Оливия Штерн

Камилла. Жемчужина темного мага

ГЛАВА 1. темный маг приходит в город

Городок был маленький, темный и унылый. И название имел соответствующее — Шаташверин. Жалкие подобия домов, кособокие хижины, начинались прямо от дороги, как будто охватывая ее грязной рукавицей, и сама дорога — та, которая вымощена булыжником — очень быстро заканчивалась. Вглубь города уходила размокшая под дождем грязь в окружении нищих и крошечных, в одно оконце, мазанок.

Аларик положил руку Енму на затылок, заставил того остановиться. неторопливо осмотрелся — не поджидают ли запоздалого путника разбойники? на самом деле смешно: темный маг совершенно беззащитен перед людьми. таков удел меченых тьмой: служи людям, а они с тобой могут сделать все, что захотят. но обычные люди не сделают ничего, потому что маг темного ковена — защита от вергов, а вот разбойники не будут разбираться, кто перед ними. Им ведь все равно, с чьего пояса кошелек срезать.

Вокруг было тихо, даже слишком. темные силуэты домов, блики лунного света на перемешанной за день грязи, и крепость на возвышении.

«Возможно, они все там, — подумал Аларик, одновременно посылая энергетический импульс голему, — возможно, просто прячутся от вергов».

Енм шевельнулся и покорно потрусил дальше, чавкая грязью. Аларик на минуту прикрыл глаза, оглядел энергетические контуры голема — все в порядке. Сырая погода и грязь под ногами не были полезны для Енма: сделанный из глины и скрепленный сильнейшими заклинаниями, он рисковал размокнуть и начать разваливаться. А потом ещё латай его, меси глину, нашлепывая мягкие комья на дыры в боках и борозды на лапах.

мимо безмолвно проплывали дома, ни единого огонька. Аларику все это нравилось меньше и меньше, рука сама сжималась в кулак, и там, под пальцами, сворачивалась тугим темным коконом магия ковена. Как ее называл наставник, навершие тьмы. Если на него нападут, то пусть верги, не люди. Потому что с вергами он разделается легко, а вот люди могут убить и его. таково проклятие темного мага: если мечен тьмой, изволь запереть в себе Дар печатью, чтобы никогда тьма не причиняла вреда людям.

но — обошлось. Аларик выдохнул, когда увидел в оконце тусклый огонек. Все верно! Люди просто спят, и поэтому такая темень. Бедняки не будут тратить лучину, чтоб осветить лачугу ночью.

тем временем грязь под лапами Енма закончилась, появилась мостовая, а за ней и каменные дома. Чуть повыше, с черепичными крышами. начали лаять собаки. Шаташверин, несмотря на свое название, оказался самым обычным маленьким, и, что самое главное, живым городком. К темному ковену обратились потому, что верги объявились где-нибудь поблизости.

Все подробности происходящего можно было узнать у бургомистра, к коему Аларик и направлялся. он миновал череду каменных одноэтажных домов, выехал на широкую улицу, пролегшую меж домов двухэтажных — и там наконец был остановлен патрулем.

— Эй, а ну, стой! Кто такой будешь?

Его нагнали двое на лошадях, с саблями наголо.

— Кто такой? А это что… за вергова тварь?

«ну ведь сейчас ещё и в драку кинутся», — мелькнула горчащая мысль.

Аларик откинул на спину капюшон и торопливо поднял руки вверх, демонстрируя отсутствие намерений навредить. Енм чуток вытянул ноги, и Аларик оказался на одной высоте с всадниками.

— маг темного ковена, — громко отрапортовал он, — прибыл по запросу бургомистра Лафроя!

И, уже чуточку тише, добавил:

— Я сейчас достану документы.

один из всадников поморщился и презрительно плюнул на мостовую. Аларик при этом испытал почти неодолимое желание приложить его чем-нибудь потяжелее, например, «шаром тьмы», но — печать, запрет… Хотя шепот тьмы так заманчив, а скользить навстречу бездне так легко.

«Вот так всегда, ты приезжаешь их спасать, а тебе чуть ли не в лицо плюют».

— Показывай, — приказал другой патрульный, молодой парень, гораздо моложе самого Аларика, — и давай, без глупостей.

— Да что я вам сделаю-то? — хмыкнул Аларик.

— А это у тебя что, а?

он ткнул пальцем на меч в ножнах.

— ну так я езжу по дорогам. Совершенно один, — спокойно ответил Аларик, — учитывая, что я ничего не могу сделать с людьми, приходится…

— Хорош трепаться, — оборвали его, — документы давай.

он вздохнул, полез в сумку, достал свиток в кожаном чехле и протянул его патрульному — тому самому, что плевался. тот подхватил чехол, тут же засветил перстень на пальце, а Аларик отметил про себя хорошую работу кого-то из светлого ковена. Или даже монаха.

— Аларик Фейр, маг ковена Ворона, предписано явиться к бургомистру Шаташверина с целью осмотра предместий города и их защиты от вергов, — прочитал патрульный вслух.

Кое-как, сминая, сунул предписание обратно в чехол и протянул Аларику.

— медальон показывай. откуда нам знать, что ты тот самый Фейр из ковена Ворона, а не ограбил его на дороге и не украл документы?

Аларик ждал этого, и потому нырнул рукой за пазуху, извлекая медальон. В свете перстня сверкнуло серебро — силуэт ворона, а внизу человеческий череп. Патрульные покивали: теперь сомнений не было, потому что медальоны магов были заговорены на кровь и имя, и никак иначе. Попробуй кто другой примерить медальон — тут же сгорел бы дотла.

— теперь я могу ехать к господину бургомистру? — мрачно спросил он.

— Поезжай, — ответили ему.

И Аларик, сунув обратно медальон, послал Енма вперед, по направлению к крепости на холме, потому что, по его разумению, бургомистр Шаташверина должен был быть там. За спиной раздался цокот подков по мостовой, и его все-таки окликнули:

— Эй, ты! А что это за тварь у тебя?

— Голем, — ответил он, не оборачиваясь.

Енм ступал мягко, бесшумно, что неудивительно для существа из глины и магии. Аларик, невольно морщась, думал о людской неблагодарности, и о том, что с таким отношением к темному ковену он нескоро заведет айшари. Айшари — это ведь по обоюдному согласию, женщина сама должна пожелать стать его, чтобы потом облегчать откаты от использования магии ковена. Пока нет айшари — только головная боль и судороги. И ни малейшего шанса ее найти, разве что какая-нибудь очень, очень бедная девица решит себя продать господину магу вместо того, чтобы продавать себя десяткам и сотням других мужчин. Ему же быть меньшим злом тоже не хотелось. Впрочем, после обращения к Дару и тьме голова болела так, что тут уж и перебирать особо не будешь.

так он въехал на пологий холм, залитый бледным светом луны, и остановился перед воротами крепости — старой, приземистой и похожей на большую черепаху. он несколько раз постучал в створку, прежде чем там открылось маленькое оконце, и на Аларика в свете факела подозрительно уставились выцветшие старческие глазки.

— Кто такой?

— Аларик Фейр, — отрекомендовался он, — господин Лафрой должен меня ждать. Я по предписанию ковена Ворона.

— Господин Лафрой, — ответили ему из-за ворот, — никого не ждет. он спит. К полудню будет принимать, так к полудню и приходите.

— мне надо сейчас, — настойчиво сказал Аларик, — по крайней мере, пустите меня внутрь. Я что, должен под открытым небом ночевать?

— А ты, милок, езжай на постоялый двор, — посоветовали ему, — а завтра в полдень приходи, господин Лафрой тебя примет, и все свои дела уладите.

тьма, леденящая, мертвая, всколыхнулась в груди вместе с магией. И тут же — огненная, выжигающая рассудок боль в предплечье. Аларик скрипнул зубами. Дурак, дурак, все никак не привыкнешь быть покорным, все никак не научишься оставаться спокойным — даже в том случае, когда хочется разнести к вергам эту крепость, а заодно выпить жизнь из всех присутствующих.

— Езжай, езжай, — напутствовали его, когда Аларик развернул голема и тронулся с места.

обратно в город. темный, сырой и такой неприветливый. Шансы переночевать в сухой и теплой постели стремительно таяли.

«ну, хорошо, — он старался думать спокойно, — верги с ними, верги с этим бургомистром. А не вернуться ли в ковен, и гори оно всем синим пламенем? так и скажу — не пустили. но ведь… нельзя. Предписание не может быть не выполнено. И многие могут погибнуть, ежели верги полезут из-под земли где-нибудь в этом… Шаташверине. Вот так, да. они плюют тебе вслед, а ты их защищай. Проклятье. ненавижу людей».

оказавшись на большой площади, Аларик снова огляделся. темень. В окнах ни огонька, все спят. Кто и куда его пустит?

Потом он услышал, как где-то хлопнула дверь, послышались голоса — и поехал на звук. Хотелось верить, что в центре города он не напорется на местную шайку. не то, чтобы боялся, ему просто не хотелось лишней крови. Да и снова как-то странно получалось, убивать тех, кого прибыл защищать.

Ему несказанно повезло: буквально за углом оказался дом развлечений. Вот там в окнах горели лампы, просвечивая сквозь грязно-розовые занавески, и именно оттуда только что вышел хорошо одетый господин и, сопровождаемый слугой, отправился восвояси.

Аларик поморщился — он брезговал подобными заведениями. но теплая и сухая постель манила. А еще… возможно, там ему предложат ванну? Конечно, за отдельную плату, но все же…

И он решился. Спешившись, оставил Енма стоять в тени, а сам, прихватив дорожную сумку, двинулся в сторону борделя. открыл дверь и шагнул внутрь, где было душно, пахло дешевыми духами, пудрой, несвежим бельем. Пахло настолько неприятно, что Аларик даже отшатнулся, попятился было обратно — в темноту и сырость, но хотя бы свежую — однако, тут же был подхвачен под локоть маленькой и шустрой женщиной в длинном бордовом халате. недостаток роста она с лихвой возмещала прической в виде башни из мелких рыжих кудряшек.

— Господин! Извольте, извольте, проходить. Чувствуйте себя, как дома. Вернее, даже лучше, чем дома — ведь просто так к нам мужчины не ходят, верно говорю?

И впилась в его лицо темными и блестящими глазами-бусинами. опешив, Аларик не знал, что и сказать: все-таки бывал он в подобных местах… да что там, почти никогда.

— Девочки! Девочки! — крикнула тем временем госпожа-управительница, — Жанна, Годива, Амелия! Живо сюда! А вы, — тут она снова обратила свой взгляд на Аларика, — а вы каких предпочитаете?

ответа она так и не дождалась. Жалея, что поддался искушению переночевать в нормальной постели, Аларик обреченно осматривался: стояли они в довольно просторном холле, стены забраны алыми драпировками, по углам — диваны и кресла, кое-где столы, и там початые бутылки.

— У нас — приличное заведение, — сказала управительница, все ещё крепко держа его за локоть, — не извольте беспокоиться. А деньги-то есть?

он молча кивнул. Взгляд все ещё липнул против воли к этим навязчиво-ярким диванам, и с трудом оторвался от них, когда в холл вбежали три девицы в нарядах весьма вызывающего вида. Да, собственно, были они в коротеньких сорочках с рюшами, в чулках, в туфельках и в легких, полупрозрачных шалях. Две светловолосых, одна брюнетка.

— Жанна, — светленькая шагнула вперед, впилась любопытным взглядом, — десять крон серебром, Амелия, — ещё одна светловолосая девица, ухмыляясь, сделала шаг вперед, — двадцать. Потому что только год у нас работает. ну и Годива… Пятнадцать.

Взгляд брюнетки выражал тревогу, и Аларик сообразил, что она уже поняла, кто он. Возможно, так будет гораздо проще. И он ткнул пальцем в Годиву.

— Деньги вперед, — напомнила управительница, — уж будьте любезны.

— Я хочу помыться, — заявил он, решив брать от жизни все.

— Еще пятак, в комнате Годивы как раз есть ванная.

Пока Аларик отсчитывал монетки, Годива стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу. Аларик даже засомневался — а ну как объявит сейчас во всеуслышанье, что не будет обслуживать темного мага? но нет, потом она просто взяла его за руку и повела за собой, куда-то в лабиринт темных и пропахших несвежим бельем и пудрой коридоров. Странно и непривычно — взяла за руку.

* * *

Комнатка у Годивы оказалась маленькая и до самого потолка забитая каким-то тряпьем. Ровно посередине стояла широкая кровать, застланная потертым розовым покрывалом — такого же отвратительного оттенка, как и занавески на окне. Рядом с кроватью был крепкий деревянный стул с высокой спинкой. Вот и вся мебель — а у стены сплошные тюки, какие-то платья, мятые и кое-как сложенные. низенькая дверь вела в соседнюю комнату.

несколько минут они молчали: Аларик осматривался, чувствуя, как растет в душе омерзение ко всему происходящему, а Годива молча стояла рядом. Потом он глянул на нее, чтоб хотя бы рассмотреть лицо: молоденькая, курносенькая, с тонкими губами, щедро намазанными красной помадой, растрепанная прическа, прямые пряди падают на лоб. И темные глаза обведены черным карандашом так, словно у нее синяки от недосыпания. Годива стояла, сутулясь, обхватив себя за плечи тонкими руками, и было видно, что ей совершенно не нравится такой клиент — но деваться некуда.

— Ванная там, — наконец сказала женщина, — ты ничем не болен? Если болен, то надо амулет активировать.

— не надо, все со мной в порядке, — он расстегнул пояс, положил ножны с мечом на тот единственный стул. туда же последовал нож. Глянув на Годиву, Аларик холодно поинтересовался, — не бросишься на меня?

она фыркнула.

— Зачем? ты мне ничего дурного не сделал.

— темных магов не любят, — он снял плащ, кафтан, развесил их на спинке стула.

— А за что вас любить? Вы ж младенцев крадете и едите.

— Это кто такое рассказывает? — руки, потянувшиеся к застежкам на вороте туники, на миг замерли.

— Все это знают, — мрачно ответила Годива, — надеюсь, ты проездом.

— А вот и нет, — Аларик не смог скрыть злорадства, — я здесь задержусь. но не думай, что мне так хотелось ехать в этот ваш… Шаташверин. Я приехал, потому что поблизости видели вергов.

Годива вздохнула, а потом уселась на кровати, упершись ладонями в округлые колени.

— Да, слышала, с месяц назад. Был прорыв, их, конечно, убили, но…

— но темный маг гораздо эффективнее, правда? А светлая магия вергов не берет… И поэтому ваш бургомистр написал в ковен Ворона с просьбой прислать мага…

Аларик стянул тунику, бросил ее поверх одежды, потянулся к штанам — но затем, сперва разувшись, босиком прошлепал к двери в ванную.

— там в бадье грелка, — донеслось в спину, — полотенца на бортике. Чистые. До тебя ещё никто купаться не лез.

Ванная оказалась ещё меньше спальни, но здесь была деревянная бадья с чистой теплой водой — на дне светились греющие амулеты. Аларик стянул штаны, аккуратно сложил их на табурет, а сам, не веря собственному счастью, погрузился в воду. Сперва по горло, а потом и вовсе с головой. Благодатное тепло побежало по телу, согревая и затекшую спину, и ноющую поясницу. он вынырнул, отбросил со лба волосы и закрыл глаза. Кажется, жизнь начинала налаживаться… ну, а то, что бургомистр не принимает посетителей по ночам — так оно ж с самого начала было понятно.

Пар стелился над водой. Здесь не было запаха пудры и грязного белья — только сырость и какие-то травы. И так сделалось хорошо, что, казалось, даже тьма глубоко внутри размякла и уже не была такой страшной и ледяной.

«ну, отлично, — медленно думал Аларик, — завтра я посещу господина бургомистра. И если выяснится, что я тут не нужен, отправлюсь в обратный путь. Всего-то три дня добираться. А если верги здесь бывают, придется поработать. Во славу ковена».

мысли переключились на ковен. на самом деле, Аларик не испытывал к нему никаких чувств: ни особой любви или признательности, ни раздражения. Ковен просто был в его жизни, ковен правил ей — но это та цена, которую платили все темные маги за возможность безбедной жизни в мире победившего Света. Иногда Аларику казалось, что, если б не существование вергов, всех темных извели бы, ещё во младенчестве, когда маг совершенно беззащитен. А так получалось, что нападения вергов оправдывали существование темных магов. Было во всем этом что-то неправильное и несправедливое, но надо было просто смириться с тем, что в ближайшее время ничего не изменится. темные маги — хороший инструмент в борьбе с врагом, ну а то, что за людей их мало кто держит — никого не волнует, можно и потерпеть, выбор невелик…

А вот что будет, когда вергов не станет?

«но ты же знаешь, что они будут всегда? Королева уже никогда не убьет короля, она сама давно мертва, и тело ее истлело два столетия назад».

