Жорж Вигарелло – История усталости от Средневековья до наших дней (страница 58)
Повышенное внимание к пространству и времени в межвоенный период, новые причины утомления направили исследования в сторону дальнейшего углубления психологии, причем здесь речь идет о сети отношений, о формах этих отношений, о том, что им мешает и на чем они держатся. Элтон Мэйо провел самое известное из этих обследований в 1927–1932 годах в пригороде Чикаго, в мастерских Готорна, занимавшихся поставкой телефонного оборудования для компании Белла1596.
Были выбраны пять сотрудниц, работающих на сборке телефонных реле, за ними велось тщательное и долгое наблюдение. Девушек разместили в одной комнате – Test Room, они могли общаться друг с другом; им рекомендовали не конкурировать друг с другом, они могли делать перерывы в работе, устраивать перекусы, работать меньше положенного. Играло роль чувство довольства и расслабления, которое они испытывали. В течение нескольких лет производительность их труда пусть медленно, но росла. При этом важно отметить, что, когда в отношениях между этими девушками, или между ними и той, что за ними следила, или между ними и всей командой возникало напряжение, производительность труда падала; Мэйо видел в этом «отрицательные корреляции»1597. Еще более важно, что производительность труда падала, когда возникали семейные проблемы, и повышалась, когда они исчезали; среди прочих в мастерскую проникали матримониальные проблемы и вносили переполох1598. Таким образом, причиной усталости «объективно» оказывается личная сторона: «межличностные отношения на работе и личные ситуации вне ее»1599. Впервые мы видим здесь ярко выраженную динамику от психической стороны к физической.
Анкетеры расширяют и разнообразят опросы, фиксируют «проблемы», упомянутые обследуемым персоналом: зарплата, грязь, усталость, восстановление сил, мебель, инструменты, руководство… Работники высказываются. Их неудовлетворенность выходит на поверхность. Слова производят эффект: ощущение, что тебя признают, создает легкость в общении и повышает производительность; более свободное самовыражение также способствует росту производительности труда. Еще одно наблюдение: «Отношения между руководством и персоналом в большей степени определяют отношения сотрудников, моральный дух, удовлетворенность и эффективность, чем любой другой фактор»1600. Отсюда – настоятельная необходимость «гибкого и всестороннего контроля», учета «моральной и социальной установки рабочего», то есть, другими словами, создания «более приятной» среды1601. Наконец, общий вывод таков: порог утомления под влиянием психологических и личных отношений отступает. Это наблюдение будет подтверждено другими экспериментами, проведенными в то же время в Европе1602.
Таким образом, к критериям утомления, выявляемым физиологией, следует относить также те, что обнаруживаются вследствие недомогания или психологического дискомфорта: вероятно, это психическое явление, но воспринято оно здесь в «клиническом» и индивидуальном плане, зафиксировано конкретным, точным, подробно описанным наблюдением, с исследованием и интервью, а не лишь единожды упоминается в литературе1603. На это указывают перечисляемые в процессе объяснения симптомы: неудовлетворенность, «пессимистические мечтания», «несотруднические» установки, чувство неузнавания, запреты, скука, однообразие, депрессия – в общем, малопонятная и «негативная» сторона «психологического климата»1604.
И все же нельзя игнорировать пределы такого внимания к «чувствам» и их влиянию на межличностные отношения на работе; более того, ими можно намеренно пренебречь во имя эффективности. Несмотря на предложение Элтона Мэйо учитывать межличностные отношения коллег, некоторые проблемы и трудности, сами по себе являющиеся свидетельствами времени, могут сохраниться1605: «Как бы ни были умны опыты, проводимые молодыми патронами, в них чего-то не хватает, а именно – полной поддержки со стороны рабочих, которых они хотят приобщить к своим усилиям»1606. Также, согласно весьма обоснованному суждению Жоржа Фридманна, высказанному в 1960‐х годах1607, следует принимать во внимание то, что находится «вне» предприятия, что относится к миру и среде: экономику вообще, социальные условия, чувство неполноценности и вытекающую из него неудовлетворенность. В XX веке росло, распространялось и делалось все более отчетливым осознание множества препятствий, связанных с неизбежно зависимым положением рабочего класса. Априори невозможно поменять местами в компании «тех, кто принимает решения» и «работников», нельзя сделать незаметной асимметрию в их положении. Не может внезапно исчезнуть и «насилие» подобной среды, несмотря на всю заметность и яркость первого упоминания о психической стороне вопроса.
Таким образом, в межвоенный период мир труда изучался больше чем когда-либо, изучался в своей непосредственной, материальной, даже тривиальной реальности. Тому есть множество свидетельств и наблюдений. Бросается в глаза неумолимое изменение чувствительности: протест уступает место унынию, физические страдания – моральным.
