Жорж Вигарелло – История усталости от Средневековья до наших дней (страница 66)
Примером может служить беспрецедентно длительное исследование усталости, проведенное в необычных, но очень показательных условиях французских полярных экспедиций в конце 1950‐х годов1804. Изучалось влияние высоты и холода, создававших трудности в работе, воздействие психологических или эмоциональных условий, мотивация, прошлое или чувствительность каждого участника экспедиции. В первую очередь полугодовое пребывание оставляет физические следы: похудание, гормональный сбой, тахикардия, снижение возбудимости. Все симптомы усиливаются, когда к ощущению удаленности, изолированности добавляются тревожащие условия тесноты или когда к беспокойству и тревоге добавляется чувство дискомфорта или уныния. Таким образом, полярная экспедиция становится почти символической лабораторией с целым комплексом экстремальных причин, которые могут привести к изнурению.
Итак, в середине ХX века подходы к проблеме становятся все более разнообразными. Это явствует из изучения труда как такового, из рассмотрения все более сложных эффектов.
Нельзя сказать, что традиционная тяжелая работа исчезла сразу. Переноска тяжестей и прочие физические нагрузки во многих сферах после Второй мировой войны не отступили на второй план. Очень актуальными остаются профессии, «в которых преобладает использование физической силы»1805. Первое изменение, однако, происходит в другом месте: смещается чувствительность, широко распространяется отвращение к определенным работам, считающимся слишком «тяжелыми», что влечет за собой, справедливо или ошибочно, дистанцирование от них. В европейские промышленно развитые страны в 1960‐х годах начинается иностранная иммиграция, в частности с Юга, что стимулировали вполне понятные потрясения. «Тяготы» становятся иными в культурном и социальном плане. Меняется состав акторов, меняется усталость. В качестве иллюстрации среди прочего можно упомянуть долгое путешествие Феликса Мора, который в те годы ездил по марокканскому Сусу, отбирая «с помощью местных политических властей молодых людей для работы в угольных шахтах»1806. Географическое происхождение прибывших иностранцев давно изучено и отражено в цифрах: испанцев на французской земле было 289 000 человек в 1954 году и 607 000 человек в 1968-м; португальцев – 20 000 в 1954 году и 759 000 в 1975-м. На тот момент последние составляли 22% иностранного населения во Франции, то есть были первым национальным меньшинством. Следом идут алжирцы, которых в 1975 году было 711 0001807. Эти рабочие переносили усталость молчаливо и незаметно, подобно крепостным. Подобное явление можно назвать «сомнительными трудовыми отношениями в самом сердце стабильного наемного труда»1808. Сюда следует добавить малоизученную «общую усталость», состоящую из «физического износа», «эмоциональной нестабильности» и «процесса аккультурации»1809. Такова «длительная астения» иностранных рабочих, выявленная еще в 1950‐х годах, связанная со «слабой динамикой интеграции их личности»1810. Иностранным рабочим не хватало очень многого, они болезненно «реагировали на происходящее с ними»1811.
Не менее важное новшество, появившееся в те же годы, связано с бурным развитием конвейерного производства: «дробление заданий в самых разных сферах труда»1812. Давнее изобретение Генри Форда, отражающее стремление «свести мастерство и умения к минимуму»1813, получает широкое распространение и в середине века становится приоритетным. Можно привести множество примеров подобной работы: на одном предприятии в Мидлендсе для изготовления одного жилета требуется шестьдесят пять работников; два разных человека делают очень простые движения, находясь у конвейера, по которому двигаются бутылки: один оператор кладет этикетку с указанием марки, следующий наклеивает ее; или вот «фантастическое» описание, сделанное человеком, в 1948 году посетившим мастерскую по производству консервных банок: «поток консервных банок непрерывно с шумом двигался по рельсам, образующим сложные переплетения, толкая нас или проплывая над нашими головами»1814.
