Юлия Амусина – Наедине (страница 83)

— Мишенька, — пытаюсь его растормошить, в то же время безумно боясь причинить ему боль или сделать хуже. — Открой глаза, прошу тебя. Ну же…

По моим щекам нескончаемым потоком текут слезы, смешиваясь с остатками косметики и непрерывным дождем. Я реву в голос, на все лады увещевая Мишку не бросать меня здесь в одиночестве, просто не бросать меня… Я не знаю, как он тут оказался и что с ним произошло, но упрямо пытаюсь тянуть его за собой… Он не отзывается на мой голос. Не хочу верить в то, что его со мной больше нет. Он просто спит и ничего не слышит… Сквозь слезы покрываю поцелуями его лицо, умоляя не сдаваться. Окончательно теряю связь с реальностью, впоследствии чего плохо помню все свои дальнейшие сумбурные действия. В памяти почти не откладывается то, как я, позабыв про усталость и холод, преодолеваю сантиметр за сантиметром, с какими-то нечеловеческими усилиями оттаскивая бесчувственное тело подальше от перевернутой машины в ту сторону, где мы с Юрой прервали наше движение.

… Кажется, я усаживаю Мишку на сиденье, которое совсем недавно занимала сама, старательно пристегиваю его ремнем безопасности и с внутренним содроганием впервые за два минувших года занимаю кресло водителя. Я почти не думаю о том, что больше не могу садиться за руль. Только не после того, как убила свою подругу, не справившись с управлением. Давнюю боязнь водить машину теперь напрочь вытесняет панический страх за жизнь моего любимого, которого немедленно нужно отвезти в больницу или еще куда-нибудь, где есть люди, способные оказать ему помощь. Не такие бестолковые и криворукие, как я…

Нужно успеть. Кто-нибудь еще может ему помочь. Я не верю, что на этом все кончится, только не так, не здесь, не с ним, не…

— Не смей, не смей меня бросать! — верещу как последняя истеричка, сильнее вдавливая педаль в пол и каким-то боковым зрением фиксируя мелькающие в зеркале заднего вида фары мчащихся за мной автомобилей с проблесковыми маячками. Сквозь адский шум в голове слышу голос, призывающий кого-то немедленно остановиться. Не знаю, как тот, к кому обращаются неизвестные люди, но я останавливаюсь, когда впереди показывается знакомый вход, сопровождаемый не снятой табличкой Клуба почитателей тлена.

Это Клуб. Не больница. Идиотка, ты вновь все испортила!

Перегнувшись к соседнему сиденью, я зачем-то вновь трясу Мишку за плечи, на что он по-прежнему не реагирует, касаюсь края безобразной кровавой раны на его щеке, убираю волосы с перепачканного лба и, приблизив свое лицо, губами примыкаю к его холодным губам, но он не отвечает на мой поцелуй.

— Мишка, не смей меня оставлять, — шепчу ему на ухо сквозь слезы. — Я не прощу тебе этого, слышишь?!

Кто-то снаружи рвет на себя дверцу с моей стороны, одновременно с этим распахивается и пассажирская дверь. Неизвестные люди, охарактеризованные шестым чувством, как враги, пытаются вытащить меня наружу, но я лишь сильнее цепляюсь за неподвижного Мишку, не желая покидать его ни на краткий миг. И тем не менее, неизвестным удается вытащить меня из машины, хотя я истошно кричу, царапаюсь и даже пытаюсь кусаться, требуя оставить нас в покое.

Чья-то грубая рука отвешивает мне хорошую затрещину, которая, впрочем, не остужает моего пыла. Фраза, брошенная кем-то «Эй, да он мертв!» переворачивает все мое сознание. Дико кричу и, удвоив свои усилия, все-таки вырываюсь из рук перепуганного мужчины, ничего не понимая и ничего не видя перед собой, бросаюсь наугад в надежде отыскать того, чьи вдохи могу считать до бесконечности, лишь бы знать, что они не прервутся. Вновь издав дикий крик, спотыкаюсь, едва не упав, но тут же ощущаю себя в чьих-то теплых объятиях. Знакомый голос произносит успокаивающе:

— Тише, Сима, успокойся. Все будет хорошо, девочка. Идем со мной.

Стевич?..

Захлебываясь от сдавливающих горло рыданий, мотаю головой и грубо вырываю свою руку из чужого захвата. Вокруг так много незнакомых людей, но я не могу рассмотреть ни одного из них. Все вокруг кажется ненастоящим и кружится, как запущенная карусель для обезбашенных экстремалов. В какой-то момент я попросту не выдерживаю бешеного ритма этого беспрерывного движения в пропасть. Громко всхлипнув, прижимаю к губам обе ладони и сползаю по мокрому боку автомобиля в размякшую дорожную грязь.