Начнем с систематического итога: «Душа нашего времени измеряется механической силой»1608, что подтверждается как описательно, так и наглядно. Лучшей иллюстрацией могут послужить бесчисленные фотографии с комментариями современников, привезенные Франсуа Колларом из поездки по всей Франции, совершенной им в 1931–1934 годах1609. Масштабное исследование Коллара похоже на то, что провел Виллерме столетием ранее1610, но Коллар прежде всего настойчиво стремился отследить новые веяния. Можно сказать, что тяжелый труд изменился, мускульная сила отступила на второй план: вагонетки в шахтах теперь перемещаются при помощи электрических лебедок, гидравлические прессы весом в несколько тонн гнут металл, отбойные молотки на сжатом воздухе пришли на смену кирке, паровой копер, забивающий сваи, исключает вмешательство рук… Прямые затраты физических сил скоро исчезнут: «механизация устраняет движения человеческого тела и снижает физическую усталость»1611. В книге Коллара «Франция работает» (La France travaille) мы видим сплошные противопоставления: «Раньше… и Теперь», «В прежние времена… и В наши дни», и лейтмотив такой: «Они выпускают из рук инструменты»1612.
И тем не менее остаются ситуации, в которых по-прежнему отмечается физическая усталость; эти ситуации запечатлены на фотографиях Франсуа Коллара: порты, где «докеры в капюшонах тащат мешки с сахаром»1613; трансатлантические лайнеры, где «человеческие печали спускаются с рей на дно», заставляя «кочегаров» закидывать уголь в «мир блестящих рычагов»1614; шахты, где в каждом шурфе «работа идет интенсивнее», конкурируя с «себестоимостью других бассейнов»1615; траулеры, бесконечные маневры делают профессию рыбака «эпической»1616. Это подтверждается иллюстрациями, опубликованными в 1920–1923 годах в журнале Floréal, «еженедельнике о мире труда»1617: с вклеек на нас смотрят «землекопы», «каменотесы», «кровельщики», «дровосеки» или «плотники», демонстративно отирающие пот со лба1618; все они работают киркой, лопатой или пилой, несмотря на широкое распространение моторов и электричества.
Другие примеры показывают, что технический прогресс порождает новые виды усталости, о которых в момент их появления упоминали редко: работа отбойным молотком, пришедшим на смену кирке, сопровождается вибрациями, о которых почти ничего не говорили; маска художника, защищающая от исходящих от красок вредных испарений, препятствует нормальному дыханию – об этом также умалчивали; страховочный пояс строителей, висение на котором вызывает дискомфорт, почти не упоминался; наконец, «ручной молот» кузнеца, требуемый для обработки определенных деталей, несмотря на существование механического молота, и прочие способы наблюдения и механического ускорения, которые начинает выявлять быстроразвивающаяся психология:
Использование полуавтоматических или автоматических станков облегчает задачу крупных мышц. Но скорость этих станков так высока, они требуют столько внимания, что часто вызывают значительное нервное утомление1619.
Еще важнее и показательнее то, что сами участники процесса отводят все большее место «работе» над поведением, обретению внутренней беспристрастности. Углубление психической потребности, по-видимому, усиливает чувство неудовлетворенности, отсутствия перспективы, утраты себя. Беспрецедентный пласт страданий, связанных с работой, вероятно, более специфичен, чем неврастения, и более глубок, чем только лишь влияние межличностных отношений и эмоционального климата. В этом, пожалуй, важнейшее изменение, произошедшее за межвоенный период: пробуждение самосознания и его влияние на прочувствование утраты. Вот что говорил «подавленный, усталый физически и морально» Констан Мальва, в 1930‐х годах работавший шахтером в бельгийском Боринаже: «Я оцепенел от сна, рот как будто набит тестом, я ничего не чувствую»1620; а вот слова Мориса Аллина, работавшего на заводе Renault: «Перспектива заниматься этим всю жизнь угнетала»1621; Альберт Сулиллу в 1933 году передает слова одного рабочего с завода Форда: «Такое ощущение, что его мозговое вещество также пострадало от последствий этого истощения»1622. Сам рабочий не различал мышцы и эмоции, мобилизацию физических сил и моральное уныние. Симона Вейль наиболее точно связывает это постоянство «движений, которые причиняют боль» и «глубокое чувство уныния»1623. Жорж Навель намекает на высшую степень отчаяния: «Я долго тащил свою [хандру]. Я дошел до крайности и сдался. Мне хотелось умереть»1624.