В самом деле, оставалось только успокоиться и принимать жизнь такой, какая она есть: миром правят Светлые, темные же бьют вергов и запечатывают их ходы. И лучше принадлежать ковену, чем быть свободным темным и однажды попасться светлейшему ордену.

он поймал себя на том, что начал задремывать, поэтому выбрался из бадьи, старательно обтерся кусками полотна — оно и в самом деле оказалось чистым, сладко пахло розами — а затем, обмотав бедра обрезом подлиннее, вышел из ванной.

Годива все так же сидела на краю кровати, и ее кулачки были судорожно сжаты. она вскинула взгляд на Аларика, помолчала, а затем сказала:

— В первый раз вижу рыжего темного мага.

— Сразу видно, кто я? — он подошел ближе, раздумывая, насколько чистыми окажутся простыни.

— так ведь вышивка по вороту…

— А вот ваша управительница не сообразила.

— Да все она сообразила, — женщина устало махнула рукой, — просто до денег жадная. Слишком жадная.

Потом, помолчав, она сухо поинтересовалась:

— ты как будешь? Сверху? Снизу?

— Встань, пожалуйста, — попросил Аларик.

— Стоя? неудобно будет.

но она все-таки поднялась, а он молча нырнул под покрывало и вытянулся на кровати, разбросав руки в стороны. Вот оно, счастье.

— И-и? — протянула Годива, хлопая глазами.

— А теперь я буду засыпать, — сказал Аларик, — а ты посиди рядом, и можешь рассказать мне, что происходит в городе. Уж если мне предстоит здесь задержаться, то я бы предпочел знать, кто есть кто…

— ты что, просто спать будешь? — кажется, она не верила.

— Именно так, — прошептал он, — не обижайся. И никому об этом не рассказывай, договорились? Это будет наш маленький секрет.

Годива фыркнула. И ничего не сказала: откуда-то достала теплую шаль, завернулась в нее и уселась на край кровати в ногах, потому что стул был занят одеждой.

— Знаешь, а ты ничего так, — пробивалось сквозь дрему, — если захочешь как-нибудь… заходи, денег не возьму.

— так ведь не ты здесь хозяйка…

— ничего, как-нибудь устрою. Глаза у тебя красивые.

— Я же темный маг.

— А покажи, где эта печать, которую вам всем ставят.

он повернул руку так, чтобы она могла рассмотреть тот старый-старый шрам. Клеймо. Знак сдерживания, в который зашито заклинание светлого ковена.

— Больно было? — шепотом спросила женщина.

Аларик молча кивнул.

— И как ты на такое согласился?

— мне пришлось выбирать между этой печатью и смертью, — просто ответил он, — кажется, выбор очевиден.

— не повезло тебе, — она вздохнула, — ну, ладно. А что тебе рассказать? Здесь у нас мало чего интересного случается, а если и случается, то я об этом не знаю. но вот в соседнем городе — о, я слышала, там на днях будет бал у герцога Велье. И даже принц Эдвин Лоджерин приедет, потому что герцог — это его родственник. Хотела бы я посмотреть на этого принца!

— Зачем тебе? — сонно пробормотал Аларик, — я слышал, он сволочь ещё та…

— но принц же… все-таки… ну и ладно. ну и верги с ним, с принцем. А скажи, правда ли, что темные маги знают, когда мы избавимся от вергов?

— так об этом все знают, — он приоткрыл один глаз, посмотрел на Годиву. она буквально пожирала его взглядом, так ей было интересно, — дело-то давнее. Когда-то один из наших королей похитил подземную королеву, взял ее силой и так и не женился. А когда она рожала и не могла разродиться, он приказал ее убить, чтобы вынуть ребенка из чрева. И когда королева умирала, она прокляла эти земли, и этим проклятием обрекла на войну два народа, и свой, и наш. Вергов обуяла жажда мести, понимаешь ли… и они утратили рассудок. А люди — те, кто на земной поверхности — обречены воевать, терять близких, раз за разом, до тех пор, пока королева не убьет короля. Это исходя из проклятия.

— А как она его убьет-то? — спросила Годива.

— то-то и беда, что уже никак, — пробормотал Аларик, — поэтому войне конца не будет, а все эти легенды — так, чтоб развлечься…

— ты в это не веришь, да? В проклятие?

— Уже не верю, — выдохнул он и зевнул, — пожалуйста, помолчи немного, а? И разбуди на рассвете.

* * *

Конечно же, на рассвете его никто не разбудил, и поэтому Аларик проснулся позже — от криков и воплей, которые без труда просочились сквозь окно. Годива, подкатившись ему под бок, и укутавшись в шаль, продолжала спать сном младенца.

Аларик застонал от досады. ну как же так? Голем, провались все к вергам. Голем!

Скатившись с кровати, он принялся натягивать штаны — и все казалось, что делает это слишком медленно, потом нырнул в тунику, сунул босые ноги в сапоги и, на всякий случай прихватив меч, бегом устремился на улицу. По пути он никого не встретил: после рабочей ночи дом развлечений спал крепким сном.

А на улице, там, где оставил Енма, разворачивалась нешуточная драма. несчастный голем спокойно стоял, окруженный истерично орущей толпой, и к нему уже пробивались патрульные, целых четыре, пытаясь перекричать вопящих кумушек и локтями прокладывая себе дорогу.

— Стойте! — успел крикнуть Аларик, но его никто не услышал.

он рванулся вперед изо всех сил, но, конечно же, не успел.

толпа взревела торжествующе, когда сабли патрульных обрушились на Енма. Правда, торжествовали они недолго: Аларику не нужно было даже видеть, что там произойдет дальше, он лично накладывал заклинание. С громким хрюкающим и хлюпающим звуком голем попросту взорвался. По сути, огромный ком мокрой глины разлетелся во все стороны, расшвыряв людей и облив их глиняными потеками.

— о, Енм, — жалостливо выдохнул Аларик.

не то, чтобы ему было жаль голема — он не чувствует боли и у него нет души. Жаль было скорее себя и собственные усилия по созданию этого существа.

И теперь, когда спешить было уже некогда, Аларик попросту стал в стороне и принялся ждать.

Люди расходились, ругаясь, стряхивая на мостовую глиняные комья. Кое-с-кого глина стекала густыми каплями. Больше всех пострадал один из патрульных, он сам стал похож на голема. Сослуживцы соскребали с него пласты мокрой, очень эластичной глины, бросали ее под ноги.

— Верги знают что! — обронил кто-то, проходя мимо, — Светлейший, оборони от исчадий тьмы!

И Аларик был с ним полностью согласен. Стоя на промозглом ветру, он ежился, но все-таки решил дождаться, когда все разойдутся, а когда улица снова опустела, протянул руку, растопырив пальцы, обращаясь к холодной тьме внутри себя и посредством заклинания придавая ей нужную форму. Как говорил наставник, тьма — это наш инструмент, но инструмент с собственным подобием сознания и, соответственно, желаниями. Сущность, иначе и не скажешь, и сущность опасная — поэтому и печать нужна, не обученный и незакрытый темный маг есть угроза для многих.

С пальцев сорвались темные молнии — как будто расколов серую дымку пасмурного утра. молнии вонзились с шипением в мостовую, туда, где были разбросаны комья глины, и, не прошло и нескольких минут, как комья, ожив, начали сползаться в одну большую кучу.

— Вот так, — шепнул Аларик довольно, опоясывая кучу глины энергетическими обручами.

Собрав все до крошки, он встряхнул пальцами. Виски начало покалывать, а это значило, что так и до мигрени недалеко… но день только начался, да и дел полно.

Аларик, ежась, вернулся в бордель — там было тепло, душно, после ночи витал винный запах — и не удивился, что Годива поджидала его внизу. Пока он собирал своего голема, она успела умыться, кое-как причесалась и оделась в простое серое платье с очень скромным воротом.

— Идем, я заказала тебе завтрак, — негромко сказала она.

И это было очень кстати, потому что Аларик был не прочь перекусить и совершенно не знал, как вернуться в комнату, где провел ночь. Поэтому он послушно следовал за женщиной и тихо порадовался, когда увидел на застланной уже кровати поднос. там была большая тарелка с нарезанным вареным мясом, кубиками желтого сыра, свежим хлебом. Помимо этого, там же стоял пузатый кувшин. Аларик сунул в него нос, сообразил, что это простокваша. очень даже неплохо для борделя.

— Сейчас, мне бы умыться, — пробормотал он, скрываясь в ванной.

Годива посмотрела на него так, как мамаши смотрят на деток, и молча кивнула.

Потом, когда Аларик привел себя в порядок и уселся завтракать, она вкрадчиво поинтересовалась, куда дальше двинется господин темный маг.

Аларик не видел смысла скрывать. Господин темный маг должен навестить бургомистра, а уж там хотелось верить, что бургомистр выделит какое-нибудь жилье — на то время, пока он будет охранять славный город Шаташверин от вергов, настраивать защитные контуры и, может быть, даже вступит с вергами в схватку, если они посмеют вылезти где-нибудь внутри охранного периметра.

— Если что, я могу стирать и убираться в доме, — многозначительно сказала Годива.

— Этот дом сперва не мешало бы заполучить, — ответил Аларик, — а тебя хозяйка отпустит?

— Раз в три дня я выходная, — деловым тоном сообщила Годива, — ну, если, конечно, ты не побрезгуешь. Спать ты со мной так и не стал. А я, в общем-то, ещё ничего.

Аларик пожал плечами и ничего не ответил. Потом подумал и все-таки сказал:

— Если не будешь воровать, то наверняка мне пригодится горничная и прачка. Хотя некоторые вещи может делать и Енм.

— Енм… Это то самое, что развалилось у нас под окнами?

— Это мой голем, — он покачал головой, — знаешь, очень удобно. Есть не просит. Форму принимает ту, которая мне удобна.

— Знаешь, — в тон ему ответила Годива, — а ты ничего, хоть и темный маг. Рыжий темный маг, ну надо же.

— Глава ковена вообще блондин, но раз в месяц красится в брюнета, — заметил Аларик.

И они расстались практически друзьями. Годива серьезно пожала ему руку и расцвела, когда обнаружила в своей ладони серебряный пятак.

— Куплю себе новые чулки, — сказала она и подмигнула, — а ты подумай… ну, вдруг?

…К бургомистру Аларик все же отправился верхом на Енме, кое-как придав ему форму четвероногую и с головой. на хвост глины не хватило — видать, унесли на одежде. но даже то, что получилось, выглядело внушительно. По крайней мере, люди шарахались, едва завидя фигуру в черном плаще на спине глиняного чудовища.

Днем ворота была открыты, и он въехал в них почти беспрепятственно: все-таки снова пришлось объяснять, кто он и что, показывать предписание и медальон. Потом ему приказали оставить голема во дворе, а самому, уже безоружному, подняться по во-он той лестнице и ждать.

Аларик прождал два часа под закрытыми дверями и, наконец, был принят господином градоначальником Шаташверина.

Лафрой, тучный, с лоснящимся круглощеким лицом, сидел за большим столом и изволил то ли завтракать, то ли уже обедать. он прищурился на темного мага и многозначительно протянул «ага». так же многозначительно умолк, откусывая от жареной куриной ноги. Аларик, не одобрявший такое отношение к собственной особе, но привыкший к оному, спокойно ждал, стоя.

— Покажите-ка вашу печать, — наконец изволил сказать господин бургомистр.

Аларик пожал плечами, подкатил рукав и, быстро преодолев разделявшее их расстояние, сунул предплечье в лицо Лафрою.

— Фу, — сказал он и передернулся, — мерзость-то какая. Это точно оно?

— точно, — Аларик провел подушечкой пальца по застарелому бугристому шраму от ожога, и по нему скользнули белые крошечные молнии.

— Хорошо, — наконец смилостивился Лафрой.

он помолчал, выпил из высокого стакана морса, а потом заговорил.

— Верги полезли к западу от Шаташверина. Прямо из-под земли лезли, хорошо, что в ту пору там неподалеку городской гарнизон учения проходил. Их, конечно, порубили в фарш, но не обошлось без потерь… А коль они однажды тут вылезли, я понял, что теперь надо их ждать частенько. И написал письмо Светлейшему, чтобы помог решить эту проблему. А Светлейший, наш архимаг то есть, дал высочайшее разрешение обратиться к вашему ковену… Что там за ковен у вас? Запамятовал.

— Ковен ворона, — подсказал Аларик.

— Ишь ты, как глазами сверкает, — пробормотал бургомистр, — ну, в общем, теперь вы поживете в Шаташверине, до тех пор, пока мы не убедимся, что опасность миновала.

— И где я буду жить? В крепости? — поинтересовался Аларик.

— Еще чего не хватало, — Лафрой смешно вытаращился, став чем-то похожим на вареного рака, такой же красный и глаза выпученные, — здесь я живу и моя семья. Еще не хватало нам тут темного мага каждый день видеть. Вас, кхе, мой слуга отведет… У нас тут есть дом у реки, на окраине, все, кто в нем жил, умерли от холеры, а наследников не осталось. так что поживете там. Рядом роща и река, Свуфтица. Правда, после сильных дождей она разливается, и порой сильно, но дом был построен на сваях, добротный такой дом, и поэтому ему разливы реки не страшны.

Аларик ничего не ответил, но подумал, что разливы реки страшны голему. И значило это, что Енма придется держать в доме, а это, в свою очередь, уже означало, что весь пол будет измазан глиной. но — ничего не поделаешь. Глина на полу это ведь не самое страшное, что может приключиться.

— Благодарю, — Аларик даже слегка поклонился, — когда я могу увидеть свое новое жилище?

— Прямо сейчас, — с удовлетворением в голосе ответил Лафрой, — как выйдете отсюда, попросите, чтобы Шай вас провел. тут недалеко, за час доберетесь.

— Еще раз благодарю, — сказал Аларик.

А сам, уже переступая порог комнаты, подумал о том, что зря бургомистр не захотел поселить темного мага рядом со своей семьей. Потому что верги — они ведь люди земли, и вылезти могут откуда угодно — в том числе, внутри крепостных стен.

он тут же одернул себя. Потянулся магическим восприятием к полу. Вздохнул. Конечно, какая-то защита была наложена, но она безнадежно устарела, и вообще непонятно, на чем держалось.

Впрочем, то был выбор бургомистра, и Аларик вовсе не собирался его в чем-либо переубеждать.

* * *

на удивление, дом оказался неплохим. Да, он выглядел совершенно заброшенным, да, с балок свешивались седые лохмы паутины, но в целом это оказалось довольно крепкое деревянное строение о четырех комнатах, с пристройкой и даже мансардой, где уместилась одна маленькая комнатка.

мебель осталась от прежних хозяев — тех, что умерли от холеры. Аларик осмотрел тяжелые дубовые шкафы, кровати, столы и стулья, и с удовлетворением отметил, что все это вполне пригодно для жизни, особенно если вспомнить, что в его комнате в замке ковена обстановка была куда скромнее. он заглянул в спальни, пустые кровати из потемневшего дерева стояли мрачными изваяниями, и решил, что не хочет спать там, где, возможно, кто-то умер. не то, чтобы Аларик боялся смерти или мертвецов, но думать о том, что ты лежишь на перине, на которой до этого кто-то расстался с жизнью, было неприятно. И поэтому, когда, поднявшись в мансарду, он увидел что-то вроде кабинета с пухлым диваном, выбор был сделан. Этому поспособствовала ещё и относительная чистота диванной обивки: похоже, диван был куплен незадолго до эпидемии и поставлен в хозяйский кабинет. Поразмыслив, Аларик решил, что купит пару комплектов постельного белья и подушку, и будет спать в кабинете. В конце концов, когда окно будет вымыто, из него откроется хороший вид на речку: в пасмурную погоду она будет темным зеркалом, а в ясную — нарядной синей лентой в обрамлении зеленой травы.

Аларик с интересом осмотрел ящики стола, но ничего там не нашел, кроме отсыревшей бумаги и нескольких ржавых перьев. но зато внизу, когда он вышел в пристройку, на кухню, его любопытство оказалось вознаграждено в полной мере: открыв старинный сервант, он обнаружил несколько больших банок с вареньем, закрытых бумажными листками. Перетянутая тесьмой, бумага топорщилась, как пачки балерин, провокационно обнажая янтарные дольки абрикос, и вишни в тягучем темном сиропе.

Аларик подвинул себе стул и сел на него, опершись подбородком о руки. Взгляд скользил по холодной печи, по ряду начищенных сковородок, висящих на крючьях вдоль стены, по ряду кокетливых банок с вареньями. Веяло от всего этого домашним уютом, и Аларик с тоской подумал о том, что слишком мало этого тихого домашнего счастья ему выпало. Впрочем, теперь это не имело никакого значения: он был темным магом ковена Ворона, его магия была эффективна против вергов, и после каждого боя у него невыносимо и мучительно болела голова.