Глава 33. ОН НИКОГДА ТЕБЯ НЕ ПОЛУЧИТ

Серафима

Возвращение к миру, холодному, суженному до привычных очертаний, происходило медленно и очень болезненно. Не знаю, сколько времени мне потребовалось, чтобы заново научиться различать реальность и сон — балансируя на самой грани, я попросту потеряла ему счет. Одно оставалось неизменным — глубокая дыра в моем сердце, разверзнувшаяся после чьих-то неосторожных слов «Эй, да он мертв!», положивших конец всему, что еще могло удержать меня среди всех этих живых мертвецов. Отказываясь принимать такую правду, в исступлении, в полубреду бормоча сухими губами одно лишь его имя, я молила о ясности любого, чей голос набатом врывался в мое сознание, но ответ постоянно ускользал от меня. А может, со мной попросту не говорили, считая это бесполезным занятием. Между тем, опасная грань, за которой меня ожидало необратимое помешательство, с каждым днем становилась все дальше, сменяясь постепенным осознанием недавних событий на лесной дороге. Пусть не сразу, но мне удалось выкарабкаться. Было очень холодно. Лекарства кончались, теряя власть над моим рассудком, и мне волей-неволей приходилось нырять в круговорот событий, тщетно надеясь рассеять туман. Мои постоянные спутники — медперсонал частного реабилитационного центра, чьи лица я вскоре начала распознавать — не могли сообщить мне ничего конкретного о том, что произошло с Мишкой и где он находится теперь. Терзаясь неведением, помноженным на страшные образы той проклятой ночи, я сходила с ума в заточении унылых больничных стен. Все новые и новые догадки, наверняка не имеющие ничего общего с реальностью, сотрясали мою больную голову, в которой все перемешалось. Я думала только о Мишке. Где, в какой момент мы допустили роковую ошибку? Клянусь, теперь мне не требовалось слишком много. Мне хватило бы короткого упоминания о нем, о том, жив ли он, и как вообще произошло, что мы оказались в одном месте при таких ужасных обстоятельствах. Даже бесконечный поток каких-то пилюль не мог вытряхнуть из моей памяти леденящие кровь кадры с Мишкой, неподвижно лежащем на сырой земле, и с ним же, усаженном мною на пассажирское кресло Юриной машины. Но дальше, что происходило с нами дальше? Почему все молчат? Неужели всё — эти нечеловеческие усилия, попытки выжить и спасти любимого человека, борьба с прошлым и настоящим — было зря?

Молчание. Я ничего не знаю. У меня уже совсем не осталось слез, только сквозная рана в левой части груди, вопреки всем усилиям медиков разрастающаяся все сильнее и глубже.

Я хочу знать. Я должна знать. Однако мои предприимчивые родители как следует позаботились о том, чтобы отрезать мне доступ к информации, способной привести меня в состояние повышенной тревожности. Но на самый главный вопрос они, бесконечно поглядывая друг на друга, все-таки дали расплывчатый ответ. Их стараниями я узнала, что Мишка оказался на той дороге, спонтанно ввязавшись в игру с Лицедеем за жизнь своей сестры, а сейчас находится в какой-то из городских больниц, и доктора расценивают его состояние, как критическое. Катю нашли без сознания в том самом доме, куда вез меня Юра. Доза введенного ей препарата позволила специалистам привести ее в чувство только на следующий день. О том, что произошло с Володей, никто мне так и не сообщил, негласно соотнеся эти сведения с запретными. При одном только упоминании мною его имени все мои немногочисленные посетители морщились и торопились перевести тему в более безопасном направлении.

Отец сказал, что больше этот человек никогда не появится в моей жизни, чему я не спешила верить — однажды те же самые слова обернулись ложью, повлекшей собой новый виток затянувшегося кошмара.

Мое восстановление постепенно продвигается, но на улицу меня все еще не выпускают. В поисках обходного пути я выучила каждый путаный закоулок этого здания, исходила длинные коридоры корпуса вдоль и поперек, но обнаружить смогла лишь укромное местечко для курящих, откуда бесчисленное количество раз оказывалась выдворена обратно в одиночную палату кем-нибудь из рассерженного медперсонала.

Время тянется бесконечной вереницей часов. По-прежнему никаких вестей о состоянии Мишки.

Это сводит с ума, я не могу находиться вдали от него, в то время, когда так ему нужна. Не могу набраться терпения и узнавать скупые новости от навещающих меня родителей. Я знаю, почему они молчат — в любую секунду прогнозы могут измениться, поэтому они не спешат уверять меня в том, что все будет хорошо.

В дополнение ко всему, я явственно ощущаю, что тень Лицедея все еще здесь, со мной.

Кажется, еще ничего не закончилось.

Мама во всем винит себя. Узнав о созданной Лицедеем связи между ее нашумевшим спектаклем, ролью Принцессы и самовольной адаптацией постановки в условиях реальной жизни, что привело в итоге к плачевным последствиям, мама сама едва не лишилась рассудка. Вбив себе в голову, что должна всеми способами заслужить мое прощение, она приняла решение уйти из театра, хотя я, как, подозреваю, и она сама, не видела в этом никакого смысла. Все ее визиты в больницу и мои попытки переключить маму с этой темы на то, о чем мне действительно хотелось бы знать, заканчивались одинаково — слезами и пылкими заверениями в том, что она понятия не имела, какой кошмар навлекает на голову своей дочери любимой работой.