приблизился ко мне. Это дух моего доблестного прапрадеда, воина Каччагвиды. Он приветствовал меня и восхвалил то славное время, когда он жил на земле и которое — увы! — прошло, уступив место худшим временам.
Я горжусь своим предком, своим происхождением (оказывается, такое чувство можно испытывать не только на суетной земле, но и в Раю!). Каччагвида поведал мне о себе и своих предках, рожденных во Флоренции, чей герб — белая лилия — сейчас окрашен кровью.
Я хочу спросить его, ясновидца, о своей дальнейшей судьбе. Что меня ждёт впереди? Он ответил, что я буду изгнан из Флоренции, в безрадостных скитаниях познаю горечь чужого хлеба и крутизну чужих лестниц. К моей чести, я не буду общаться с нечистыми политическими группировками, но сам стану партией. В конце концов, мои противники будут посрамлены, а меня ожидает триумф.
Каччагвида и Беатриче ободрили меня. Пребывание на Марсе завершилось. Теперь — с пятого неба на шестое, с красного Марса на белый Юпитер, где витают души праведных. Их светила складываются в буквы, сначала в призыв к справедливости, а затем в фигуру орла, символ правосудной имперской власти, неизвестной, грешной, страдавшей земле, но утверждённой на небесах.
Этот величественный орёл начал разговор со мной. Он называет себя «я», а мне слышится «мы» (справедливая власть коллективна!). Ему понятно то, что я никак не могу осознать: почему Рай открыт только для христиан? Чем же плох добродетельный индус, совершенно не знающий Христа? Так и не пойму. И действительно, — соглашается орёл, — что плохой христианин хуже славного перса или эфиопа.
Орёл олицетворяет идею справедливости, и у него не когти и не клюв главные, а всезрящее око, составленное из самых достойных светил-духов. Зрачок — душа царя и псалмопевца Давида, в ресницах сияют души дохристианских праведников (а ведь я только что оплошно размышлял о Рае «только для христиан»? Вот так-то давать волю сомнениям!).
Мы вознеслись к седьмому небу — на Сатурн. Это обитель созерцателей. Беатриче стала ещё красивее и ярче. Она не улыбалась мне — иначе бы вообще испепелила меня и ослепила. Блаженные духи созерцателей молчали, не пели — иначе бы оглушили меня. Об этом мне сказал священный светоч — богослов Пьетро Дамьяно.
Дух Бенедикта, по имени которого назван один из монашеских орденов, гневно осудил современных своекорыстных монахов. Выслушав его, мы устремились к восьмому небу, к созвездию Близнецов, под которым я родился, впервые увидел солнце и вдохнул воздух Тосканы. С его высоты я взглянул вниз, и мой взор, пройдя сквозь семь посещённых нами райских сфер, упал на смехотворно маленький земной шарик, эту горстку праха со всеми её реками и горными склонами.
В восьмом небе пылают тысячи огней — это торжествующие духи великих праведников. Упоённое ими, моё зрение усилилось, и теперь даже улыбка Беатриче не ослепит меня. Она чудесно улыбнулась мне и вновь побудила меня обратить взоры к светозарным духам, запевшим гимн царице небес — святой деве Марии.
Беатриче попросила апостолов побеседовать со мной. Насколько я проник в таинства священных истин? Апостол Петр спросил меня о сущности веры. Мой ответ: вера — довод в пользу невидимого; смертные не могут увидеть своими глазами то, что открывается здесь, в Раю, — но да уверуют они в чудо, не имея наглядных доказательств его истинности. Петр остался доволен моим ответом.
Увижу ли я, автор священной поэмы, родину? Увенчаюсь ли лаврами там, где меня крестили? Апостол Иаков задал мне вопрос о сущности надежды. Мой ответ: надежда — ожидание будущей заслуженной и дарованной Богом славы. Обрадованный Иаков озарился.
На очереди вопрос о любви. Его мне задал апостол Иоанн. Отвечая, я не забыл сказать также о том, что любовь обращает нас к Богу, к слову правды. Все возликовали. Экзамен (что такое Вера, Надежда, Любовь?) успешно завершился. Я увидел светящуюся душу праотца нашего Адама, недолго жившего в Земном Раю, изгнанного оттуда на землю; после смерти долго томившегося в Лимбе; затем перемещённого сюда.
Четыре света пылают передо мной: три апостола и Адам. Вдруг Петр покраснел и воскликнул: «Земной захвачен трон мой, трон мой, трон мой!» Петру ненавистен его преемник — римский папа. А нам пора расставаться с восьмым небом и возноситься в девятое, верховное и кристальное. С неземной радостью, смеясь, Беатриче метнула меня в стремительно вращающуюся сферу и сама вознеслась.
Первое, что я увидел в сфере девятого неба, — это ослепительная точка, символ божества. Вокруг неё вращаются огни — девять концентрических ангельских кругов. Ближайшие к божеству и поэтому меньшие — серафимы и херувимы, наиболее отдалённые и обширные — архангелы и просто ангелы. На земле привыкли думать, что великое больше малого, но здесь, как видно, все наоборот.
Ангелы, рассказала мне Беатриче, ровесники мироздания. Их стремительное вращение — источник всего того движения, которое совершается во Вселенной. Поторопившиеся отпасть от их сонма были низвержены в Ад, а оставшиеся до сих пор упоённо кружатся в Раю, и не нужно им мыслить, хотеть, помнить: они вполне удовлетворены!
Вознесение в Эмпирей — высшую область Вселенной — последнее. Я вновь взглянул на ту, чья возрастающая в Раю красота поднимала меня от высей к высям. Нас окружает чистый свет. Повсюду искры и цветы — это ангелы и блаженные души. Они сливаются в некую сияющую реку, а затем обретают форму огромной райской розы.
Созерцая розу и постигая общий план Рая, я о чем-то хотел спросить Беатриче, но увидел не её, а ясноокого старца в белом. Он указал наверх. Глядя, я увидел, в недосягаемой вышине светится она, и я воззвал к ней: «О донна, оставившая след в Аду, даруя мне помощь! Во всем, что вижу, сознаю твоё благо. За тобой я шёл от рабства к свободе. Храни меня и впредь, чтобы дух мой достойным тебя освободился от плоти!» Она взглянула на меня с улыбкой и повернулась к вечной святыне. Всё.
Старец в белом — святой Бернард. Отныне он мой наставник. Мы продолжаем с ним созерцать розу Эмпирея. В ней сияют и души непорочных младенцев. Это понятно, но почему и в Аду были кое-где души младенцев — не могут же они быть порочными в отличие от этих? Богу виднее, какие потенции — добрые или дурные — в какой младенческой душе заложены. Так пояснил Бернард и начал молиться.
Бернард молился деве Марии за меня — чтобы она помогла мне. Затем он дал мне знак, чтобы я посмотрел наверх. Всмотревшись, вижу верховный и ярчайший свет. При этом я не ослеп, но обрёл высшую истину. Созерцаю божество в его светозарном триединстве. И меня влечёт к нему Любовь, что движет и солнце и звёзды.
Комментарии