ГЛАВА 2. Бал в Эверморте

— Почему так получилось, что дядя богат, а мы — бедны?

она задала этот вопрос, крутясь перед зеркалом.

Зеркало было большим, в полный рост, и заключенным в старинную бронзовую раму. Камилла отражалась в нем целиком — от кончиков серебристых парчовых туфелек до самой верхней жемчужинки диадемы. Серебро и жемчуг заманчиво блестели в волосах — слишком светлых, почти белых, отливающих слабым перламутровым сиянием.

Платье тоже было хорошо. Даже страшно думать, сколько отец отдал за него: из атласа бледно-розового оттенка, с корсажем, украшенным мелкими жемчужинками. Подол был расшит шелковыми розами, и такие же розы шли по вырезу, формируя бретели.

Восторг, вот что она испытывала. Это было ее первое платье, и это должен быть ее первый бал. Камилле исполнилось восемнадцать — тот возраст, когда, хочешь-не хочешь, но девушка из благородной семьи должна быть представлена высшему обществу. И вот, бал приближался, приближался… до тех пор, пока не настало это солнечное утро, и старая Ханна не принесла платье.

Камилла все не могла на себя насмотреться. Это не платье — это настоящее чудо! До этого у нее были только серенькие, неприметные, в которых она сама себе казалась бледной молью. А в этом розовом великолепии, с жемчугом в волосах Камилла едва узнавала себя. Даже глаза, казалось, поменяли оттенок: были просто серые — а стали волшебными алмазами, переливающимися, искрящимися, заключенными в темную оправу.

— так получилось, — вздохнула из-за спины матушка, — так устроен мир: твой дядя — старший брат в семье, а твой отец — младший. Старшим всегда достается больше, моя жемчужинка.

И от ее голоса стало так горько, так совестно, что Камилла, развернувшись, бросилась матушке на шею, горячо шепча — прости, прости, я не хотела тебя обидеть.

— но, милая, ты меня вовсе не обидела, — теплые ладони матушки легли на щеки, — такова жизнь, и надо ее принять такой, какая она есть.

Камилла отстранилась и посмотрела на матушку: они были очень похожи, именно от нее Камилла унаследовала и белые волосы, и очень светлые серые глаза, и точеную фигуру. А ещё матушка была очень добра — и это тоже досталось Камилле. Ей порой было так жаль весь мир, что хотелось плакать.

— Вот и выросла моя девочка, — со вздохом сказала матушка.

Камилла вздохнула.

Потом тряхнула головой и даже топнула ногой.

— А я, пожалуй, знаю, как нам разбогатеть. В меня влюбится принц, и женится на мне!

матушка усмехнулась уголком рта — так, как это делала и сама Камилла.

— Принцы не женятся по любви, дорогая.

— А я сделаю так, что он на мне женится, — запальчиво возразила Камилла, — это платье — оно делает меня прекрасной, правда ведь? Разве хоть кто-нибудь устоит?

она удостоилась ещё одной грустной усмешки. И вдруг подумала, что платье матушки куда как более бедное, чем ее: из темно-синего бархата, но почти без шитья. очень скромное.

«Принц на мне женится, и тогда я смогу купить матушке новое красивое платье. А папеньке — новые сапоги, которые не будут натирать ему ноги», — решила она про себя.

— Я думаю, что, когда ты увидишь принца Эдвина и поговоришь с ним, ты сама передумаешь его очаровывать, — сказала матушка.

— он уродлив?

— он прекрасен, — возразила матушка, — но…

— ну, тогда не вижу препятствий, — весело сказала Камилла, — я ведь ничем не хуже других, правда ведь? И наша семья — она имеет древнюю историю…

— Я полагаю, что в вопросах выбора объекта обожания тебе лучше слушаться папеньку, — кротко посоветовала матушка, — папеньке виднее.

но Камилла едва ли слышала это. она снова покрутилась на одной ножке перед зеркалом, все ещё не веря в то, что — вот она, такая воздушная и прекрасная. она искренне верила в те мгновения в то, что весь мир у ног, и что первый же попавшийся принц влюбится в нее, едва завидев.

мир и вправду расстилался у ее ног, сверкал бриллиантовой пылью, и был настолько прекрасен — насколько вообще он может быть прекрасен для восемнадцатилетней девушки из древней, благородной, но очень бедной семьи.

— нам пора, — весело напомнила матушка, — карета ждет.

* * *

Карета была старой и походила на скорлупу сгнившего ореха, посаженную на непомерно скрипучие рессоры. Правда, Камилла этого не замечала: усевшись на потертый диван рядом с маменькой и напротив папеньки, она отодвинула в сторону плотную занавеску, пошитую из куска старого гобелена, и принялась с интересом смотреть в окно. В конце концов, они слишком редко выезжают за пределы имения, чтобы пренебрегать такой отличной возможностью посмотреть мир! Папенька лишь усмехнулся, покачал головой и ничего не сказал, но при этом Камилла точно знала, что он радуется сейчас — радуется вместе с ней, и когда она ловила его взгляд, то абсолютно точно видела, что в светлых глазах пожилого и больного папеньки живет любовь.

Карета дернулась и покатила по дороге.

Камилла видела, как они миновали покосившиеся и потому всегда открытые ворота особняка, как, подпрыгивая на ухабах, миновали гранитную глыбу, которая лежит здесь, наверное, от самого Сотворения. Дальше последовали унылые поля с редкими кустиками, далеко за ними чернела зубчатая кромка ельника. Внизу, у корней, уже было белым-бело от тумана, и поля — только освободившиеся от снега — тонули в сизой мгле ранних сумерек.

Камилла поежилась: в карете делалось зябко. И тут бы плотнее задернуть занавески, но уж очень хотелось смотреть на большой мир не из окошка собственной спальни. А как иначе, если до сей поры она дальше городской ярмарки не бывала? А здесь — несколько часов езды, в эвермортский замок. И Камилла плотнее запахнула на груди шаль из козьего пуха. Сейчас бы не помешала шубка. Или манто. но ни первого, ни второго у нее не было — было лишь платье, пошитое специально для этого бала, и которое наверняка стоило целое состояние.

— Беспокойно мне что-то, — пробормотала маменька, — как бы верги не встретились.

— ну что ты, дорогая, даже не думай об этом. Их давно не было в этих краях. Да и что им здесь делать? Даже не пограбишь, — сдержанно ответил барон Велье.

— ты ведь знаешь, дорогой, что они приходят не грабить, а убивать, — возразила баронесса Велье, — да и… сама не знаю. Беспокойно без причины.

— А ты не думай, — посоветовал папенька, — вон, смотри лучше на нашу курочку. Первый бал, первый выход в свет. Честно говоря, не думал, что братец вспомнит о нас. А он вспомнил. И пригласил, зная, что будет младший Лоджерин.

— невелика жертва с его стороны, — фыркнула матушка, — он уж который год обещает тебе вернуть те спорные угодья, да все никак. А мог бы… Знаешь, я порой не понимаю, зачем ему ещё и эти жалкие крохи? он не обеднеет, если их лишится.

Папенька умолк и начал дергать седую прядь у виска. Камилла знала, что он всегда так делает, когда особенно переживает и когда не знает, что ответить. Ей стало жаль отца, и она даже немного разозлилась на матушку: зачем напоминать человеку о том, что ему неприятно? но барон решил сменить тему разговора. он посмотрел на Камиллу, улыбнулся, и спросил:

— ну что, курочка моя, ты уже решила, сколько танцев будешь танцевать? Я уверен, сегодня ты затмишь собой всех.

Камилла пожала плечами. на самом деле у нее уже собралось столько впечатлений, что она даже не думала, а что будет тАм, в сияющих залах герцогского замка.

— наша дочь собирается обаять принца, — сухо заметила матушка.

— ну, а что? — барон усмехнулся, — было бы недурственно… наверное, недурственно.

— ты же знаешь, что о нем говорят, — теперь уже матушка принялась теребить шелковый платочек, что намекало на волнение.

— Да мало ли что говорят? Завистники говорят. Эдвин Лоджерин невероятно хорош собой и так же сказочно богат. Рядом с ним любой почувствует себя обиженным и обделенным. ну, а мы на него посмотрим сегодня. И, наконец, чем не пара для нашей жемчужинки?

матушка нахмурилась и помолчала, затем довольно сухо ответила:

— мне все равно не слишком нравится эта идея. Вон, и Камилла уже объявила, что на ней женится принц. А по мне, это глупо — заявлять подобное о человеке, которого ни разу не видела и с которым никогда не говорила.

Камилла вздохнула и поежилась под пуховой шалью. Разговор сворачивал совсем не туда, ее радужное настроение само собой начало гаснуть. она посмотрела в окно: сумерки постепенно сгущались, карета, скрипя и как будто вздыхая на колдобинах, катилась все дальше — и все ближе к лесу. Пахло сырой землей, какой-то особенной свежестью, какая бывает только в марте, когда на дорогах грязь по колено, травинки только-только пробиваются сквозь чернозем, но ветер уже несет сладость настоящей, цветущей весны.

И, повинуясь веянию этой сладости, и свежести, Камилла позволила себе немного помечтать о том, как ее представят принцу Лоджерину, и как он пригласит ее на танец, и как они будут кружиться по залу, а потом он отведет ее на кушетку в углу зала, подаст бокал… И, конечно же, остаток вечера они будут мило беседовать, постепенно узнавая друг друга и влюбляясь. И когда Камилла будет садиться в карету, чтобы ехать домой, принц Эдвин обязательно подаст ей руку, и у него будут длинные ухоженные пальцы с чистыми ногтями, а сам он… тут Камилла подумала, что понятия не имеет, как выглядит принц Эдвин. она хотела спросить у матушки или у папеньки, но глянула на них, задремывающих, и передумала. Позволила своему воображению нарисовать облик принца: он обязательно будет шикарным брюнетом с длинными волосами, и у него будут колдовские зеленые глаза. ну и, конечно же, широкие мускулистые плечи, сильные руки и подтянутые бедра. А как иначе?

…Карета въехала в лес, и сразу потемнело. теперь мимо окна мелькали черные стволы и темные еловые лапы, а у самой земли стелился туман. Лошади — единственная пара барона — бежали бодро, глухой стук копыт, скрип рессор то и дело прерывался окриками кучера.

«Скорее бы уже приехать», — подумала Камилла.

тревога матушки передалась и ей, и отчего-то начало казаться, что сейчас за каждым стволом притаился верг в черных доспехах, или вот-вот вспучится земля под копытами лошадей, карета завалится набок, и ее изрубят в щепки — вместе с пассажирами.

«Верги, — вертелось в голове, — верги… Из-верги. Когда они уйдут?»

И сама же себе отвечала — никогда. мертвая королева не восстанет из могилы, и безумная жажда крови никогда не оставит ее народ.

она видела однажды мертвого верга. Это случилось пару лет назад, когда мимо их поместья ехал небольшой отряд, и на телеге они везли тех самых вергов. Убитых. они потребовали у папеньки предоставить им ночлег, и барон не мог отказать. телегу оставили во дворе, она была накрыта рогожей, но из окна Камилла все же увидела, как наружу торчит замершая рука в черных блестящих латах. Удивительно, но ладонь и пальцы у этой руки казались вполне человеческими, и именно это напугало более всего, потому что — как отличить врага от человека? А что, если они начнут проникать в города под видом обычных людей? Что тогда?

но они не начинали. Говорят, безумие, порожденное проклятьем, пожрало их разум. они не считали нужным думать — а только нападали, нападали… Внезапно, выбираясь из-под земли в разных местах, и уничтожая все, что только заставали рядом.

«Именно для этого нам и нужны темные маги».

те самые, которые и сами-то от вергов недалеко ушли, и их ритуалы ужасны, но, но… Светлейший и позволяет им жить только потому, что верги не сопротивляются темной магии. А вот светлой — очень даже успешно.

И в какой-то миг Камилла сама не заметила, как провалилась в сон.

на нее обрушилась цветная карусель легких, мимолетных образов, странных и удивительных. о подобном она и помыслить не могла: перед ней на коленях стоял юноша, невероятной красоты. У него были темные прямые волосы, стелящиеся по плечам и по спине, невероятно бледное лицо, и большие темные глаза в пушистых ресницах. он стоял перед ней на одном колене, протягивая кольцо из белого золота с большим бриллиантом, в котором роились тысячи крошечных звезд. И самое главное — чело юноши венчала корона из белого золота. Странной формы, вся как будто сплетенная из извивов, усыпанная бриллиантами. Камилла молча смотрела на юношу, чувствуя замешательство. она точно знала, что он предлагает ей руку и сердце, но почему-то не решалась, что-то очень сильное и неумолимое тянуло ее обратно… Куда это — обратно? А красивый юноша смотрел так пронзительно и печально, что у нее сердце разрывалось на части. И в то же время глубоко внутри стремительно зрело чувство, что все происходящее — морок, и что есть нечто более важное, принадлежащее именно ей…

— Приехали, курочка моя, — раздался откуда-то голос папеньки.

И, находясь в полудреме, Камилла через силу открыла глаза и уставилась на него. Внутри, под ребрами, все моментально взялось хрусткой и колючей ледяной коркой: ей вдруг показалось, что ее милый папа выглядит совсем не так, как должен. Слишком бледный, и тусклый, погасший взгляд… она торопливо заморгала, и морок схлынул: на самом деле барон был весел, насмешлив и отпускал шуточки.

— ох, как спина затекла, — пожаловалась матушка.

но Камилла ее уже не слышала: затаив дыхание, она уставилась в окно. Взгляд упирался в белую штукатуренную стену — действительно белую, ни пятнышка грязи! И вокруг было довольно светло, невзирая на то, что уже вечер. А потом карета дернулась, подвинулась немного вперед, и в поле зрения Камиллы появились двустворчатые витражные двери, по обе стороны от которых навытяжку стояли лакеи в ливреях винного цвета. Дыхание окончательно сбилось, и она едва понимала, как выбралась наружу, опираясь на мозолистую руку барона, и как лакеи с презрительной гримасой отворили перед ними эти прекрасные двери. Со всех сторон на нее обрушился яркий свет от тысяч кристаллов — Боооже, как это дорого! И шум, гомон, топот сотен ног. Пестрое людское море подхватило ее волной и обязательно бы унесло, но матушка вцепилась в локоть, не давая отойти ни на шаг.

— Дорогая, на тебя смотрят, — шепнула она на ухо, — а ты едва не забыла шаль снять.

И правда. Камилла ловила на себе взгляды: удивленные, восхищенные, любопытные, не всегда добрые. она наконец выдохнула, остановилась и осмотрелась: они стояли посреди большого холла, под потолком висела воистину гигантская люстра, собранная из сотен светящихся кристаллов. В холле толпились прекрасно одетые дамы и кавалеры, они собирались в группки, словно косяки ярких рыбешек, смеялись, разговаривали… И внезапно Камилла поняла две вещи. Первой было то, что их семья — чужие на этом празднике жизни. никто не подошел к ним, никто не заговорил. на них вообще не обратили внимания. Второй же — и весьма печальной — была мысль о том, что даже ее прекрасное платье с розами кажется очень скромным на фоне туалетов присутствующих дам, а синее платье ее матушки так и вообще сойдет за домашнее.

осознание это оказалось болезненным. Еще несколько часов назад мир ложился к ее ногам бриллиантовой пылью, а теперь оказалось — что сама она практически пыль под ногами других.

«Зачем мы приехали?» — задалась она вопросом.

неужели в самом деле, чтобы показать меня принцу и попытаться завладеть его вниманием?

но ведь… он может и не глянуть на меня…

— Где мой брат? — расслышала она гневный голос папеньки.

оказалось, барон что-то выяснял у лакея, все громче и громче, и вот, перешел на крик. Кровь прилила к щекам: ну вот, теперь все на них смотрят… Камилла молча наблюдала, как папенька гневно жестикулирует, и как лакей, кривясь, наконец указал на вход в следующий зал.

— Идем, — скомандовал барон своему семейству.

матушка подхватила Камиллу под локоть, и они двинулись дальше — в еще более просторный и светлый зал, по стенам украшенный винно-красными бархатными драпировками, меж которых блестели золоченые колонны. Камилла подняла глаза: своды потолка были украшены яркой мозаикой. И с тоской подумала, что потолок в их особняке кое-где даже осыпался серыми хлопьями штукатурки.

тем временем от группы мужчин и женщин, разряженных в пух и прах, отделился высокий мужчина и стремительно пошел им навстречу. У него были совершенно седые, зачесанные назад, длинные волосы, камзол из золотой парчи и медальон на толстой цепи, украшенный разноцветными камнями.

«Дядя Кервинд», — вспомнила Камилла и учтиво поклонилась, как учила ее матушка.

