Тем летом в Моюнкумском заповеднике волчица по имени Акбара и волк Ташчайнар впервые стали родителями. С приходом первого снега началась охота, но волки не могли знать, что их традиционная жертва — сайгаки — понадобятся для выполнения плана по сдаче мяса, и что кто-то имеет намерение использовать «мясные ресурсы» заповедника.
Когда волчья стая окружила сайгаков, неожиданно появились вертолёты. Они кружили в воздухе, гоня испуганное стадо к основной силе — охотникам на «уазиках». Вслед за ними бежали и волки. В результате погони в живых остались лишь Акбара и Ташчайнар (два их волчонка погибли под копытами неистового стада, третьего застрелил один из охотников). Уставшие и израненные, они стремились поскорее вернуться в своё логово, но и там их ждали люди, собирающие трупы сайгаков — план по сдаче мяса дал этим бездомным возможность подзаработать.
В их компании старшим был Обер, в прошлом старшина дисциплинарного батальона, затем шёл Мишка-Шабашник, типичный «бычьей свирепости», а самую низкую позицию занимали бывший артист областного театра Гамлет-Галкин и «абориген» Узюкбай. В их военном вездеходе среди холодных тел сайгаков находился связанный Авдий Каллистратов, сын покойного дьякона, изгнанный за ересь из духовной семинарии.
В то время он работал внештатным корреспондентом областной комсомольской газеты: его статьи с необычными размышлениями нравились читателям, и газета охотно их публиковала. Со временем Авдий надеялся выразить на страницах газеты свои «новомысленнические идеи о Боге и человеке в современную эпоху в противовес догматическим постулатам архаичного вероучения», но он не осознавал, что против него стояли не только неизменяемые веками церковные постулаты, но и мощная логика научного атеизма. Тем не менее, «в нём горел свой огонь».
Авдий имел бледное высокое чело. Серые глаза его отражали беспокойство духа и мысли, а длинные волосы и каштановая бородка придавали лицу благостное выражение. Мать Авдия умерла, когда он был ещё ребёнком, а отец, вложивший душу в его воспитание, скончался вскоре после того, как сын поступил в духовное училище. «И, возможно, в этом была милость судьбы, потому что он не перенёс бы той еретической метаморфозы, которая произошла с его сыном». После смерти отца Авдия выгнали из маленькой служебной квартиры, где он прожил всю свою жизнь.
В тот момент состоялась его первая поездка в Среднюю Азию: газета поручила ему отслеживать пути проникновения наркотика анаши в молодёжной среде европейских районов страны. Чтобы выполнить задание, Авдий примкнул к группе «гонцов за анашой». Гонцы отправлялись за анашой в Примоюнкумские степи в мае, когда цветёт конопля. Их группы формировались на Казанском вокзале в Москве, куда съезжались гонцы со всех концов Советского Союза, особенно из портовых городов, где было легче сбыть наркотик. Здесь Авдий узнал первое правило гонцов: меньше общаться на людях, чтобы в случае провала не выдать друг друга. Обычно гонцы собирали соцветия конопли, но самым ценным сырьём был «пластилин» — масса из конопляной пыльцы, которую перерабатывали в героин.
Через несколько часов Авдий уже ехал на юг. Он догадывался, что в этом поезде находится не меньше десятка гонцов, но знал только двоих, к которым присоединился на вокзале. Оба гонца прибыли из Мурманска. Самому опытному из них, Петрухе, было около двадцати, а второй, шестнадцатилетний Лёня, ехал на промысел второй раз и уже считал себя опытным гонцом.
Чем больше Авдий погружался в детали этого промысла, тем больше убеждался, что «помимо частных и личных причин, ведающих склонностью к пороку, существуют общественные причины, допускающие возможность возникновения этого рода болезней молодёжи». Авдий мечтал написать на эту тему «целый социологический трактат, а лучше всего открыть дискуссию — в печати и на телевидении». Из-за своей отрешённости от реальной жизни он не понимал, что «никто не заинтересован в том, чтобы о подобных вещах говорилось открыто, и объяснялось это всегда соображениями якобы престижа нашего общества», хотя на самом деле все просто боялись рисковать своим служебным положением. Авдий не знал этого страха и стремился помочь этим людям «личным участием и личным примером доказать, что выход из этого пагубного состояния возможен только через собственное возрождение».
На четвёртый день пути на горизонте показались Снежные горы — знак того, что их путешествие почти подошло к концу. Гонцам предстояло сойти на станции Жалпак-Саз, добраться на попутках до совхоза «Моюнкумский» и далее идти пешком. Всей операцией незримо руководил Сам, которого Авдий так и не увидел, но понял, что этот загадочный человек очень недоверчив и жесток. Перекусив на станции, Авдий, Петруха и Лёнька снова двинулись дальше под видом сезонных рабочих.
