Ярослав Гжендович – Носитель судьбы (страница 74)
– Я пришел забрать тебя домой, Пассионария! – крикнул Драккайнен во все горло. – Домой!
Что-то щелкнуло, зажегся слабый красноватый огонек – будто аварийные лампы.
А потом сложные плитки стены вдруг покрылись серебром и сделались огромным зеркалом, в котором он увидел себя. Серебряного, сверкающего принца, выглядящего словно неудачный андроид, и слегка как персонаж школьного театра. Глупого принца в криво сидящей короне, достойной дня рождения в фастфуде.
И тогда зеркало лопнуло со звоном, осыпалось, будто листва, тысячью блестящих осколков.
Вуко отскочил, заслонившись рукой, а потом заглянул в нишу, где возносилась Пассионария Калло, вросши до пояса в платье из корней, с тучей кудрявых волос, плавающих вокруг головы.
Она не была особенно красивой: с коротким, вздернутым носиком, угловатой челюстью и широким ртом, будто вырезанным под носом. Легко можно было представить себе ее в кабинете, ведущей сеанс семейной терапии.
Драккайнен некоторое время смотрел, остолбенев, а потом вошел в нишу и встал подле нее. У нее было неподвижное, обвисшее лицо и закрытые глаза.
– Никто не говорил, что будет легко, – проворчал разведчик. – Впрочем, откуда бы здесь яблочки, в эту-то пору года?
Он покопался за пазухой, вынул небольшой пакетик и прижал его на миг к губам. А потом осторожно взобрался по пирамиде спутанных корней, что были ее платьем.
– Я забираю тебя домой, Пассионария, – прошептал, стараясь не облизывать губ. – Это уже конец. Ты возвращаешься домой.
Она шевельнулась сонно и издала какое-то мурлыканье.
Драккайнен склонился и поцеловал ее узкие, стиснутые губы.
Пассионария открыла глаза. Глаза, налитые кровью. Через миг водянистые, бледные радужки закатились, сбежали под веки. Дерево освободило ее с треском, и она рухнула прямо в объятия Вуко.
И тогда все затряслось. Будто грянул беззвучный взрыв, удар инфразвуком.
Он почувствовал, как бегут вокруг дерева трещины, как за окнами шелестит листва и взметывается кольцо снега, как волна идет в долину и бьет в горы, закрывающие ее со всех сторон.
Он услышал еще хоровой писк, стихший, как обрезанный ножом.
Положил Пассионарию на землю и осторожно отлепил от губ восковые накладки.
А потом взял ее на руки и снова зашагал по ступеням.
– Милая принцесса кукол… – пробормотал.
Когда он вышел из ворот, его люди поднимались с земли, тряся оглушенно головами.
– Есть? Что это было? – спросила Сильфана.
– Она освободила долину. Нет Скорбной Госпожи. Нет диких детей. Конец сказке.
Фавн, который был уже не фавном, а худым мужчиной, бросил флейту и, вцепившись в волосы, закричал жутко:
– Госпожа мертва!
– Успокойте его кто-нибудь, – устало произнес Вуко. – Она жива, просто под наркозом. Получила воду онемения. Я не мог ее просто усыпить: она и так уже спала, и это нисколько не мешало ей чудить.
Филар обнял друга и несколько раз встряхнул его, но бывший фавн продолжал поводить вокруг коровьим, непонимающим, взглядом.
– Накройте ее чем-то, а то замерзнет, – приказал Вуко. – Она костистая, смотреть не на что. Ну и сделайте носилки. Что с ним?
– Не узнает меня. Он все еще под властью долины, – ответил беспомощно Филар.
– Ага, – сказал Драккайнен, а потом подошел к Бенкею и ударил его лбом в лицо, потеряв свою корону. – Тогда сделайте двое носилок. И его тоже накройте, а то он голым лазил. И уносим ноги, только дайте мне пять минут.
А потом отошел в сторону, к краю леса. Сунул руку за пазуху, вытащил что-то и долго сидел, глядя на свои руки, на которых ничего не было.
–
И тогда маленькая, неподвижная феечка, лежащая у него на руках со сложенными крылышками, открыла глаза.
– Код доступа принят, – сказала слабо и шевельнула кончиками крыльев. А потом тяжело села у него на ладони.
– Ты надо мной плакал, – заметила. – Твоя слеза упала мне на лицо.
– Неправда. И никогда больше так не делай.
– А почему? – спросила она, соблазнительно сплетая ножки.
– Потому что ты – проекция моего сознания,
Драккайнен вернулся к своим, когда Грюнальди как раз объяснял ассасинам:
– То, что кто-то разговаривает со своими ладонями, вовсе не значит, что он безумен. Многие так делают. Например, мой дядька…
– Двигаемся, – сказал Драккайнен. – Я раздавил еще флаконы, как тот, в пещере. Они втягивают в себя песни богов. Едва только закроются, забирайте их, и смываемся. Мы должны положить ее в ящик, прежде чем она проснется, потому что тогда все начнется снова. И еще одно: на этот раз добрая новость. Кажется, я снова могу деять.
Дальше был только поспешный марш с грузом. Двое носилок, три яйцеобразных емкости, тяжелые от песни богов, заснеженный лес и пещера. И слоняющиеся долиной, ошалевшие, ободранные и голодные люди, глядящие вокруг бессмысленным взором, словно пациенты из разбомбленного сумасшедшего дома.
В большой пещере не было и следа туши змея, утихли шепоты и стоны, никакие тени не шмыгали по углам.
Драккайнен скользнул на дно пещеры, манипулируя контейнером, тот зашипел, выпустив клубы пара, и открылся, показав желеобразное, покрытое слизью нутро.
– Сюда ее!
Пассионарию вынули из плаща, после чего Вуко схватил ее за щиколотки, а Варфнир под мышки, и вдвоем положили в емкость, как в огромную раковину. Ткань, окружающая женщину, задвигалась, гибкий отросток пролез ей в рот, другие оплели ее тело, и крышка опустилась.
– Мерзость, – сказал Спалле. – Оно ее будто пожрало. Не задохнется там, внутри?
– Нет, – неуверенно сказал Вуко. – Это как в лоне матери. Питает ее, поит, дает дыхание и укачивает. Но если не получится, то первым я закрою сюда Фьольсфинна.
– Мерзость, – повторил Кокорыш. – Я предпочитал это нести, пока были там только песни богов.
– У каждого есть, что нести, – философски произнес Драккайнен.
Потом они снова протискивались узкими коридорами к выходу.
Филар вылез первым. За ним шел Вуко, потом Хвощ и Кокорыш, тянущие емкость со Скорбной Госпожой.
Едва стих хруст камешков под подошвами сапог Филара, парень кинулся назад, в туннель, и через миг перед Драккайненом замерло его побледневшее испуганное лицо.
– Назад! – рявкнул он и вдруг исчез. Буквально, словно его засосало в пустоту.
Драккайнен бросился к отверстию, но Филара не было.
Снаружи лежали только окровавленные тела трех ассасинов, ушедших в свой Сад, а дальше на склоне стояло с полтора десятка всадников на лошадях, покрытых чешуйчатыми доспехами, делавшими их похожими на кистеперых рыб, и ряд шевелящихся, бряцающих клинками крабов.
Один из всадников как раз возвращался в строй, волоча за собой тело Филара, сына Копейщика, оставлявшее на снегу кровавый след.
– Ульф! Сзади… – крикнул кто-то. – Змей проснулся!
Запертая в саркофаге Пассионария Калло открыла красные глаза.