— Ба, а вот и мой брат! — герцог заключил барона в медвежьи объятия, — рад, очень рад тебя видеть. Уж думал не приедешь! А вот и госпожа баронесса, — он отвесил шутливый поклон матушке, и затем его взгляд прилип к Камилле, — неужели это наш нежный цветочек, который так незаметно и тихо расцвел?

— Да, это Камилла, — с достоинством ответила матушка, и было видно, что ей приятна похвала родственника, — ей исполнилось восемнадцать, и это значит, что ей пора быть представленной…

— Безусловно! — воскликнул дядя, но Камилле почему-то померещилась в его радости легкая фальшь, — ну-ка, моя милая, дай-ка я на тебя посмотрю!

— А где твой сын? — спросил папенька.

Кажется, вопрос смутил Кервинда Велье.

— Ему нездоровится.

И она не успела и слова сказать, как он ее схватил за локти и принялся вертеть из стороны в сторону, разглядывая, словно она была куклой.

— Боже, — пробормотал герцог, — что за глаза, что за волосы! Это от вас, госпожа баронесса? несомненно, от вас! Что это прекрасное создание могло унаследовать от моего брата? Да ничего! ну что ж, милая, идемте, я представлю вас молодежи, а мы с моим братом должны потолковать по — родственному.

Камилла обернулась на матушку, но та только кивнула со слабой улыбкой — мол, иди.

оставалось только подчиниться, хотя ей не очень-то нравилась идея, что дядюшка ее куда-то тащит и собирается «представить молодежи». А он, размашисто шагая, все хмыкал и повторял:

— ну, а что… ваше дело — молодое. Восемнадцать лет — лучший возраст для замужества, моя дорогая. тем более, что, думаю, здесь есть кое-кто, в чьей благосклонности вы будете весьма и весьма заинтересованы!

«Это кто же?» — растерялась Камилла.

А потом вспомнила: здесь принц, и дядя, конечно же, говорит о принце Эдвине Лоджерине. Выходит, все складывалось, как ей хотелось? Или уже ничего не хотелось?

тем временем дядя Кервинд остановился перед группой довольно молодых и совершенно незнакомых людей — впрочем, кого она могла знать, сидя в уединенном поместье? — и весело произнес:

— Господа, дамы… Хочу представить вам это дивное дитя, мою племянницу. Камилла Велье. Прошу, как говорится, любить и жаловать.

Камилла снова ощутила, как к обнаженной коже липнут чужие недобрые взгляды. она заставила себя поднять повыше голову и принялась в ответ рассматривать компанию — а она оказалась невелика, четверо мужчин, три девушки.

«Кому-то не хватает пары», — мелькнула золотой рыбкой мысль.

— оставляю ее вам, мои дорогие, — доносился дядин голос. Кажется, он говорил ещё что-то, но Камилла уже и не слушала, растянув губы в искусственной улыбке, смотрела на новых знакомых.

мужчины были молоды и хороши собой. Девушки — прекрасны в светлых, воздушных платьях и с искусными прическами. Впрочем, ни у одной из них не было столь светлых волос, как у Камиллы. Среди мужчин выделялся один: высокий брюнет с темно-карими, почти черными глазами. Волосы у него слегка вились и вольготно лежали вокруг воротника темно-синего камзола. И, как показалось Камилле, он тоже с интересом ее рассматривал — с холодным таким интересом, как будто она — забавная зверушка, которая внезапно выскочила из травы и прыгнула прямо на ладонь.

— Приятно познакомиться, — обратилась к ней девушка с русыми волосами, завитыми мелкими кудряшками и уложенными вокруг головы как снопы соломы.

У девушки были яркие голубые глаза и веснушки, которые проглядывали сквозь слой пудры.

— Я — мьерра, — представилась она, — графиня Льесская.

Камилла учтиво поклонилась — не слишком низко, так, совсем немного, чтобы продемонстрировать воспитание.

— Камилла — звучит, как леденец, — внезапно сказал темноглазый брюнет, — меня зовут Эдвин.

И не добавил ни титула, ни фамилии, как будто каждый должен был знать их.

И тут Камиллу словно молнией прошибло, и она почувствовала, как начинает краснеть. Эдвин! Эдвин Лоджерон, принц!

Время как будто остановилось: мысли понеслись вскачь, и она, замерев, ничего не могла с этим поделать.

она ведь… собиралась покорить принца?

ну так вот он, напротив. Стоит и смотрит. А она… тоже стоит, и не может и слова сказать, потому что совершенно не знает, что и как говорить, чтобы заинтересовать такую особу. Да и вообще, похоже, идея с принцем полностью провальная, потому что неясно, что такого нужно сделать, чтобы его покорить? И чтобы он, как в недавних мечтах, провожал до кареты и подавал руку?

Вон он, какой. В самом деле, красив — этакой броской, яркой мужской красотой. Высок. Статен. Яркий, как росчерк пламени во тьме. И наверняка образован, очень образован, так что ничем она его не удивит.

однако, Камилла кое-как взяла себя в руки и присела в элегантном реверансе.

— очень приятно, ваше высочество. Я рада…

— Видеть меня здесь? — фыркнул он, — да уж, я здесь редкая птица, в такой-то деревне. но отец просил передать кое-какие важные бумаги вашему дяде, и я не стал отказывать. В конце концов, бал — это всегда весело. По крайней мере, так говорят.

— Я — милла, — представилась ещё одна девушка, темноволосая и темноглазая, — надеюсь, тебе не будет здесь скучно…

— Разве может быть здесь скучно? — удивилась Камилла.

— Это наверняка потому, что вы никуда не выезжали, — осторожно сказал белобрысый парень, что стоял сбоку от принца, — на самом деле здесь скука смертная. Ешь да танцуй, ну что может быть ужаснее?

— то, что ты знатный книжный червь, это всем известно, — сказал принц, — но здесь я не могу не согласиться. Балы — это развлечение для женщин.

— однако, как могут развлекаться женщины, если рядом не будет мужчин? — сладко и как-то призывно мурлыкнула мьерра.

— И в самом деле, — сказал Эдвин и пристально посмотрел на Камиллу. так, что она снова начала краснеть.

— Потанцуешь со мной, цветочек? — с усмешкой поинтересовался Эдвин, указывая глазами на розы, которыми был украшен ворот ее платья.

Камилла смутилась окончательно.

она как-то по-иному себе все это представляла.

Ей казалось, что принц подойдет и пригласит ее с поклоном… а не вот так, буднично, фамильярно.

И, наверное, ей надо было величественно ответить что-то вроде «разумеется, ваше высочество», но вместо этого Камилла неловко кивнула.

Вот вам и все.

— новичкам везет, — хихикнул тот парень, которого обозвали «книжным червем», — что ж, пойду, поищу себе такой же бутончик, который в моих руках раскроется прекрасной розой.

Потом они ещё немного поболтали о каких-то совершенно незначимых пустяках. Камиллу с интересом расспрашивали о том, как ей жилось в «такой глуши». Эдвин молчал и задумчиво смотрел на Камиллу, а ее бросало в дрожь от его взгляда — как будто жадного и голодного. она не понимала, почему он смотрит на нее так, и оттого чувствовала себя неловко. Иногда Камилла ловила себя на том, что отвечает невпопад, и видела, что других это забавляет. так что к тому моменту, как заиграла музыка, она почувствовала себя совершенно уставшей. но — нужно было идти танцевать. С принцем, как она и мечтала…

* * *

Ладонь Эдвина оказалась теплой и жесткой, вероятно, из-за постоянной практики с оружием. Эдвин осторожно сжал ее пальцы и повел вперед, в большой зал — и все смотрели на них, Камилла, пунцовая от смущения, глядя в пол, кожей чувствовала тяжелые, недобрые, завистливые взгляды. Ловила краем уха шепоток — «кто это? откуда? А-а, родственница, ну понятное дело». она невольно вспомнила свой мимолетный сон в карете, где юноша прекрасной внешности протягивал ей перстень. Сон в руку? Из-под ресниц глянула на Эдвина: хорош, просто недосягаемо хорош, но… не похож на того юношу ни капли. тот… в нем чувствовалась душа, хоть и сон. Какая-то глубина, понимание, доброта. Эдвин Лоджерин был одет в сверкающие доспехи самодовольства, и совершенно было не понять, что же там внутри.

Камилла, ступая в круг танцующих, вспомнила ещё и матушкины слова, что ей не захочется замуж за принца, когда его увидит и поговорит. Что ж… матушка оказалась права.

нет, принц был прекрасным.

но почему-то… Камилла толком не могла объяснить. Почему-то продолжать знакомство не хотелось.

Как будто под сияющей броней затаилась ядовитая сколопендра.

И она, хоть и старалась, не могла отделаться от этого странного чувства.

но заиграл оркестр, что разместился на балконе, пары дрогнули и неспешно двинулись по кругу, но все быстрее и быстрее, вместе с ускоряющейся музыкой. танец назывался «сатарье», здесь рука мужчины лежала на талии партнерши, и так они должны были пройти несколько кругов, глядя перед собой, перед тем как в заключение повернуться друг к другу.

— неплохо танцуешь, — обронил Эдвин Лоджерин, — это правильно, когда даже в самом захудалом поместье девицу учат танцам.

Камилла не нашлась, что ответить — лишь кивнула. С одной стороны, похоже на похвалу, на комплимент — а с другой — словно ядовитый укус. не забыл ткнуть носом в скромный доход папеньки.

Камилла бросила взгляд в сторону тех, кто стоял у стены, поймала взгляд матушки. Интересно, а где папенька? Покрутила головой — его нигде не было, равно как и его брата. Похоже, удалились поговорить? Все-таки родня…

— Как тебе герцогский замок? — поинтересовался Эдвин, — нравится?

— Как может не нравиться, ваше высочество…

— Это потому, что твой дядя загребает себе все, что его и не его, — высокомерно пояснил Эдвин, — все жду, когда ж он нажрется… но нет. Все никак.

— Я не разбираюсь в этом, ваше высочество.

— Естественно. Чему там тебя учили? Вышивать? Читать-то умеешь?

— Конечно, умею, — Камилла решила держаться до конца, — почему вы решили, что не умею?

— А зачем тебе? Выйдешь замуж за какого-нибудь разжиревшего соседа, нарожаешь ему кучу детей. Зачем тебе что-то уметь?

она промолчала, не зная, что и ответить. Похоже, у Эдвина был особенный талант — говорить людям гадости. Пожалуй, она слишком преждевременно загадывала — выйти замуж за принца. За такого? Чтобы всю жизнь выслушивать нечто подобное?

Камилла вздохнула с некоторым облегчением, когда поняла, что танец близится к завершению. Еще два круга — и все. И, пожалуй, она просто постоит у стены — все же лучше, чем слушать его высочество…

— Посмотри вокруг, — вдруг разоткровенничался Эдвин, — все эти люди — весьма богаты. Я изрядно удивлен, что вас сюда пригласили, потому что всем известно, и даже мне, что барон Велье беден, как крыса. он даже моему отцу умудрился надоесть со своими вечными жалобами на своего же брата. но ты мне нравишься, цветочек.

«С чего бы?» — мелькнула осторожная мысль, и Камилла внутренне напряглась, как натянутая струна.

— А хочешь, чтобы жалобы твоего отца были удовлетворены? — весело спросил принц.

— наверное, ваше высочество, — шепнула Камилла, и ее голос утонул в звуках скрипок.

но Лоджерин расслышал.

— Я могу поспособствовать, да, — сказал он, — но, цветочек, за все надо платить. ничего не бывает просто так… и даже для меня.

— Что вы хотите? — спросила она недоуменно.

В самом деле, что она, наследница очень древней, но очень бедной семьи может предложить такому, как Эдвин Лоджерин?

танец закончился. теперь нужно было развернуться лицом друг к другу и…

— Пойдем, ноги раздвинешь, и все тебе будет, — внезапно сказал его высочество, — да брось, что ты так на меня уставилась? Вы все бедные, такие. Строите из себя невинность, а потом задницу готовы лизать, лишь бы вам золота отсыпали…

то, что произошло дальше, Камилла не могла ни понять, ни объяснить — как вообще такое оказалось возможным. Просто… Ее рука взлетела, как будто сама собой, и ладонь обожгло едкой болью, когда она с размаху опустилась на холеную щеку его высочества.

И в зале воцарилась тишина.

такая, что Камилле стало слышно ее собственное дыхание.

она встретилась взглядом с принцем. Увидела в его карих глазах… холод. И собственную смерть. И это при том, что Эдвин улыбался — да, он улыбался, но взгляд его убивал.

— Вот как, — выдохнул он хрипло и потер щеку, — такого у меня… еще не было.

Все смотрели на них.

но он — только на Камиллу, и ни на кого больше.

— Гордая, значит? — жутковатый оскал вместо усмешки.

И Камилла не выдержала. Струсила — до дрожи во всем теле, до ватных ног с противно подгибающимися коленками. Ей вдруг показалось, что Эдвин набросится на нее прямо посреди зала и задушит — именно так он и смотрел.

Всхлипнув, Камилла развернулась и, пошатываясь, пошла прочь. Все быстрее и быстрее, потом сорвалась на бег. Прочь отсюда! Быстрее, быстрее…

За спиной снова заиграла музыка.

Эдвин не пытался ее догнать.

Стража не пыталась ее схватить и бросить в темницу.

И только сейчас пришло осознание, что она только что натворила: посмела ударить особу монаршей крови. За это наверняка казнят? Вешают? Четвертуют?

Задыхаясь, она вылетела в коридор, и тут ее кто-то схватил за локоть. она взвизгнула, обернулась — оказалось, что матушка. Бледная, но глаза горят.

— Детка, что ты натворила? — шикнула она, — идем. Идем отсюда. может, ещё с рук сойдет… тут плохо не то, что ты дала принцу пощечину, а то, что ты сделала это прилюдно. Что такого он тебе сказал?

Камилла лишь замотала головой и промолчала.

— так, — с ужасающим спокойствием сказала матушка, — бал окончен. Пойдем, подождешь в тихом уголке, а я разыщу отца. Поедем домой. Потом, конечно, придется принеси извинения — слышишь? тебе надо будет извиниться, Камилла, но не прямо сейчас… думаю, чуть позже… А теперь — домой, домой!

И она действительно отправилась на поиски отца, оставив Камиллу в каком-то темному углу в совершенном одиночестве. теперь Камилла слышала звуки музыки, это было удивительно — неужели они продолжают танцевать, после такого-то? Сама она не могла справиться с противной мелкой дрожью, забилась в угол, словно крольчонок, и, стискивая пальцы, все думала, думала… Как она могла? Почему так получилось? За всю свою жизнь не подняла руку на бестолковую служанку, зато дала по морде принцу… ох, как все ужасно… И что же теперь будет? она готова извиниться, лишь бы только никто не трогал папеньку и маменьку…

Камилла варилась в котле из собственных страхов и раскаяния. не надо было… Да уж теперь не исправишь… И потому с рыданиями бросилась на шею отцу, а он погладил ее по спине.

— ну, полно, полно, курочка. может, все обойдется. младший Лоджерин, говорят, вспыльчив — но отходчив. Да и… что, думаешь, никто ему по морде не давал?

— н-не знаю, — промычала Камилла в отцов воротник.

Папа был стареньким, но все равно, в его объятиях было не так страшно.

— однако, лучше нам податься домой, — добавил папенька, все ещё гладя Камиллу по спине, — что скажешь, госпожа баронесса?

— Да, уж недурственно было бы отсюда убраться, — услышала Камилла.

— Курочка моя, — сказал барон, — не надо плакать. Слезами делу не поможешь… Идемте, разыщем карету.

Удивительно, но из замка они выбрались без единого препятствия. Камилла, шмыгая носом, даже заметила, что на них никто особо и не смотрел — как будто все разом забыли, что принц получил пощечину. Потом, уже в карете, матушка укутала ее шалью и обняла за плечи. Папенька громко вздыхал в потемках, а когда карета покатилась прочь от герцогского замка, все же спросил:

— Что он тебе такого сказал, м-м?

Камилла судорожно выдохнула и покачала головой.

она не могла повторить этого. Просто — не могла.

Лучше бы отцу не слышать, что Эдвин сказал про таких, как они.

— ну, ладно, — барон снова вздохнул, — будем надеяться, что брат загладит это… недоразумение.

Камилла тоже вздохнула. Ее все ещё потряхивало, никак не получалось успокоиться.

— наверное, балы — это не для меня, — пробормотала она.

— не говори чепухи — сварливо заметила матушка, — но, детка, ты должна понимать, что всем дуракам ты по щекам не нахлещешь. надо держать себя в руках…

В карете воцарилось молчание.

они ехали, все дальше от замка, и Камилла наконец смогла унять противную дрожь. А мысли все крутились и крутились, словно колеса, возвращаясь к одному и тому же вопросу: как такой красивый мужчина, как Эдвин Лоджерин, мог оказаться такой свиньей и мерзавцем? Как такое возможно? Всегда ведь говорят, что внешность отражает характер. А оказывается — далеко не всегда.