В отдалённом казахском посёлке Учкудуке, где они остановились отдохнуть и подработать, Авдий встретил девушку, которая вскоре стала ключевой в его жизни. Она подъехала на мотоцикле к зданию, которое они штукатурили. Авдия особенно поразило сочетание светлых волос и тёмных глаз, придававшее девушке особое очарование. Этот визит мотоциклистки насторожил гонцов, и на следующее утро они отправились дальше.
Вскоре они наткнулись на очень густые заросли конопли. Каждый новый гонец должен был принести Самому подарок — спичечный коробок «пластилина». «Дело оказалось несложным, но до предела выматывающим и варварским. Нужно было, раздевшись догола, бегать по зарослям, чтобы на тело налипала пыльца с соцветий». Затем слой пыльцы соскребался с тела в виде однородной массы. Авдия заставляла заниматься этим лишь перспектива встречи с Самим.
Скоро они отправились обратно с рюкзаками, заполненными до отказа травой-анашой. Теперь гонцам предстояло самое трудное: добраться до Москвы, избегая милицейских облав на азиатских станциях. Снова всей операцией руководил таинственный Сам, и всё это время Авдий готовился к встрече с ним. У железной дороги, где гонцы должны были сесть в вагон товарняка, они встретили Гришана с двумя гонцами. Увидев его, Авдий сразу понял, что это и есть Сам.
Часть вторая
Гришан имел заурядную внешность и напоминал «загнанного в угол хищного зверька, который хочет броситься, укусить, но не решается и всё-таки храбрится и принимает угрожающую позу». Он присоединился к группе Авдия под видом простого гонца. Поговорив с Авдием, Гришан быстро понял, что тот принадлежит к «одержимым идиотам» и отправился в Моюнкумы только для того, чтобы исправить то, что одному человеку исправить невозможно. У Авдия и Гришана были абсолютно противоположные жизненные позиции, от которых никто из них не собирался отступать. Гришан хотел, чтобы Авдий ушёл и не тревожил гонцов своими рассуждениями о Боге, тогда как Авдий не мог покинуть их.
Вечером пришло время садиться на товарняк. Гришан отправил двоих людей создать на путях «иллюзию пожара». Заметив разложенный на рельсах костёр, машинист притормозил, и вся компания успела заскочить в пустой вагон. Поезд отправился в сторону Жалпак-Саза. Вскоре все расслабились и пустили по кругу самокрутку с травкой. Не курили только Авдий и Гришан. Авдий понял, что Гришан разрешил им «покайфовать» назло ему. Хотя Авдий и делал вид, что ему это безразлично, в душе он «возмущался, страдал от своего бессилия что-либо противопоставить Гришану».
Всё началось с того, что окончательно забалдевший Петруха начал приставать к Авдию с предложением затянуться от замусоленного бычка. Не выдержав, Авдий схватил бычок и выкинул его в открытую дверь вагона, затем начал вытряхивать туда же коноплю из рюкзака, призывая всех последовать его примеру. Гонцы набросились на Авдия, «он теперь воочию убедился в свирепости, жестокости, садизме наркоманов». Один Лёнька пытался разнять дерущихся. Гришан же наблюдал за этим, не скрывая своего злорадства. Авдий понимал, что Гришан поможет ему, стоит только попросить, но попросить помощи у Гришана он не мог. В конце концов, избитого до полусмерти Авдия выбросили из движущегося на полном ходу поезда.
Авдий лежал в кювете возле железной дороги и вспоминал тот памятный разговор Иисуса с Понтием Пилатом, в котором будущий Мессия тоже не попросил пощады.
Авдий пришёл в себя ночью, под ливнем. Вода заполнила кювет, и это заставило его двигаться. Его голова оставалась ясной, и он удивлялся, «какой удивительной ясности и объёмности мысли осеняют его». Теперь Авдий чувствовал, что он существует в двух разных эпохах: в настоящем времени он пытался спасти своё гибнущее тело, а в прошлом — спасти Учителя, мечась по жарким улицам Иерусалима и осознавая, что все его попытки напрасны.
Авдий переждал ночь под железнодорожным мостом. Утром он обнаружил, что его паспорт превратился в комок мокрой бумаги, «а из денег более или менее сохранились всего две ассигнации — двадцатипятирублёвка и десятка», на которые ему предстояло добраться до родного Приокска. Под мостом проходила просёлочная дорога. Авдию повезло — почти сразу его подобрала попутка и довезла до станции Жалпак-Саз.