Критических замечаний также становится больше. Частичные жесты, ощущение их квазиуниверсализации неизбежно возобновляют анализ соответствующей усталости. Внимание уделяется не просто какой-то «тонической» усталости, о которой говорил Чарльз Майерс в 1930‐х годах1815, не просто делаются утверждения о «скуке» и «монотонности»: теперь жесту придается большее значение и уделяется более глобальное внимание, повышается его значение в индивидуальном сознании, его влияние на образ самой работы. Отсюда – появление первых связей между «атомизацией движения» и пережитой усталостью: придается значение фрустрации, неудовлетворенности, нехватке чего-то. Пересматривается объяснение, больше чем раньше связывающее невозможность самореализации и ее целей и задач, углубляющее сам смысл деятельности: «расчлененный труд» «утомителен», потому что отодвигает на второй план все участие и все намерения работника. Помимо депрессии рабочих, появившейся несколькими десятилетиями ранее, расчлененный труд лишает жизненности1816. Он затрагивает индивида как такового, отрицая его. Истощает отсутствием инициативы, ломая даже понимание фактов. Жорж Фридманн в начале 1960‐х годов составил их длинный список, в значительной степени обновив изученные ранее эффекты: чувство обезличенности, ощущение взаимозаменяемости работников, ощущение незавершенности действия1817. Камиль Симонен, в 1950‐х годах бывший вице-президентом Высшего совета по медицине труда и трудовым ресурсам, даже усмотрел в этом возвращение «якобы отмененного рабства»1818. Отсюда вновь выявленная патология: «физиологический и нервный ущерб», подкрепленный невозможностью «работать в своем темпе», что вызывает «раздражительность, досадные инциденты, нервозность»1819. И беспрецедентные свидетельства, описывающие усталость с использованием терминов «раздражение», «кризис», даже «лихорадка», «аффект», «нервы», «раздражение», «напряжение». Царит обстановка резкости, внезапных, если не бурных реакций, что лишний раз подтверждает, насколько «нервное утомление должно противопоставляться физическому утомлению»1820. Такова «ярость», взрыв персонажа книги «Завод женщин» (Usine des femmes) Мари-Франс Бид-Шарретон: «Ее обуревает усталость, страх, что она не сможет выполнить норму, начальник ведет унизительные разговоры. <…> Доведенная до отчаяния, она кричит и яростно бросает железо, платину, другие компоненты»1821. Или волнение токаря, подавленного навязанным ритмом: «В течение нескольких дней у двух токарей случился нервный срыв. Они побледнели и почувствовали, что у них перехватывает дыхание»1822. Или, что гораздо более поразительно, обращение в психиатрическую больницу Бельвиля компаньона Никола Дюбо, работавшего во Флене в 1970‐х годах, и вывод, в котором звучит разочарованность: «Работа на конвейере часто больше влияет на нервы, чем на мышечную усталость»1823. Работая на нем, перестаешь принадлежать себе.
И все же бесспорный парадокс: в то время, когда у многих складывается нестабильное положение на работе и она начинает терять смысл, западное общество заявляет о появлении нового «искусства жить», более счастливого, более «процветающего», того самого «благополучия»1824; это слово стало ключевым и после Второй мировой войны связывалось как с медленным ростом индивидуального спроса, так и с увеличением экономического предложения. По словам Бернара Казеса и Эдгара Морена, представлявших в марте 1961 года номер журнала Arguments, впервые посвященный такой теме, «благополучие» предстает «фундаментальной ценностью современности»1825. В быту происходит техническая революция, газ, вода, электричество теперь во всех домах, доступным становится использование кредита, снижаются цены; все это меняет мир жестов, близкого и отдаленного пространства: «Растет количество предметов, используемых в повседневной жизни, множатся потребности»1826. Американская реклама 1950‐х и 1960‐х годов, быстро вдохновившая Европу, внедряла «автоматизм» бытовых приборов, доселе неизвестных: духовки готовили пищу по заложенной в них программе, стиральные машины стирали белье, тостеры поджаривали хлеб, соковыжималки готовили фруктовые соки. «Современный дом» «чудесным образом»1827 высвобождает время, в 1956 году утверждает бренд Reynolds Aluminium, создает «чарующе эффективный»1828 мир, тогда же настаивает бренд Republic Steel Kitchens. «Домохозяйки» преображаются: они разговаривают друг с дружкой по телефону, читают, наряжаются, наблюдают за своими приборами, а все задачи при этом выполняются без их участия. Новая техника не упрощает работу человека, как это уже давно позволяли предыдущие изобретения1829, но заменяет его, преображает домашний мир как никогда раньше. Пока представление о женщине остается неизменным – она по-прежнему лишь хранительница домашнего очага, что препятствует ее самореализации, несмотря на то что в середине века женский труд уже стал набирать обороты1830.
«Благосостояние», усиленно продвигаемое в 1950–1960‐х годах, кроме того, выводит за пределы домашнего мирка, изменяет пространство, время, модифицирует ежедневно совершаемые усилия благодаря транспорту, а наличие свободного времени позволяет расслабиться. Это способ облегчить расползавшуюся, можно сказать, повседневную усталость через бесконечную механизацию окружения, снижение нагрузки, через эскапизм. В передовице журнала Paris Match от 13 января 1963 года речь идет о «новом процветании»: «Какое-то мягкое и глубокое благополучие постепенно овладевает страной и оттесняет на задний план – медленно, но неумолимо – несчастья и темные стороны жизни»1831. Сами формы предметов наводят на мысли о скором исчезновении усилий: аэродинамика машин и двигателей обещает чуть ли не полет, зажигалка становится «продолжением руки»1832, толщина полов в помещениях смягчает шаги. Реклама и слоганы производят переворот в «вещах»: их гибкость сочетается с красотой, возможности – с управляемостью. В обществе складывается, распространяется и становится стандартным «стиль жизни», сохраняя при этом различия по социальным культурам, «уровням», средам: от марки автомобилей до размеров квартир, от выбора зрелищных мероприятий до видов отдыха. При этом наблюдается бережное отношение хотя бы к мнимому равенству. Вот как это выглядит в интерпретации Филиппа Перро: