Z Z – Жили-Были (страница 2)

Жила-была Ассоль.

В тридевятом царстве, в сорок девятом регионе, между ржавыми сопками неровно расплескался небольшой портовый городок. Не Каперна, конечно, но и не Певек, например.

Порт – бетонная пломба в бухте, с которой забытой арматурой вдаль смотрят краны, изредка оживляясь в навигацию. Если долго смотреть с сопки вниз, то бухта похожа на лоток артельщика в очень замедленной съёмке: вот вода откатилась, обнажив ровное, нежное дно, на котором самородками поблёскивают накренившиеся буксиры; сухогрузы, принайтованные к пирсу, натягивают тонкие ниточки швартов. Затем прилив неспешно заполняет лоток, поднимая суда и растворяя их отражения в ряби воды, будто возвращая разбросанные самородки обратно в глубину. Порт снова замирает.

Но такая романтика в городке была пару месяцев в году. В остальное время злобный северный ветер рвал провода, сбивал с ног, солёные ледяные метели стучались в окна, намерзали на бровях и одежде. Красные руки и красные лица над плотно завязанными шарфами. В маленькой хрущёвке маленькая Ассоль с усталой женщиной делает уроки под негромкий шелест старого телевизора и вечный ледяной вой за панельными стенами. Мама Ассоль, маленькая женщина, когда-то давно, окрылённая собственной красотой и неукротимой юностью, шагнула в пропасть самолёта и прилетела к Лонгрену из-за большой и светлой любви, о которой тогда много писали в книгах и показывали в кино.

Лонгрен тогда был молод, высок, щеголял мушкетёрскими усами и был скорее античной скульптурой – цельным куском характера и крепких мышц, с которого Творец просто отсёк всё лишнее. Вскоре в маленькой комнате шумной общаги у них родилась дочь.

Но однажды всё сломалось. У страны сменился флаг, у страны сменился герб. Старую мораль демонтировали почти начисто – небольшие обрывки остались на огромном бронзовом памятнике немного ехидному революционеру на главной площади. Памятник демонтировать было сложно и дорого. А деньги в стране кончились вместе со старой моралью.

Лонгрен остался работать в порту бригадиром докеров и в навигацию почти не появлялся дома, часто ночуя в бригаде. Мама Ассоль устроилась экономистом в новый коммерческий банк. И однажды вечером, когда отец против обыкновения был дома, мама Ассоль не пришла. Лонгрен ходил к соседям позвонить, много курил на кухне в форточку, поднявшись на стул и прижавшись к раме, чтобы дым не тянуло в квартиру и Ассоль не приходилось им дышать. Потом собрался и ушёл.

Вернулись они с мамой под утро. Мама – какая-то пустая, лицо в слезах, седая прядь из-под платка. Лонгрен… Почти не изменился: спрятал от дочери разбитые руки, обнял жену, внимательно посмотрев в глаза. И ушёл. Потом были сирены, милиция, приезжали какие-то люди в длинных чёрных кожаных плащах, ходили по квартире и кричали на маму. Соседи о чём-то переговаривались и запрещали своим детям играть с Ассоль. Так они остались как будто вдвоём. Но на самом деле – Ассоль осталась одна.

Мама работала в порту, в бывшей бригаде Лонгрена, становясь меньше с каждым годом. Ассоль ходила в школу – с каждым годом становясь больше. Девочки в школе сторонились её, одноклассники поначалу пытались дразнить и даже буллить. Однажды прижали девочку разгорячёнными лицами вплотную, чьи-то руки схватили там, где хватать нельзя, и Ассоль, как когда-то учил Лонгрен, воткнула в ближайший распахнутый глаз большой палец с аккуратно подстриженным ногтем. Дело как-то замяли: тяжёлая женщина-директор о чём-то долго говорила с мамой Ассоль в кабинете; после разговора она вышла, коснулась рассеянным взглядом, – Домой.

Последний звонок восьмого класса Ассоль пропустила. Мама сильно болела, лежала маленькая и бледная под большим серым одеялом, очень тихо и редко о чём-то просила. Два раза в неделю приезжал врач, Ассоль уходила на кухню и беззвучно плакала, обхватив колени.

В июне мамы не стало.

В душном коридоре городской больницы, куда её увезли ночью, раннее солнце неторопливо обдирало потрескавшуюся штукатурку со стен. Зелёная краска, которой до уровня груди было выкрашено всё в больнице, поблёскивала бронзовой шагренью, как на памятнике ехидному революционеру. Ассоль в абсолютной пустоте обессиленно уперлась локтями в колени, слёзы совершенно сами по себе стекали по лицу.

– Здравствуй, дочь.

Ассоль подняла глаза: перед ней стоял усатый старик, бледное лицо с прорубленными морщинами, плотные узлы рук из выцветшей рубашки. Она завыла, как зверёныш, вцепилась в Лонгрена, окунувшись в тёплый и такой родной запах табака, хлопка и тяжёлой мужской работы.

После освобождения Лонгрен вернулся в порт. Как будто плотный сгусток, сжатый до чёрной дыры. Говорил очень тихо. Работал много. Совсем не пил. Докеры его сторонились, соседи избегали. Раз в две недели в дверь звонил участковый, торопливо забегал в прихожую и, не закрывая за собой дверь, протягивал старику какие-то бумаги на подпись.

По телевизору местный кабельный канал транслировал пиратские записи клипов MTV, рынки расцвели красками дешёвых китайских шмоток, ларьки наполнились безумным голландским пивом «Максиматор», шесть банок которого, предварительно спрятанные в туалете, убивали любую школьную дискотеку. Ассоль сходила на такую однажды. Нарядные, отчаянно накрашенные одноклассницы ритмично сокращались вокруг пирамиды сумок, постепенно собирались мальчики – в свитерах и джинсах, с бессмысленными лицами. В тёмных углах актового зала изредка случались короткие и злобные драки. На белом танце гыгыкающие одноклассники вытолкали из своего круга Артурчика. Он, странно улыбаясь и оглядываясь, подошёл к Ассоль, посмотрел в глаза и как будто протрезвел. Как будто из бледных голубых глаз на него посмотрела бесконечность. Та, в которой имеет значение только Суть. И Истина. На Артурчика безучастно смотрел рентгеновский аппарат.

Школу Ассоль закончила с медалью. Это было несложно – небольшая цена за возможность жить по-другому. Просто принятое решение и немного терпения. А терпения у неё было с избытком.

Вечером поговорили. Лонгрен больше слушал, в пол-оборота курил в открытое окно, изредка отхватывая чернейший кофе из эмалированной кружки, плотно сжатой крепкими пальцами. Утром поехали в кассу аэровокзала, купили билет.

Когда Ассоль прошла рамку досмотра, она обернулась. Лонгрен стоял, чуть расправив плечи, тенью атланта, которым когда-то был. Тенью, которую обволакивала толпа провожающих. Старик едва заметно кивнул, повернулся и ушёл. Через девять часов самолёт приземлился в столице. Ассоль последней вышла на трап, чуть задержалась, как будто поправить небольшую сумку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.