У Авдия был настолько ободранный и подозрительный вид, что на станции его немедленно арестовали. В милицейском участке, куда его привели, Авдий с удивлением увидел почти всю команду гонцов, за исключением Гришана. Он окликнул их, но они сделали вид, что не узнали его. Милиционер уже готовился отпустить Авдия, но тот потребовал, чтобы его тоже посадили за решётку, заявив, что они покаются в своих грехах и тем самым очистятся. Приняв Авдия за сумасшедшего, милиционер вывел его в зал ожидания, попросил уехать подальше и ушёл. Люди, избившие Авдия, должны были вызвать у него желание отомстить, но вместо этого ему казалось, что «поражение добытчиков анаши — это и его поражение, поражение несущей добро альтруистической идеи».
Тем временем Авдия становилось всё хуже. Он почувствовал, что окончательно заболел. Какая-то пожилая женщина заметила это, вызвала скорую помощь, и Авдий попал в жалпак-сазскую станционную больницу. На третий день к нему пришла та самая девушка-мотоциклистка, которая приезжала в Учкудук. Девушка, Инга Фёдоровна, была знакомой станционного врача, от которой и узнала о Авдии. Инга изучала моюнкумскую коноплю, история Авдия очень заинтересовала её, и она пришла узнать, не нужны ли ему научные сведения об анаше. Эта встреча стала для Авдия началом «новой эпохи».
Вернувшись в Приокск, Авдий заметил, что отношение редакции к добытому им материалу и к нему лично кардинально изменилось. Его очерк не хотели публиковать, а редакционные приятели отводили глаза, встречаясь с ним взглядом. Теперь Авдия было легче пережить разочарование, потому что он мог поделиться своими проблемами с Ингой. Она тоже рассказала Авдию, что развелась с мужем — военным лётчиком — сразу после рождения сына. Теперь ребёнок жил в Джамбуле у её родителей, и она мечтала забрать его к себе. Осенью Инга планировала познакомить Авдия с сыном и родителями.
Приехав осенью к Инге, Авдий не застал её дома. В письме, которое Инга оставила ему на почте до востребования, говорилось, что её бывший муж хочет через суд отобрать у неё сына, и ей пришлось срочно уехать. Авдий вернулся на вокзал, где его и встретил Кандалов по кличке Обер. Утром следующего дня Авдий вместе с «хунтой» отправился на облаву в Моюнкумский заповедник.
Истребление сайгаков сильно подействовало на Авдия, и он, как и тогда, в вагоне, начал «требовать, чтобы немедленно прекратили эту бойню, призывал озверевших охотников покаяться, обратиться к Богу». Это и «послужило поводом для расправы». Обер устроил суд, в результате которого избитого до полусмерти Авдия распяли на корявом саксауле. Затем они сели в машину и уехали.
И привиделось Авдию огромное водное пространство, а над водой — фигура дьякона Каллистратова, и послышался его собственный детский голос, читающий молитву. «То подступали конечные воды жизни». А палачи Авдия крепко спали в полутора километрах от места казни — они отъехали, чтобы оставить его в одиночестве. На рассвете Акбара и Ташчайнар подкрались к своему разрушенному логову и увидели человека, висящего на саксауле. Ещё живой, человек поднял голову и прошептал волчице: «Ты пришла...». Это были его последние слова. В это время послышался шум мотора — это возвращались палачи — и волки ушли из моюнкумской саванны навсегда.
Целый год Акбара и Ташчайнар провели в приалдашских камышах, где у них родилось пять волчат. Но вскоре там начали строить дорогу к горнорудной разработке, и древние камыши подожгли. И снова волчата погибли, и снова Акбаре и Ташчайнару пришлось уходить. Последнюю попытку продолжить род они предприняли в Прииссыккульской котловине, и эта попытка завершилась ужасной трагедией.
Часть третья
В тот день пастух Базарбай Нойгутов нанялся проводником к геологам. Проводив геологов и получив 25 рублей и бутылку водки, Базарбай поехал домой напрямик. По дороге не выдержал, спешился у ручья, достал вожделенную бутылку и вдруг услышал странный плач. Базарбай огляделся и обнаружил в зарослях волчье логово с совсем маленькими волчатами. Это было логово Акбары и Ташчайнара, которые в тот день были на охоте. Не долго думая, Базарбай засунул всех четырёх волчат в седельные сумки и поспешил прочь, чтобы успеть уйти как можно дальше до прихода волков. Волчат этих Базарбай собирался продать очень дорого.
Вернувшись с охоты и не обнаружив в логове детей, Акбара и Ташчайнар пошли по следу Базарбая. Догнав пастуха, волки попытались отрезать ему путь к приозёрью и загнать в горы. Но Базарбаю повезло — на его пути оказалась кошара Бостона Уркунчиева. Этого колхозного передовика Базарбай ненавидел и завидовал ему по-чёрному, но теперь выбирать не приходилось.
Хозяина не оказалось дома, и супруга Бостона, Гулюмкан, приняла Базарбая как дорогого гостя. Базарбай сразу же запросил водку, раскинулся на ковре и начал рассказывать о своем сегодняшнем «подвиге». Волчат вытащили из сумок, и полуторагодовалый сын Бостона начал с ними играть. Вскоре Базарбай увез волчат, а Акбара и Ташчайнар остались возле подворья Бостона.