она-то, дурочка, думала, что выйдет замуж за принца, и все будет хорошо.

А получилось… некрасиво и нехорошо.

Камилла бросила взгляд в окно кареты: постепенно они приближались к лесу. Высоко в небе сияла чистая монетка луны, и оттого ельник казался облитым серебром. но к луне подкрадывалась большая темная туча, намекая на скорый дождь. Или даже грозу. Камилла нашла на небе созвездие Хранителя и мысленно попросила его, чтобы все было хорошо, и чтобы все забыли сегодняшнее происшествие. но что-то подсказывало, что Эдвин Лоджерин такое не забудет. Вряд ли ему давали пощечины в присутствии такого количества знати.

Потом дорога влилась в самую гущу леса, и неба не стало видно. Все укрыла тьма, но не уютная и бархатная, а холодная, перемешанная с клочьями тумана и беспокойная.

— Как бы чего не случилось, — сонно пробормотала маменька.

«Как бы ничего не случилось», — повторила мысленно Камилла, невольно вспоминая, какой горячей и жесткой была ладонь принца. огненный росчерк в ночи, стремительный, не ведающий пощады… она вытерла пальцы о подол платья, пытаясь стереть саму память о прикосновениях этого человека. отвратительно… Все просто отвратительно.

И время как будто замедлило ход. Сколько еще ехать сквозь лес?

…она почему-то не удивилась, когда услышала конское ржание и топот копыт.

— Что это? — встрепенувшись, Камилла затрясла матушку за руку, — вы слышите? Папа?

— Слышу, — недовольно пророкотал барон, — не могу сказать, что мне это нравится. но… будем молиться, чтобы обошло стороной.

— но ведь… это могут быть верги? — спросила матушка.

— Зачем им лошади, дорогая? они выскакивают из-под земли, словно грибы по осени.

отец закряхтел, завозился на своем сиденье, и Камилла с ужасом увидела, как в потемках блеснула сталь.

— Папа…

— Помолчи, — строго сказал он, — и если что… выскакивай по другую сторону кареты. И беги. Прямо в лес. Хранитель милостив, ничего с тобой не случится. нет, постой. мать, помоги ей избавиться от юбки.

— Что? — пискнула Камилла.

— Быстрее, быстрее, — матушка уже ловко развязывала пояс, — вот так…

Шелк прохладной волной сполз на сиденье, а Камилле вмиг сделалось так холодно, что зубы застучали.

— Успокойся, — сказала матушка, — иногда нужно оставаться очень спокойной, только тогда ты сможешь что-то сделать.

И зачем-то быстро поцеловала в лоб.

Лошадиное ржание внезапно раздалось совсем близко. Какие-то окрики, приказ остановиться…

— Это не верги, — как-то устало сказал отец, — не верги.

Карета дернулась и стала. А потом раздался крик, стремительно перешедший в булькающий хрип. И тяжелый звук падения.

Барон дождался, когда снаружи резко открыли дверцу кареты, ткнул наугад кинжалом, но, видать не попал, потому что невидимая сила тут же выволокла его, и последнее, что Камилла услышала, было:

— Беги!

— Беги, — повторила матушка, ее светлые глаза вдруг показались двумя провалами в вечную ночь.

И не успела Камилла опомниться, как матушка, такая нежная и хрупкая, резко толкнула противоположную дверцу, буквально вышвыривая Камиллу куда-то в ночь и колючки.

— мама! — Камилле казалось, что она кричит, но на самом деле из горла ползло сипение.

«Беги», — снова прозвучал в голове такой родной голос.

И Камилла бросилась в лес, наобум. В карете кто-то громко вскрикнул и умолк.

«мамочка. Папочка…»

— Держи ее! Держи девку! — услышала она сквозь хруст ломаемых веток.

— не дайте ей уйти!

Лишившись длинной юбки, оставшись в чулках и панталонах, Камилла легко скользила среди деревьев, царапаясь, обдирая руки. Ее спасло отсутствие юбки, потому что иначе она бы уже за что-то зацепилась, и ее бы сразу схватили и убили, так же, как ее папеньку и маменьку.

И она бежала, задыхаясь, на подгибающихся ногах — но все же бежала. Скатилась в овражек, снова поднялась… откуда только силы взялись?

В голове набатом бухала одна-единственная мысль: она должна уцелеть. Должна, потому что иначе все будет зря.

Что-то громыхнуло над головой, и в считанные мгновения как будто небеса разверзлись. Полило так, что мгновенно намокли остатки одежды, под ногами захлюпала размокшая земля.

— Держи ее! — слишком близко…

неужели догнали?

Близость гибели придала сил, и теперь Камилла упорно взбиралась по склону, цепляясь за корни, за низкие ветки. она оглянулась всего лишь раз — сквозь стену дождя стал видны светящиеся кристаллы. Значит, у них есть свет — и они ее видят, и рано или поздно найдут…

— нет! — выдохнула она.

И удвоила усилия, взбираясь все выше и выше, а потом вдруг оказалась на открытой площадке. Внизу шумела река. Порывы холодного ветра вперемешку с ледяным дождем хлестали по лицу, по плечам. Камилла невольно попятилась, когда следом за ней выскочил рослый воин в черных доспехах. Ей показалось, что это верг — ведь именно верги носят что-то такое… но когда мужчина дернул из ножен меч, вспомнились слова папеньки.

«не верги».

но тогда… Люди? Люди принца?

— Иди сюда, — тяжело дыша, сказал он, — хорош бегать… набегалась уже.

— не подходи, — прохрипела Камилла, выставив вперед руки.

Все еще не верилось… он хочет ее убить? Вот она, цена пощечины принцу?

мужчина решительно шагнул вперед, сокращая расстояние.

Камилла быстро попятилась. Хлещущие струи дождя слепили, и все, что она видела — темный силуэт с зажатым в одной руке светящимся кристаллом и мечом в другой.

— нет! — жалко пискнула она, трясущейся рукой как будто отгоняя близкую смерть.

отшатнулась назад и… Вдруг поняла, что падает.

Как-то долго падает, спиной назад. А над головой — дождливая муть, не видно ни луны, ни звезд. И ледяные капли на щеках, как будто замерзающие слезы. но ведь она не плачет, нет?

от удара о воду почти дух вышибло, и потом ее закрутило, завертело в ледяном потоке, куда-то понесло… Камилла хватанула воды, умудрилась оттолкнуться ногами от чего-то твердого, всплыла… но ее снова и снова швыряло, било о камни — и в какой-то миг она просто провалилась в темноту. не тревожную. Пустую.

ГЛАВА 3. то, что приносит река

Аларик любил использовать магию. Правда, то сравнение, что приходило ему на ум, не было ни возвышенным, ни поэтичным — зато очень верным. маг — это все равно, что не доенная корова. Если долгое время не пользуешься собственной магией, она начинает давить изнутри, словно пузырь, наполненный ледяной водой. не больно, но постоянно о себе напоминает эта свернувшаяся в комок тьма. И лучший способ избавиться от этого постоянного ощущения холода в груди — сплести из темных нитей заклинание, разбросать его по земле, выплеснуть в плетение накопленную силу. К несчастью, ковен подобное запрещал. нельзя просто так разбрасываться собственным резервом. Ведь в любой момент любому из братьев может понадобиться помощь, когда собственного резерва мало. И тогда в игру вступит великая мощь всего ковена, где каждый его член связан со всеми, и может черпать ту силу, которая совокупно принадлежит всем… А черпать силу из тьмы было слишком опасно. Все помнили о том, что тьма — сущность разумная, и плата за помощь может оказаться непомерной.

Сегодняшний вечер обещал быть приятным. одно из охранных заклинаний, которые он установил на днях, тревожно дрожало, означая близящийся прорыв вергов. И Аларик отправился на Енме туда, где вот-вот должны были из-под земли вылезти кровожадные твари. Человеко подобные, но все же твари… Холодная тьма в груди забеспокоилась, забурлила, как будто предчувствуя скорое освобождение, и Аларик тоже потирал руки в приятном предвкушении. Скорее всего, сегодня он избавится от этого давящего ощущения в груди. Правда, расплатой будет головная боль, но ведь это — недолго. А потом с неделю он будет чувствовать себя простым человеком, а не коровой, которую забыли подоить.

Закат был великолепен, воздух — холоден и прозрачен. Из жирного чернозема ярко-зелеными коготками пробивались трава. небо сделалось полосатым: на западе — нежно-абрикосовая полоска, в зените — сине-фиолетовая дымка. А вот на востоке клубилась тьма, причем она не была просто ночной тьмой, там собиралась жутковатая черная туча.

на нее Аларик посматривал с тревогой. Енм, при всех его магических контурах, оставался глиняным големом, и любой дождь, конечно же, был ему вреден. на самом деле уже давно можно было сменить глиняного голема на каменного, но Аларик привык и, в конце концов, на глине сидеть мягче. При этом приходилось мириться с некоторыми ограничениями — Енма размоет сильным ливнем, а потом, спустя несколько часов, мягкие комья глины все равно приползут к порогу, и придется заново лепить четырехногое существо.

— Давай-ка, дружок, поторопимся, — пробормотал Аларик, посылая силовой импульс.

Спина голема заходила ходуном, Енм перешел на мелкую рысь. Съехал с дороги и потрусил по полю, оставляя в сыром черноземе цепочку овальных следов.

между тем полоса заката гасла, и мир вокруг погружался в сонные черничные сумерки. Аларику очень нравилось такое сравнение — «черничные». Это когда в кипяток бросаешь ложку тертой с сахаром черники, и вода приобретает ровно такой же цвет, как и небо сразу после заката. А дальше… За полем темнели острые верхушки елей, и дорога, которая осталась за спиной, песчаной змейкой уползала в лес.

охранное заклинание призывно подрагивало, ехать до него оставалось совсем ничего. Аларик спешился и дальше пошел пешком. он мысленно проговаривал слова заклинания, тьма растекалась по всему телу — но по большей части в руки, и пальцы вскоре начали мерзнуть так, словно был мороз. Аларик растопырил их — меж фалангами натянулись темные паутинки, магия начинала переходить в материальное состояние.

И дошел он как нельзя вовремя: именно в тот момент, когда земля в двадцати шагах от него вспучилась гигантским грибом, из-под слоя дерна пробивалось жемчужно-белое сияние. И ведь… что странно: всегда при этом тишина. Даже птицы умолкают, даже ветер затихает. И все происходит так, словно весь мир погрузили в стеклянно-прозрачную смолу. Каждое движение плавнее, медленнее, руку поднять тяжело, воздух с трудом проталкивается в легкие. но нужно успеть. Все сделать так, чтобы никто из этого гриба так и не выбрался на поверхность, потому что потом будет сложнее: верги разбегутся в разные стороны, рассыплются, словно горошины, и тогда придется накрывать заклинание каждого, а резерв не бесконечен, придется черпать из ковена, а это ещё медленнее и тяжелее…

но поднять руки и в самом деле тяжело, темная магия тянет к земле, словно гири.

Аларик вскинул руки, выдыхая последние словоформы преобразования Силы, и с пальцев сорвалась темная паутина, в полете сплелась в сложный узор, распахнулась невесомой сетью над грибом, накрывая его.

Из-под земли вырвался свет чужой магии, легко, словно играючи, вспорол плетение, заставляя Аларика вздрагивать — рвущиеся нити заклинания отдавались острой жалящей болью в висках.

Пока что… все под контролем.

И нити нужно срастить. Или накрыть вторым слоем заклинания.

Под контролем, да. но раньше хватало одного слоя, одной сетки — по крайней мере там, где Аларик работал.

Как не убеждай себя, что все хорошо, но в душе проклюнулись первые ростки страха.

Если раньше не было такого, значит, очень мощный прорыв, много вложено вергами Силы, а она подогрета древним проклятием королевы. А что, если и второй сети окажется мало? А вдруг у него не хватит времени, чтобы обратиться к ковену за помощью? Вдруг?..

он быстро смахнул выступивший на лбу пот. Без паники, Аларик. ты просто работаешь, а когда работаешь, мысли не должны метаться, как испуганные овцы. Голова всегда должна оставаться холодной, потому что страх делает человека слабым и глупым.

Глубоко вдохнув — выдохнув, он черпнул свой резерв до самого дна, спешно выплетая вторую сеть, морщась от простреливающей, пульсирующей боли в висках.

Вторая сеть вышла еще лучше первой. но опускалась уже не поверх земляного гриба — поверх сияющего пузыря, который вот-вот лопнет. Аларик, скрипя зубами, смотрел сквозь застилающую взгляд серую пелену: уже пора бы привыкнуть, но каждый раз он думает о том, как же это красиво-страшно, когда темная сеть распадается хлопьями, и они гасят, гасят рвущийся в этот мир чужой свет.

«У меня получилось!»

… Разбивают сияние на островки, давят, вколачивают обратно… Чтобы в последнее мгновение с грохотом разлететься на ошметки. Кровавые ошметки. Плоть чужого мира тоже кровоточит, когда ее рвут.

Бахнуло знатно, так, что заложило уши. он пошатнулся, но на ногах устоял. В лицо ударило порывом ветра вперемешку с комьями земли. мелькнула запоздалая мысль, что не нужно так близко подходить — и в то же время издалека не набросишь гасящую прорыв паутину.

Аларик не удержался, зажмурился — а когда снова открыл глаза, на месте гриба осталось выгоревшее пятно, большое, шагов десять в диаметре. Кусками пепла, на котором застыли жемчужные капли, забросало все поле.

он про моргался, потер глаза. Да, на обгорелых обрывках чего-то… так похожего на внутренности животного и в самом деле блестели застывшие капли. на самом деле он не знал, что это, но для себя просто привык думать, что это и есть кровь чужого мира. он ведь разнес в клочья часть его, так отчего бы не быть крови.

И, похоже, только она и светилась тонким, едва заметным узором на темной земле. он с трудом сообразил, что его магия заняла несколько часов — удивительным образом уже настала ночь. Вот так, Аларику казалось, что все происходило быстро — а на самом деле прошло немало времени, и небо — совершенная чернота, холодная, прямо как та магия, что угнездилась в нем самом.

он поднял лицо, пытаясь высмотреть хоть одну звезду — но нет. Все затянуло тучами. Сколько часов он простоял, потеряв ощущение времени, отдавшись магии? И тело вот затекло. И поясницу ломит. А что творится с головой — даже думать больно…

«но я все сделал», — с усилием подумал он.

И сам себе напомнил, что надо возвращаться, пока не полило, и Енм не размок, а ведь если будет действительно сильный ливень, то обязательно размокнет, — тогда придется брести пешком.

Голем послушно стоял там, где его оставили, темная прореха в темноте ночи. Аларик забрался ему на спину, по привычке послал магический импульс. Сил не было. Заклинание все выпило. но и магия ушла, резерв был совершенно пуст — и ощущать теплую пустоту вместо холодного кома под сердцем было даже приятно. Если бы не проклятая мигрень!

…Енм брел вперед, перебирая глиняными ногами. Далеко впереди виднелись редкие огни Шаташверина — рыжие искры на стенах замка, и совсем немного — ниже, в городе. Выглядело это… даже уютно, так что Аларик невольно улыбнулся. А что, пожалуй, он бы не отказался от того, чтобы остаться здесь жить! тихо, слуги Светлейшего, пожалуй, сюда и не заглядывают. Жители вслед не плюют. И даже лавочник, у которого Аларик стал покупать продукты, при виде господина темного мага напускал на себя добродушный вид. Это, конечно, не гарантировало, что он не думал в это время каких-нибудь гадостей, но все равно было приятно — так Аларик ощущал себя самым обычным человеком, которому не выжигали на руке печать, который принадлежал сам себе, а не ковену Ворона.

Везение закончилось с первыми холодными каплями, упавшими на лицо. До Шаташверина оставалось изрядно. определенно, надо было подумать о каменном големе и дать знать об этом главе ковена, чтобы помог собрать новую магическую тварь. но пока имелось то, что имелось. Аларик заставил Енма шагать быстрее, потом и вовсе рысью — и в этот момент небеса развезлись. Сперва темень расколола молния — ветвистая, она перечеркнула небо от края до края. А потом громыхнуло — куда громче, нежели его заклинание. И полило. Редкие капли мгновенно превратились в нескончаемые потоки, как будто кто-то сверху лил воду из ведра. Ледяную, между прочим. Аларик пустил Енма вскачь и — всевеликий боже, как болела голова… тут бы на диван, на мягкую подушку, и желательно, что бы кто-нибудь подал горячего чаю. но впереди была исчерканная ливнем тьма, огни Шаташверина почти перестали быть видны.

Главное — не заблудиться. Вот это было бы совсем обидно.

Енм старательно скакал через поле. но потом Аларик его остановил: магические контуры трещали, разваливаясь, и — уж лучше просто слезть с голема, чем упасть с него и катиться кубарем вперемешку с размокшей глиной.

— ну, до утра, — сказал он, отлично понимая, что Енм его все равно не услышит.

Похлопал по оплывающей спине и побрел вперед, щурясь сквозь ливень на рыжие искры далеко впереди.

А дождь все лил и лил, усиливаясь. Аларик промок насквозь, в сапогах громко хлюпало, мокрые штанины липли к ногам. Вода текла по лицу, приходилось постоянно смаргивать.

И как-то он умудрился дотащиться до города, а там, по совершенно пустой обходной улочке, добраться до дома, который на время стал его. Под конец Аларик и шел-то урывками, постоянно останавливаясь, что бы отдышаться. от усталости ноги подкашивались, в голове все рвало болью. Каждая вспышка молнии ввинчивалась в мозг, заставляя стонать сквозь зубы. И когда, наконец, он остановился рядом с высоким крыльцом, то сообразил: Свуфтица разливается, о чем предупреждал бургомистр. Щурясь, приложив ладонь ко лбу наподобие козырька, Аларик вгляделся в бушующий мрак. так и есть: мелкая прежде речка бесновалась, выплескиваясь из русла, заливая все вокруг. Хорошо, что дом на сваях, и хорошо, что он на пригорке. А там, в конце участка — бурлящий мрак. И дождь. И, кажется, что-то белое?

Аларик моргнул. Похоже, зрение подвело — либо в свете молнии так блеснула вода?

но нет. там, у воды, определенно что-то было — неподвижное и светлое.

он мысленно помянул вергов и все, что с ними связано. медленно побрел вперед. одновременно убеждая себя, что все это он посмотрит и утром, когда дождь закончится, да и вообще, ничего ему не нужно и неинтересно.

но светлое пятно в бушующей тьме манило и звало, и Аларик шел ему навстречу — все быстрее и быстрее, так, как только мог, пока не смог рассмотреть — а когда рассмотрел, мысленно взвыл.

на размякшей земле, омываемое быстро бегущими волнами, лежало тело женщины. то светлое пятно, что привлекло его внимание, оказалось лифом платья и бельем. Выругавшись, Аларик присел на корточки рядом. В потемках не разберешь, но когда он прикоснулся к ее лицу, то понял: утопленница была молода. И утонула совсем недавно.

Сам не зная, зачем, Аларик приложил пальцы к тому месту на шее, где должен прощупываться пульс. Вздрогнул, ощутив редкое, слабенькое биение. А потом на него снизошло удивительное и совершенно неуместное спокойствие: женщина оказалась вовсе не утопленницей, следовательно, он должен был взять ее на руки и перенести в дом.

Легко сказать, да не просто сделать, особенно когда у самого колени подгибаются.

он довольно долго возился в грязи, пытаясь ее поднять. Умудрился повернуть на бок, и в этот момент ее начало рвать грязной водой. Кажется, она даже открыла глаза, но потом снова обмякла. Все это было неплохо: по крайней мере она, хоть и пребывала в беспамятстве, могла самостоятельно дышать.

Сперва сам на коленях, потом, прижимая к себе холодное и мокрое тело, Аларик выпрямился. Кое-как доковылял до порога. Посадил свою находку, прислонив спиной к двери, и затем уже волок ее, ухватив за тонкие руки. Длинные волосы незнакомки стелились по полу, они были забиты илом, и невозможно определить, какого цвета. Впрочем, все это совершенно не важно.

Важным было то, что девушка дышала.

Аларик затащил ее в спальню на первом этаже, сам почти теряя сознание от усталости и боли, кое-как содрал с нее остатки одежды. Совсем молоденькая, грудь маленькая, не знавшая материнства. Узкая талия и плоский живот. И вся измазана в грязи.

так, что еще?

Ее сердце билось. но тело казалось таким неестественно белым, с синим отливом. Увы, темные маги бессильны, когда речь идет о лечении: действие печати оказалось двояким. невозможно причинить человеку вред, но и пользу тоже.

И она перемерзла, это точно. Значит, нужно согреть.

он поднялся в спальню, что обустроил в мансарде, взял стеганое одеяло, аккуратно завернул в него свою находку. Голова раскалывалась. Стены качались перед глазами.

Аларик взял тонкую руку девушки в свою — все еще холодная, прямо ледяная. Как ее согреть? Что ещё он может сделать?

И невольно усмехнулся. Известно, как. Да и на какие-то более сложные действия не осталось сил…

Поэтому Аларик стянул с себя одежду, бросив ее тут же, на полу, нырнул под одеяло и прижался боком к холодному боку незнакомки.

он невольно усмехнулся. оставалось надеяться, что она правильно поймет его намерения, когда придет в чувство.

* * *

Проснулся он… над головой был знакомый беленый потолок, по которому медленно полз луч света. И еще было очень жарко под одеялом. И ощущение кого-то рядом, под боком.

Аларик моргнул — и тут же, вспомнив, спохватился: повернулся к найденной девушке. Стало жарко оттого, что вся она горела. Лицо от жара зарумянилось, губы потрескались. Хрипло выдыхая, она то вздрагивала всем телом, то что-то тихо стонала — не разобрать слов. Аларик положил ей ладонь на лоб — все равно что бок горячей кастрюли. За ночь волосы обсохли, ил и грязь остались на подушке. Спутанные волосы редкого, очень светлого оттенка. тонкие брови, приподнятые в трагичном выражении. И вся она жалкая…

— откуда ж тебя принесло? — пробормотал он.

А про себя добавил: самое главное, как ты попала в реку?

Еще с минуту он рассматривал юное личико с тонкими аристократичными чертами. нужно было что-то делать, потому что такой жар — не к добру. он позовет лекаря… но вдруг, как только уйдет, девчонке станет совсем худо, и она умрет? Сгорит от этой лихорадки?

Аларик почесал колючий подбородок, вспоминая… Да, кажется, когда он был маленьким и болел, мама обтирала его тряпочкой, смоченной в уксусе.

«но у меня нет уксуса».

он задумался и решил: «Вода тоже сойдет».

Через несколько минут плошка с водой и чистой тряпицей стояла на стуле рядом с кроватью. Аларик отбросил одеяло и принялся обтирать девушку — сперва лицо, потом шею, плечи, грудь. Руки. Подмышки. Ладони. И снова по кругу. осторожно, стараясь не смотреть на плоский живот, на выступающие тазовые косточки, на светлые завитки меж стройных ног.

наконец — как ему показалось — жар немного спал. теперь можно было отлучиться, поискать лекаря, а заодно принести в дом что-нибудь съестное. Аларик бросился натягивать одежду, она была сырой, так и не высохла за остаток ночи — да и плевать. И уже сунул ноги в сапоги, стоя перед дверью, как кто-то настойчиво постучался. Гостей он точно не ждал, да и не с руки было сейчас заниматься гостями, но, помедлив, Аларик все же крикнул:

— Кто там?

— Это я! — раздался звонкий голос. — Годива! Помните, господин маг?

он распахнул дверь: и правда, на крыльце стояла та самая Годива, в кровати которой он так отлично выспался в свою первую ночь в Шаташверине. теперь, правда, ее лицо было не накрашено, а платье — самое обычное, скромное платье добропорядочной горожанки.

— Зачем ты пришла? — возможно, стоило разговаривать с ней чуть более учтиво, но Аларику было не до того.

В конце концов, ему нужно к лекарю.

— У меня выходной, — просто сказала женщина, — помнишь, я предлагала уборку?

Аларик помнил. И, надо сказать, почти собрался навестить дом развлечений, что бы напомнить Годиве о ее же предложении — но как-то не дошел. А теперь тут его осенило.

— Слушай, — он распахнул дверь шире, и сам шагнул назад, позволяя Годиве проскользнуть внутрь, — тут такое дело…

она хмыкнула и ничего не ответила, ожидая продолжение.

— Пойдем, — он схватил ее за руку и потащил в бывшую хозяйскую спальню.

Девушка так и не пришла в себя, и лежала она на кровати так, как ее Аларик и оставил: то есть, совершенно обнаженной. Рука Годивы дернулась, и Аларик ее отпустил.

— ты что, ее задушил? — хрипло спросила Годива, мелкими шажками пятясь прочь, — не надо меня в это вмешивать. И без того тошно.

Аларик даже дар речи утратил на мгновение. А потом возмутился:

— С чего мне ее душить?!

— ну, вы ж темные маги…

— не неси чепухи! — уже рявкнул он, — ее принесло рекой! ночью! Я понятия не имею, кто это и откуда, но ей плохо, и надо идти за лекарем…

Годива вскинула бровь, несколько мгновений пристально смотрела на него — а потом решительно сжала челюсти и шагнула вперед, к девушке. наклонилась к ней и первым делом пощупала пульс. Потом — лоб. Пробормотала ругательство. Зачем-то взяла безвольную тонкую руку в свою и старательно ощупала ладонь и пальцы. И повернулась к Аларику.

— Ее изнасиловали?

он только руками развел.

— откуда мне знать? Ее принесло разлившейся Свуфтицей. И если бы я не возвращался в дождь, то она бы захлебнулась, это точно. так что, посидишь с ней? А я за лекарем…

но мысль о том, что эта хрупкая куколка могла стать жертвой насилия, почему-то болезненно царапнула. так не должно быть с такими красивыми юными девушками. не должно.

— Давай без лекаря, — вдруг сказала Годива, — не торопись.

— У нее жар, а я не умею лечить. Почему не надо? — он непонимающе смотрел на проститутку, внезапно ставшую самой обычной малоприметной горожанкой.

— ты не понимаешь? — она хмыкнула и сложила руки на груди, — она же из благородных. Аристократка. Если такую приносит река, то все здесь не просто так. такие, как она… как тебе объяснить? Случайно не должны попадать в такие истории. А если попали, то явно не случайно. Возможно, у нее были враги. И возможно, эти враги ее будут искать… Ее — или ее тело, что бы удостовериться, что все сделали правильно.

Аларик молча подвинул себе стул и сел, размышляя. В словах Годивы была немалая доля правды. А сам он… разглядывая это хрупкое тело, это лицо с такими правильными чертами — сам он разве не думал об этом?

И вздохнул. нет, не думал. но, выходит, с лекарем точно не нужно торопиться, потому что лекарь обязательно донесет бургомистру, а там… кто знает, кто и почему сбросил эту девушку с обрыва?

Годива тем временем снова склонилась над больной, потрогала ей лоб, потом аккуратно ощупала грудную клетку и сообщила:

— Ребра целы, и то хорошо. малышке повезло.

— Повезет, если в живых останется, — поправил он. И напомнил, — темные маги не могут исцелять.

— но грамоте ты обучен? — уточнила Годива, — давай-ка, я тебе скажу, что купить в лавке снадобий, ты сходишь и принесешь. А я пока присмотрю за крошкой.

Возражать не было смысла, и спустя некоторое время Аларик широко шагал по узкой улочке Шаташверина, зажав в кулаке мятую бумажку с записанными названиями. очень хотелось верить, что те снадобья, которые посоветовала Годива, помогут, потому что иначе… он будет виноват в смерти девушки, которой и без того не повезло.

Его одежда была сырой, порывы холодного ветра прохватывали насквозь — но Аларик этого даже не чувствовал. он сам горел — оттого, что было страшно, оттого, что не был уверен в том, что успеет, что спасет. Интересно, какие у нее глаза, когда она их откроет?..

Ближайшая лавка снадобий располагалась в полуподвале, куда вела старая и скользкая каменная лестница. Спустившись, Аларик протиснулся сквозь узкую и низкую дверь, и оказался в темноватом помещении, где пахло пылью и мышами, а за прилавком, куда падал скудный свет из оконца, сидела пышнотелая дама преклонных лет. накрахмаленный капор обрамлял ее круглые щеки, и такой же жесткий белый воротник топорщился вокруг пухлой шеи.

— Вам чего, господин хороший? — дама прищурилась, сперва расплылась в улыбке, которая погасла при виде одежды темного мага.

И, уже громче, дама повторила:

— тебе чего? не задерживай, видишь, занята я.

Аларик усмехнулся. Вся его жизнь — защищать людей, которые плюют вслед, и ничего с этим не сделаешь.

— мне… вот что. Имеется? — он решительно положил на прилавок исписанную бумажку.

Дама брезгливо оттопырила губу, заглянула в список. Затем, взяв его двумя пальцами, поплыла куда-то в дебри высоких стеллажей, и вскоре на прилавке выросла пирамида из свертков и маленьких склянок с непонятным содержимым.

— Вот, три серебряных полукаруны.

Аларик расплатился, понимая, что дерут с него втридорога, сгреб добычу в охапку и поспешил обратно. Под конец он перешел на бег, ему почему-то стало казаться, что дорога каждая минута. И вот, наконец, дом на сваях, вокруг — грязи изрядно, и главное не поскользнуться, не упасть и не рассыпать добытые снадобья. не разуваясь, он рванул по коридору, но замер на пороге спальни. Заглянул — и выдохнул с облегчением: Годива сидела рядом с кроватью и обтирала девушку мокрой тряпочкой. оглянулась на Аларика.

— ну что, принес? Давай сюда.

— откуда ты знаешь, как этим всем лечить? — он вывалил покупки на стол, и Годива тут же подошла, принялась рыться в свертках.

— Работала одно время помощницей в такой лавке, — спокойно ответила та.

— А я думал… — вырвалось у Аларика, но он тут же прикусил язык.

— ты думал, что я всегда была шлюхой? — женщина покачала головой, — нет, милый. не всегда. но беда в том, что тогда у меня был маленький ребенок, которого нужно было чем-то кормить. И, знаешь, грустно то, что шлюха может заработать больше, чем помощница в лавке снадобий. А ещё более грустно — то, что потом твоя жертва, твое потерянное доброе имя, оказывается напрасной.

— С кем он сейчас, ребенок? — спросил Аларик, подумав о том, что, возможно, Годива оставила малыша с бабкой или даже оставила в приюте.

но Годива лишь покачала головой и молча ткнула пальцем вверх.

Аларик же невольно потупился, потому что в глазах напротив колючим цветком раскрылась бездна боли. И он ничем не мог помочь.

— Так, — бодро сказала женщина, — давай-ка будем приводить в чувство эту птичку. Думаю, она нам потом сможет рассказать много интересного — если, конечно, захочет.

— Я тебе буду должен, — пробормотал Аларик, все ещё не зная, куда деться.

Ему было стыдно оттого, что всколыхнул застарелую боль этой женщины, почти разодрал ее и без того незаживающую рану. И чувствовал он себя при этом страшно неуместным и неуклюжим.

— ты всего лишь можешь платить мне как приходящей сиделке, — ответила Годива, — прости, но бесплатно я с некоторых пор ничего не делаю.

— Как скажешь, — он невольно улыбнулся.

Ему даже нравилась такая постановка вопроса, потому что, расплатившись честным серебром, он переставал быть должным.

те временем Годива засуетилась над больной, аккуратно приподнимая ее голову, влила в рот содержимое нескольких пузырьков. Потом потребовала чистой воды, вылила в плошку какую — то едко пахнущую жидкость из флакона, и начала обтирать девушку этим. Аларик стоял-смотрел, а потом решил, что, наверное, он пока здесь не нужен, и может пойти наверх и переодеться. тут самому бы не захворать, бегая в мокрой одежде по ранней весне…

И, пока переодевался, размышлял о том, почему аристократка оказалась в ледяных водах Свуфтицы, и, собственно, как ей повезло, что он как раз возвращался после столь тщательно проделанной работы. Все ещё было интересно, какого цвета у нее глаза — хотя ему должно быть совершенно все равно, потому что он темный маг, а она аристократка, и вообще. Годива — самая подходящая пара такому, как он.

но вот беда. Годива не была интересна.

найденная девушка, впрочем, тоже.

мало ли, чем они там, эти аристократы, занимаются. мало ли какие у них печали? У него свои собственные. И печать на руке. И мутные, размытые воспоминания о том, что когда-то он был маленьким и жил с мамой и папой, а потом прибыли слуги Светлейшего…

оказавшись в сухой и теплой одежде, Аларик вернулся к Годиве. та укрыла девушку по самое горло, поменяла подушку — грязную отложила в сторону.

— Жар скоро спадет, — сказала Годива, — я на столе расставила флаконы. Из них надо каждый час давать ей по ложке, и, знаешь, она очухается. По крайней мере, сейчас она не выглядит умирающей. А вот что тебе дальше с ней делать — это уж решай сам, без меня, хорошо?

— Спасибо.

— Три каруны.

— недешевы услуги такой сиделки, — Аларик даже рассмеялся.

— обычная сиделка побежит доносить, а я — нет, — гордо парировала Годива, — ну так что, по рукам?