С тех пор каждую ночь возле хозяйства Бостона раздавался грустный волчий вой. На следующий день Бостон поехал к Базарбаю, чтобы приобрести волчат. Базарбай встретил его неприветливо. Ему не нравилось всё в Бостоне: и хорошая шуба, и крепкий конь, и сам Бостон был здоровым и ясноглазым, и жена его была красавицей. Бостон напрасно пытался убедить Базарбая вернуть волчат в логово. Сделка не состоялась, они поругались.
В тот день волки окончательно покинули своё логово и начали бродить по округе, не испытывая страха. «И разговоры о них усилились, когда Акбара и Ташчайнар нарушили волчье табу и начали нападать на людей». Об Акбаре и Ташчайнаре «пошла ужасная слава», но никто не догадывался о настоящих причинах волчьей мести и не подозревал «о безысходной тоске матери-волчицы по похищенным из логова волчатам». А Базарбай, продав волчат, пропивал деньги и хвастался тем, как ловко он отшил Бостона, «этого неразоблачённого тайного кулака».
Тем временем волки вновь вернулись к дому Бостона. Волчий вой мешал ему спать. Невольно вспоминалось тяжёлое детство. Отец Бостона погиб на войне, когда ему было всего восемь лет, затем умерла мать, и он, будучи самым младшим, остался один. Он добился всего в жизни тяжёлым трудом, поэтому считал, что правда на его стороне и не обращал внимания на крики недоброжелателей. Лишь в одном своём поступке он до сих пор испытывал муки совести.
Гулюмкан была второй супругой Бостона. Он трудился и дружил с её покойным мужем Эрназаром. В то время Бостон стремился закрепить землю, на которой паслись его стада, за своей бригадой в постоянное пользование. Однако никто не соглашался — всё очень напоминало частную собственность. Особенно противодействовал этому совхозный парторг Кочкорбаев. Тогда у Бостона и Эрназара возникла идея: перегнать скот на всё лето за перевал Ала-Монгю, на щедрые пастбища Кичибель. Они решили подняться на перевал и проложить маршрут для отар. Чем выше они поднимались в горы, тем толще становился снежный покров. Из-за снега Эрназар не заметил трещину в леднике и провалился в неё. Трещина оказалась такой глубокой, что верёвка не доставала до дна. Бостон не смог спасти друга и поспешил за помощью. Всю сбрую он использовал на верёвки, поэтому ему пришлось идти пешком, но ему повезло — в предгорьях один из чабанов отмечал свадьбу. Бостон привёл людей к трещине, но когда прибыли альпинисты, они сказали, что достать тело Эрназара не получится — он крепко вмерз в лед. И до сих пор Бостон видит во сне, как спускается в трещину, чтобы попрощаться с другом.
Полгода спустя скончалась первая жена Бостона. Перед смертью она попросила мужа не ходить в бобылях и жениться на Гулюмкан, которая была её подругой и дальней родственницей. Бостон исполнил её просьбу, и вскоре у них появился сын Кенджеш. Дети Бостона и Гулюмкан от первых браков уже выросли и обзавелись семьями, поэтому этот ребёнок стал радостью и для матери, и для отца.
Теперь волки выли возле дома Бостона каждую ночь. Наконец, Бостон не выдержал и решил подкараулить волчью пару около отары. Их нужно было убить — другого выхода не существовало. Бостону было нелегко: к обвинению в гибели Эрназара добавилось обвинение в защите волков. Два его недруга — Кокчорбаев и Базарбай — объединились и теперь преследовали его, загоняя в угол. Убить Бостону удалось только Ташчайнара, Акбара успела скрыться.
Мир для Акбары утратил всякую ценность. Ночами она приходила к дому Бостона и молча прислушивалась, надеясь, что ветер принесёт ей запах волчат. Наступило лето, Бостон перегнал скот на летний выпас и вернулся за семьёй. Перед отъездом они пили чай, а Кенджеш играл во дворе. Никто не заметил, как подкралась Акбара и унесла ребёнка. Бостон схватил ружьё и начал стрелять в волчицу, но всё время промахивался — боялся попасть в сына, которого Акбара несла на спине. А волчица тем временем удалялась всё дальше. Тогда Бостон прицелился тщательнее и выстрелил. Когда он подбежал к упавшей Акбаре, она ещё дышала, а Кенджеш был уже мёртв.
Не помня себя от горя, Бостон зарядил ружьё, поехал к Базарбаю и застрелил его в упор, отомстив за всё. Затем он повернулся и ушёл «в приозёрную сторону, чтобы сдаться там властям. <…> То был исход его жизни».
Комментарии