— По рукам.

он отсчитал три серебряных тяжелых кругляша, вложил их в мягкую ладонь женщины. она нерешительно потопталась.

— ну что, я пойду? не переживай, все с ней будет хорошо, с этой куклой.

Аларик проводил ее до двери. А на крыльце случилась заминка: Годива хмуро уставилась на кучу мокрой глины на ступенях.

— Этого же тут не было, когда я пришла, — задумчиво произнесла она, — это тебя так соседи не любят, что ли? Калитку починить не мешало бы.

— Это Енм, — сказал Аларик и счел нужным объяснить, — ну, голем. Помнишь? он ночью размок, но магия такова, что в том или ином виде Енм всегда возвращается к хозяину…

— Понятно, — сказала Годива.

обошла на цыпочках комья глины и неторопливо пошла прочь. Аларик проводил ее взглядом и подумал о том, что высокий сплошной забор — это очень хорошо в его случае. осталось поправить калитку, что бы она запиралась, и уже можно жить.

Аларик постоял несколько минут, вдыхая свежий мартовский воздух и любуясь и пробивающейся травой, и распускающимися почками. Было тихо, спокойно — и лишь иногда резкий порыв ветра — последнее дыхание ночной грозы — сбивал с яблоневых веток холодные капли и швырял их в лицо.

он вернулся в дом, разулся, а потом сел на стул рядом с кроватью, где спала незнакомка. Годива оказалась права: пожалуй, девушке стало легче. Дыхание выровнялось, хрипы прекратились. Сам не зная зачем, Аларик осторожно взял ее руку в свою. тонкие пальцы — теплые, кожа — нежная. Разве что на указательном пальце маленькая мозоль — но такое бывает, когда девушка много вышивает. он улыбнулся своим мыслям. Какие у нее глаза? наверное, красивые. Да и сама она красивая, но той красотой, которой лучше всего любоваться издалека. Ему, темному магу, уж точно. Кому она могла помешать?

* * *

он старательно поил больную из ложечки до самого вечера, и был вознагражден: жар ушел. о том, что была лихорадка, напоминали лишь спекшиеся губы. Еще Аларик обнаружил несколько кровоподтеков на теле: один на плече, два других — на боку. Последствия того, что девушку несло бурной рекой. И ведь она еще легко отделалась, получается! Все кости целы, как будто Всевышний приберег. Или даже не Всевышний, чья-то любовь.

К полуночи Аларик сам начал клевать носом, подумывал над тем, чтобы пристроиться рядом на кровати, но постоянно себя одергивал. незачем. очнется, испугается. А в том, что она скоро очнется, он не сомневался. отчего бы не прийти в себя? Дыхание глубокое, ровное. Жара нет.

И он с нетерпением ждал, когда она откроет глаза. И по-прежнему было интересно — какие они? Без цвета глаз образ не получался цельным, и это нежное лицо — словно кукольная маска с пустыми глазницами, не поймешь, что там внутри…

он снова сходил к себе, наверх, принес одеяло и светильник. Устроился на стуле так, чтобы, завернувшись в одеяло, видеть лицо девушки. огонек в светильнике трепетал, и Аларику мерещилось, что дрожат темные ресницы, и что вот-вот… И он неподвижно сидел и смотрел на нее, про себя удивляясь тому, как прихотлива воля Всевышнего, если он может создавать столь совершенные лица и тела — а потом швырять их в бушующую реку. И, наверное, в какой-то миг он провалился в сон, потому что вывалился в темную спальню от жуткого, леденящего кровь вопля.

он вскочил на ноги, скидывая одеяло на пол, бросился к девушке. Конечно же, он бездарно проспал то мгновение, когда она пришла в себя. Конечно же, она обнаружила себя в незнакомом месте и перепугалась. она все порывалась подняться — и не могла, билась под одеялом. Пыталась скатиться на пол — но он схватил ее за плечи, вжал в перину.

— тихо. тихо! Все хорошо, не бойся. не бойся! — он крикнул это в полный голос, пытаясь пробиться к ее рассудку сквозь страх, но это все не удавалось.

она сопротивлялась так отчаянно, что Аларик уж подумал — мозговая горячка, не иначе. Пришлось схватить ее за локти, прижать их с силой вдоль тела. И тогда она испуганно замерла, словно раненая птичка, которую взяли в руки. Уставилась ему прямо в глаза — в скудном свете не понять, какие они, разве что светлые, с темными ободками по краям радужки…

— не бойся, — повторил он, отчего-то голос сорвался, — все хорошо. Я не сделаю тебе ничего дурного.

А в голове мелькнула мысль о том, что, возможно, с ней уже сделали много дурного, и именно поэтому она не верит и боится.

— ну, все хорошо? — он через силу улыбнулся. мысль о том, что кто — то причинил этому волшебному созданию вред, колола и царапала где-то глубоко внутри.

Девушка несколько минут молча на него таращилась, а потом Аларик ощутил, как ее тело обмякло под руками. он сразу же отпустил ее, легонько погладил по плечам. Блики света играли в спутанных волосах, неожиданно таких светлых, что прядки отливали нежным жемчужным сиянием.

— ну, вот, — уверенно сказал он, — ничего не бойся. Я нашел тебя на берегу речки и принес к себе. Тебе было очень плохо, но уже лучше. Верно, ведь, лучше?

Взгляд ее прилип к его лицу. она тяжело, с надрывом, дышала, смотрела со страхом, не отрываясь.

— не бойся, — повторил Аларик, — я клянусь, пока я рядом, с тобой больше не случится ничего плохого. ну, договорились?

медленно, все ещё вжимаясь в подушку, она кивнула.

— Скажешь, как тебя зовут? — осторожно спросил он.

она кивнула ещё раз. Дыхание постепенно успокаивалось, но теперь она вцепилась пальцами в край одеяла, как будто боялась, что его отберут.

Возможно, этот страх был вполне обоснован…

Аларик вздохнул.

— ну так что, скажешь? Я — Аларик Фейр. А ты?

Губы девушки дрогнули, приоткрылись. она глубоко вдохнула, решаясь, и…

Выдохнула тихое, скомканное мычание.

В светлых глазах снова появился страх.

она вдохнула ещё раз — и снова что-то неразборчиво промычала. Какое-то «а-ва-ва».

Судорожно закрыла ладонями лицо. Потом, с хрипом выдыхая, вцепилась в собственное горло так, словно хотела его разодрать.

— Стой! Что ты? Что?! — и он снова схватил ее тонкие запястья, потому что боялся, что навредит себе.

— Ва-ва-ва! — судорожно промычала она.

И вдруг замерла, напряженная, словно пружина.

Тихонько повторила свое «ва-ва-ва». Всхлипнула.

И из ее глаз внезапно покатились слезы.

«немая», — сообразил Аларик.

Впрочем, не велика проблема. Вернее, в данном случае проблема — совсем не это.

он наклонился над девушкой, осторожно погладил ее по голове.

— не плачь, — сказал тихо, — ну и что, что ты не можешь говорить. Это все ерунда. Я ведь могу тебе задавать вопросы, а ты сможешь кивать головой. ты меня понимаешь, правда ведь?

она судорожно закивала, да так, что, казалось, тонкая шея переломится.

— Хорошо-хорошо, — он пытался ободряюще улыбаться, — скажи, а ты обучена грамоте?

Снова несколько кивков, и по бледным щекам одна за другой катятся прозрачные слезы.

«Вот беда-то, — подумал он, — что с ней случилось?»

— Послушай, — снова погладил по волосам, как маленькую девочку, — если ты умеешь читать и писать, то твоя немота — ничего не значит. Давай, я принесу тебе бумагу и карандаш? Тогда ты сможешь записывать то, что не можешь сказать.

Кажется, эта идея ей очень понравилась. она как-то особенно пронзительно посмотрела на Аларика и снова закивала. он сказал:

— Тогда я сейчас вернусь. только ты, пожалуйста, не пытайся убежать. Это может быть опасно для тебя, понимаешь?

определенно, все она понимала. И более того, превосходно помнила все, что с ней стряслось — потому что сжала губы и кивнула. один раз, но с таким выражением отчаяния на личике, что у Аларика вдруг возникло желание обнять ее, прижать к себе и защитить от всего зла этого несправедливого мира.

— Договорились, — сказал он и бегом выскочил из комнаты.

Пожалуй, давно Аларик так не торопился. Ему казалось, что если помедлит, девушка исчезнет так же внезапно, как и появилась в его жизни. А потом с ней приключится беда, от которой не спасет уже никто. он схватил первый попавшийся лист бумаги, планшет, огрызок карандаша и сразу же вернулся.

— Вот. Давай-ка, я помогу тебе сесть. И мы… поговорим. Да, поговорим.

— Ва-ва-ва, — промямлила она.

По щекам катились прозрачные слезинки, веки покраснели и припухли.

— не плачь. — он нахмурился, — что бы ни случилось, ты осталась жива. И это хорошо.

Потом он нагромоздил подушек. Девушка, сообразив, что голая, судорожно притиснула к груди одеяло и снова глядела со страхом. Вздрагивала болезненно, когда он подсунул под спину ладонь и помог сесть. он положил ей на колени планшет с бумагой, протянул карандашик — легкое прикосновение ее пальчиков оказалось неожиданно-приятным. неуместно приятным.

Потом она что — то царапала на бумаге, протянула листок ему.

И Аларик прочел:

«меня зовут Камилла. моих родителей убили. не отдавайте меня, умоляю».

А ведь Годива оказалась права, ох, как права! Такие девушки, как эта, просто так не падают в реку…

Аларик посмотрел на всхлипывающее прекрасное создание и нахмурился.

Ему следовало бы узнать, что там произошло на самом деле.

А если за этой девчонкой придут враги? Что он сможет сделать? отдаст? не получится не отдать, потому что он — темный маг, и он не может использовать свою магию против людей…

— Кто убил твоих родителей, знаешь?

Бумага вернулась в ее руки. И Камилла, вздрагивая и всхлипывая, продолжила:

«Я не знаю».

— не думаю, что верги, — пробормотал Аларик, — если бы был прорыв, то я бы его почувствовал.

Дело принимало скверный оборот.

но что он может сказать девушке? Пока… ничего.

А она смотрит на него покрасневшими от слез глазами и молчит, как будто ждет.

Потом она склонилась над планшетом, и Аларик увидел:

«Раньше я могла говорить, а теперь не получается».

— Бывает, — ответил он.

очень немногословно, потому как — на самом деле — он и не знал, что тут можно говорить.

Потом, подумав, добавил:

— Знаешь, что? Давай договоримся. тебе нужно выздороветь и набраться сил. Потом, когда ты встанешь на ноги, мы ещё раз все обсудим и решим, что делать дальше. И ты мне расскажешь все о себе и своей семье, чтобы я понимал, что происходит. А пока — я сделаю тебе чай. И отдыхай. Договорились? Я и сам хотел бы немного вздремнуть, если ты не против, конечно.

она кивнула.

А потом снова заплакала, и Аларик окончательно растерялся, не зная, как ее утешить, да и нужно ли? Если она сказала правду, и если ее родителей недавно убили, то какое утешение он ей может предложить? Лучшее, что возможно — это просто дать ей выплакаться. И объяснить, что больше никто ее не обидит — по крайней мере, в этом доме.

ГЛАВА 4. Его высочество Эдвин

он проснулся оттого, что по лицу назойливо прыгал солнечный зайчик, вспыхивал сквозь веки алым. Эдвин невольно вскинул руку, закрываясь от крошечного жалящего солнца.

— Какого верга?!!

— Пора бы просыпаться, ваше высочество.

— Какого верга ты тут делаешь? — повторил он и прищурился на силуэт на фоне витражного окна, утопающий в золотистом сиянии полудня.

Силуэт был женским. Пышная прическа, тонкая талия, точеные плечи и руки. Эдвин застонал и закрыл лицо подушкой. Лафия начинала надоедать — заботлива до назойливости, ненасытна до тошноты. Конечно, ее можно было понять: выдали в шестнадцать за старика, который, опасаясь прослыть рогоносцем, держал ее взаперти, а сейчас ей тридцать и она наконец овдовела. но — вот уж действительно, она начинала надоедать. Иногда Эдвину казалось, что будь на то воля Лафии, она бы держала взаперти его самого, не выпуская из кровати.

между тем женщина подошла к кровати, опустилась на ее краешек и, едва касаясь, погладила Эдвина по колючей от щетины щеке.

— Я утром узнала, что ты еще ночью вернулся, — промурлыкала она и призывно заглянула в глаза, — почему вернулся?

— Скучно стало, — неохотно ответил он.

Разглядывал Лафию так, словно видел впервые: у нее было красивое широкоскулое лицо с идеальной кожей, коричневые брови тонкими полукружьями, каштановые, с рыжим отливом, волосы. И глаза цвета гречишного меда, вечно прищуренные, как будто Лафия страдала близорукостью. но она видела отменно, а вот этот вечный прищур — однажды она призналась, что так выглядит настоящей стервой, и ей это нравится. Эдвин тогда подумал, что не стервой она выглядит, а дурой — зачем щуриться? но промолчал. Какая разница, что себе там надумала очередная баба?

И теперь вот, рассматривая ее в упор, Эдвин лениво размышлял о том, что красота Лафии становится для него чересчур… душной, что ли?

Поговорить с ней толком не о чем.

Упражнения в постели давно приелись.

В ней не осталось ни загадки, ни какой-либо изюминки: просто красивая, но безликая любовница.

— на балу не может быть скучно, — возразила она мягко.

И даже от этого мягкого, звучного голоса Эдвину стало душно.

он отодвинул ее руку и сел на постели. Поморгал на яркое солнце, которое лилось сквозь чистые стекла. Снова покосился на Лафию и с тоской подумал о том, что пора бы ее прогнать, потому что надоела. Какого верга ее вообще пускают в его спальню? Где, наконец, Мартин, который должен находиться в смежной комнате?

— на каждом балу скучно, — решительно сказал он, — я не понимаю, о чем ты споришь. одни и те же рожи. одни и те же танцы. только дураку интересно на балу…

А сам вдруг подумал о том, что этот бал как раз и не был скучным. В конце концов, далеко не на каждом подобном мероприятии наследному принцу дают по морде. Да ещё и кто? Какая — то бедная родственница, белобрысая мышь. ох, попадись она ему в руки! мигом бы спесь слетела, и он бы показал ей, где ее место. на коленях, пожалуй. Ротик у нее ничего.

Картина, которую Эдвину нарисовало его же воображение, оказалась столько интересной, что тело отреагировало почти мгновенно. И если бы он… запустил пальцы в белобрысую шевелюру той девки, и заставил бы ее делать совершенно недопустимые, грязные вещи — вернее, недопустимыми эти вещи были бы только для такой нищей мыши, как она, конечно же — о, это было бы замечательно. Прекрасно во всех отношениях.

он вздрогнул, ощутив на бедре тонкие пальчики Лафии.

— Чего тебе? — получилось грубо.

— мне показалось, — вкрадчиво сказала она, — что ваше высочество не прочь начать утро с пользой для здоровья.

Эдвин задумался на несколько мгновений. Ему больше не хотелось Лафию. но, ежели сама предлагает, зачем отказывать?

— на кровать, — сухо скомандовал он.

— ты меня не поцелуешь?

— Быстро, на кровать! ты оглохла?

Лафия состроила обиженное лицо, но подчинилась, став на четвереньки и прогибаясь в пояснице. Эдвин, ругаясь про себя, задрал атласные юбки, сдернул вниз ее панталоны. Проделывал он все это, стараясь не упустить тот самый образ, который его так завел: белобрысая мышь на коленях, ее платье с розочками разорвано, обнажая маленькую упругую грудь.

«Хорошо, что я не вижу ее лица», — решил он, одним движением, до упора входя в лоно своей любовницы.

не видя лица, можно себе многое представить. например, как слезы унижения текут из испуганных серых глаз. Как искривлен в немом вопле красивый рот. Как растрепались белые волосы, и слабое жемчужное сияние гаснет, гаснет…

Удовольствие накатило теплой волной и схлынуло, оставив пустоту и досаду на самого себя.

И Эдвин с неким разочарованием посмотрел на обессилевшую, упавшую в подушки Лафию. Все это… было не то. Совсем не то, чего бы хотелось на самом деле.

он вздохнул и отодвинулся, а потом и вовсе отвернулся к окну.

— Убирайся.

она разочарованно засопела, но промолчала. Все-таки Лафия не была непроходимо глупа и понимала, что если принц указывает на дверь, то лучше убраться поскорее. Потому что в следующий раз эта дверь может и не открыться. однако, уходить она не торопилась.

— Я хочу новое колье, — объявила Лафия, поправляя юбки.

она подошла со спины, положила руки на плечи и слегка уколола острыми коготками.

И от этой незамысловатой просьбы Эдвин даже улыбнулся. Замечательно, когда женщина просит только украшений или тряпок каких — куда лучше, чем, упаси Всевышний, она бы требовала клятв в вечной любви или женитьбы. он поймал руку Лафии и приник губами к шелковистому запястью.

— Зачем тебе? У тебя их и без того много.

он увидел свои маленькие отражения в медовых глазах — и ничего за ними. Глаза Лафии были похожи на зеркала, в которые можно сколько угодно смотреться, но никогда так и не понять, о чем же она думает и думает ли вообще.

— Хочу новое. Видела вчера в лавке у мельхена, — капризно сказала она.

— У тебя столько золота, что оно тебя утянет на дно, если попробуешь в нем плыть, — насмешливо заметил Эдвин.

она улыбнулась — совершенно искусственной, ничего не значащей светской улыбкой. С прищуром, воображая себя стервой.

— Когда я стану старой, я буду покупать себе любовников.

он приподнял бровь.

— Чтобы компенсировать то, чего была лишена в молодости, — усмехнулась Лафия.

Эдвин вздохнул. отвратительно, когда женщина — неглупая женщина — становится ненужной и душной. но ничего с этим не поделать, и с Лафией придется расстаться.

— Будет тебе колье, — сказал он, — и позови Мартина, если встретишь.

Лафия молча кивнула, стряхнула несуществующие пылинки с окантовки глубокого выреза платья — только сейчас Эдвин заметил, то это было весьма дорогое платье, цвета кофе с молоком, расшитое золотом. Купленное им же. Интересно, был бы такой оттенок к лицу той нищей мыши? И покачал головой. нет, конечно же. она совсем другая. Холодная. Сияющая. Колючая, как кристаллики инея. Впрочем, все они колючие до поры до времени, а потом превращаются в вязкое и приторно-сладкое нечто, с которым становится невыносимо скучно…

Лафия испуганно вскрикнула, когда двери в спальню принца с грохотом распахнулись. Эдвин лишь обернулся в легком удивлении — какого верга? Кто хочет лишиться головы?

Удивление сменилось изумлением: в дверной проход, чуть ли не чеканя шаг, вошло несколько королевских гвардейцев, а за ними — Его Величество собственной персоной. И так его величество глянул на Лафию, что та, издав слабый писк, торопливо выскользнула прочь. Эдвин не шевельнулся, хотя в груди как будто собрался первый хрусткий ледок. Какого верга надо этому человеку?

Король остановился. он был стареющим, но все ещё статным мужчиной. И не просто статным — но внушающим страх подданным. И Эдвин знал, что сам он очень похож на своего отца, и наверняка будет таким же в старости, только вот совсем это не радовало. Эдвин бы предпочел быть похожим на матушку, которую очень любил, когда был маленьким.

— Папенька, — медленно произнес он, глядя в темные глаза отца. там кровавым пожаром полыхала ярость.

— ты! — прошипел король, — знаешь, что? Это уже чересчур!

— Лафия — умелая любовница, — спокойно ответил Эдвин, — и жениться я на ней не собираюсь.

он внимательно наблюдал за выражением лица монаршего родителя. И, к удивлению, ничего, кроме брезгливости, не увидел.

— не неси чушь, — процедил король так, что любой другой бы уже хлопнулся в обморок от ужаса. Эдвина, однако, так легко не возьмешь.

— тогда я не понимаю…

— И ты смеешь врать мне? мне, королю?!

— Да в чем моя вина-то? — Эдвин развел руками, — объяснил бы для начала!

И моргнул при виде собственного кинжала, который появился в руках отца.

он держал его, обмотав платком лезвие, которое, к слову, было замарано кровью. Хрусткий ледок в груди превратился в ледяной ком, ощерившийся иглами. но показать свой страх? Да ещё и человеку, которого и отцом — то язык не поворачивается назвать?

— Что это? — процедил он, кивая на кинжал.

— ты зашел слишком далеко, сын, — глаза короля метали молнии, — я думаю, что мало порол тебя в детстве…

— Достаточно.

— не достаточно, — король хмыкнул, — почему бы не сознаться? не облегчить совесть?

— Да в чем ее облегчать — то?

— например, рассказать мне о том, какого верга ты зарезал барона Велье.

Эдвин перевел взгляд с кинжала на отца.

ты же шутишь, правда?

но нет, король был совершенно серьезен. И страшно зол.

— Я его и пальцем не тронул, — растерянно сказал Эдвин.

И неожиданно щека расцвела едкой болью. Эдвин потер ее — ну вот, схлопотал оплеуху от папеньки, теперь уже на глазах солдатни. Что за невезение?

— Врешь! — рявкнул король, — все видели, как дочка Велье дала тебе пощечину на балу, и все видели, как потом семья барона уехала. А ты, ты где был потом, сын?

И на Эдвина снизошло совершенное, полное спокойствие. Лебезить, суетиться — значит доказывать собственную вину в глазах короля.

И он сказал единственное, что казалось правильным в этот момент.

— Я ушел с бала, а потом со своими людьми поехал домой. Сюда, то есть. ну, знаешь, оставаться там после того, как тебя отхлестали по щекам — так себе идея.

— Врешь, — голос короля упал до хриплого шепота, — ты поехал… в сопровождении своих людей, да. только не домой. Вы догнали семью Велье и убили их. твой нож достали люди герцога из груди барона.

— Люди герцога? — переспросил Эдвин.

А сам подумал — зачем герцогу убивать собственного нищего родственника?

— Люди герцога, — повторил отец, — это чересчур, Эдвин. Слишком даже для тебя.

— так ведь я ничего не сделал.

— не нужно, — король скривился, но его глаза полыхали на бледном лице, — надо думать, перед тем как творить такую дичь. А теперь… Что я могу сделать? Герцог — не крестьянин. Я не могу играючи заткнуть рот ему и его сторонникам. между прочим, он тоже нашей крови. Посему ты отправляешься в темницу.

«но ведь ты не серьезно, нет?»

— отец… — прошептал Эдвин, — это какая-то чушь. Все это. неужели ты не видишь, что меня подставили? Что нас подставили? Да возьми ты, допроси кого-нибудь из моего отряда, ну? Хоть Крысу, хоть…

И осекся под тяжелым взглядом отца.

— мои люди не видели более никого из тех, кому была поручена твоя охрана. никого из них нет при дворе. никого.

— Да как же — нет? Все они… Все четверо, они были здесь!

— но их здесь нет, Эдвин, — прошипел король, — допрашивать некого. И никто не может подтвердить того, что это не ты разделался с неугодной тебе семьей. И все из-за пустяка.

— ну, не так, что бы пустяк, — задумчиво пробормотал Эдвин.

«Думай, думай!» — проговорил он про себя.

Происходило что — то непостижимое и непонятное. Куда делись его люди? Почему? Какая отвратительная, просто ужасная подстава. И почему отец верит? ну, боже мой, это ведь очевидно, что кто-то расправился с Велье, а на него, Эдвина пытается свалить вину. Стоп. А почему — кто-то? Герцог, чтоб его верги под землю утащили. тут и думать особо незачем.

— Я женюсь еще раз, — в действительность вернул хриплый, надтреснутый голос короля, — и у меня будут еще наследники, понятно? не нужно считать себя исключительным. Я скорее пожертвую оболтусом, не понимающим, что творит, чем доведу страну до междоусобицы. так что ты, сын, пока что отправляешься в тюрьму.

— Понятно, — сказал Эдвин и сам поразился собственному спокойствию, — и надолго ли?

— До суда, — осклабился король, — тебя будут судить.

Вопросы… они толпились, толкались под сводами черепа.

Эдвину очень хотелось спросить отца — неужели ты пожертвуешь мной ради мира с каким-то герцогом? Ведь мы можем его убрать, без лишнего шума. Или все эти слова о тюрьме — только для солдат? ну, в самом деле, папенька…

— Подожди, — Эдвин вдруг вспомнил что-то важное, — а как же… дочка их?

— Утонула, — тяжело обрубил король, — можно подумать, ты не знаешь.

— мне кажется, ты судишь поспешно и… предвзято, — процедил Эдвин, — мне бы хотелось знать, кто тебя настроил против меня, м-м?

Король шагнул назад, освобождая дорогу гвардейцам. Кивнул на Эдвина.

— отвести его в темницу. немедленно.

— Я могу хотя бы одеться? — кротко спросил он, глядя в глаза отцу.

но король лишь покачал головой.

— незачем. Иди в чем есть. И пусть все видят, что я не бросаюсь словами.

— И герцог Велье пусть видит?

— И герцог Велье, — отрубил король, — изволь отвечать за свои действия. Убийство семьи барона — это тебе с рук не сойдет.

* * *

Пожалуй, ещё никогда в жизни Эдвин не ненавидел папашу так сильно — до зубовного скрежета, до пылающих щек. оказывается, пощечина той мелкой была цветочками по сравнению с тем, что вытворил король: стража проволокла Эдвина через весь двор, босым и в исподнем, на виду у всех, затолкала в карету сыскной полиции. Все повторилось в тюремном дворе, только наоборот: вытащили из кареты и поволокли в подвалы, снова на виду у всех, как самого обычного разбойника с большой дороги. Самое страшное, что Эдвина узнавали. Смотрели с удивлением и нескрываемым злорадством, показывали пальцами и посмеивались. Да, эти люди сочли возможным насмехаться над ним… и это он хорошо запомнил.

«Я вернусь, и вы пожалеете» — билось пойманной рыбой в голове. И все. остальные мысли превратились в густую, словно кисель, и холодную темноту.

только пульс грохотал так, что, казалось, сердце лопнет.

но нет.

не лопнуло.

И он вынес весь этот позор, когда тебя, наследника, волокут через тюремный двор, а потом по бесконечным коридорам, и, наконец, швыряют на каменный пол. Грязный, вонючий.

«Я вернусь, и вы у меня попляшете. ты, ты, и ты тоже» — посмотрел на охранников, стараясь запомнить лица. определенно, этим головам быть насаженными на пику… только вот когда? И как? они — на воле, а он — в тюрьме.

«ну, папаша, ты и учудил», — подумал Эдвин чуть позже, мечась от стены до двери и обратно.

Это ж надо было поверить в столь очевидную подставу?

«И кто это сделал? Кому это нужно?»

Эдвин остановился посреди камеры и уставился на крошечный квадратик окна под самым потолком. День снаружи был ясным, на серой стене напротив золотилось пятно солнечного света.

Эдвин поморщился оттого, что ступни немилосердно мерзли. Проклятый папаша, даже одеться не позволил…

И желание броситься на решетку, и трясти ее, пытаясь вывернуть древние ржавые болты, оказалось столь сильным, что Эдвин усилием воли заставил себя смотреть в окно, где был виден клочок неба. несколько минут он глубоко вдыхал и выдыхал, пытаясь успокоиться и хоть как-то привести мысли в порядок, и, наконец, это получилось.

И тогда Эдвин подумал о том, что нечто подобное могла чувствовать его матушка, которую папаша отослал в дальний монастырь, славящийся строгостью нравов. Да, пожалуй, она тоже металась по келье, не находя спасения, и тоже проклинала человека, за которого ее выдали замуж и которого она ненавидела. Эдвин навестил тот монастырь спустя два года после того, как получил новости о смерти матери. Умирала она долго и мучительно, выкашливая кровавые куски легких — и почему-то он не удивился факту возникновения этой болезни, когда его отвели в келью. темнота, холод, сырость. По-иному там просто невозможно было умереть.

«Когда я стану королем, сотру этот монастырь с лица моего королевства». — решил он тогда.

мысли о матери окончательно успокоили.

он осмотрелся — впервые с того момента, как захлопнулась решетка. Скрипнул зубами при виде отхожего места в углу и охапки гнилой соломы у стены. За ржавой решеткой было темно, никто его не охранял… Эдвин подошел, просунул руку сквозь толстые прутья, подергал висячий замок и признал, что самому не выбраться. Потом он уселся на вонючую солому и задумался, прокручивая воспоминания о том злосчастном бале.

С чего все началось?

Герцог Велье так настойчиво приглашал, обещая все земные и неземные удовольствия, так мягко стелил… сукин сын. Еще тогда следовало догадаться, что все неспроста! но Эдвин купился и поехал, с небольшим отрядом самых преданных людей — интересно, что с ними сейчас? мертвы? не исключено. У герцога Велье имеется сын, на несколько лет младше самого Эдвина, и если учесть, что в этих Велье тоже течет вполне себе королевская кровь, то не нужно быть семи пядей во лбу, что бы понять: герцог избавляется от правящей семьи, чтобы посадить на трон своего отпрыска. Боже мой, ну почему отец так глуп и слеп?

Подстава с убийством семьи нищего барона — хороший предлог, чтобы лишить Эдвина Лоджерина права на корону. А там… там и до короля можно дотянуться. Кинжал, яд… Да мало ли способов? И, возможно, больше не будет претендентов на престол. И дочка Велье, эта белобрысая колючка, утонула — по крайней мере, так говорят. но тогда уж лучше ей оставаться мертвой…

Перед мысленным взглядом невольно встало красивое, породистое лицо девушки. И глаза у нее интересные, как серебряные монетки. И характер… мда. таких интересно ломать, превращая в послушных животных. только вот эту уже не превратишь, утонула.

Всего лишь на миг Эдвин почувствовал сожаление о том, что такая молодая, такая красивая девчонка теперь кормит где-то раков — а потом подумал, ну и пусть. Это не его забота. К тому же, при правильном раскладе, девчонка тоже могла бы претендовать на корону. нет, конечно, женщин никто не сажает на трон. но мало ли…

В настоящий момент более всего заботили герцог и папенька, провались он к вергам.

Герцог — оттого, что все это затеял, и даже кинжал стянул так незаметно, что Эдвин не мог сказать, когда же его лишился.

Папенька — оттого, что повелся на игру герцога Велье и оттого, что, не иначе как свихнувшись на старости лет, объявил о желании завести себе новую жену и организовать нового наследника.

— Да чтоб ты сдох, — в сердцах проговорил Эдвин.

В конце концов, это было бы вполне справедливо, учитывая, что король отправил свою жену умирать в монастырь.

но — все упиралось в одно.

он, Эдвин из династии Лоджерин был заперт в темнице и совершенно ничего не мог с этим сделать, равно как и доказать свою невиновность.

Казалось, время течет медленно, как широкая равнинная река. Эдвин проваливался в обрывки собственных воспоминаний — то лицо матери, то сам он еще маленький чернявый мальчик с пухлыми ладошками, то его первый пони, упитанный и гладкий. но в какой-то миг он очнулся, посмотрел на противоположную окну стену и понял, что солнце село.

ну кто бы мог подумать? наследный принц просидел весь день в темнице, и никто даже не удосужился к нему заглянуть!

А что, если уже завтра будет суд? Позорный, отвратительный… Где его обвинят в убийстве семьи Велье и лишат права престолонаследия?

Этот страх был внезапным, как будто окатили ледяной водой. Эдвин с силой обхватил себя руками за плечи. нет, нет… так не должно быть! И он должен найти способ, как переломить ситуацию… Должен!

он вздрогнул всем телом и за озирался по сторонам. Становилось все темнее, скоро камера погрузится в кромешный мрак… И что дальше? неужели… никто?

«Это ты решил меня так напугать», — подумал он с ненавистью об отце.

«Хочешь, что бы я думал, что брошен умирать в подземелье? Ха! не на того напал…»

И вздохнул.

Да нет же, зачем себе врать?

он уже перепуган до смерти, уже готов ползать на коленях, вымаливая прощение — за то, чего не делал.

…Что-то зашуршало в коридоре. Крысы? о, господи, Эдвин с детства ненавидел и боялся крыс.

он вскочил на ноги, всматриваясь в темноту до рези в глазах. от ужаса перехватило дыхание — но уже оттого, что он явственно расслышал тихие шаги. Его собрались убить? Задушить, зарезать?!!

Да, несомненно в темноте двигался человек. Эдвин беспомощно осмотрелся — он был беззащитен в этой вонючей и грязной камере. он совершенно ничего не сможет сделать, надежда только на собственную силу… но против ножа голыми руками? не самый лучший расклад.

В густой темноте наконец вылился силуэт — высокий, худощавый.

Эдвин сглотнул. от страха затошнило, а в голове и вовсе не укладывалось: неужели папашка захотел его смерти? Или… люди герцога?

— Ваше высочество, — покорно сказала темнота.

И, узнав голос, Эдвин попросту бросился к решетке и вцепился в нее. надежда на спасение остановилась по ту сторону, и он все еще был пленен, но слепая вера в преданность слуги уже распахнула сияющие крылья.

— Мартин!

— тише, тише, — прошелестело по ту сторону, — простите, я только сейчас смог прийти. не получалось раньше.

— Понятное дело, — хмыкнул Эдвин, — время темного мага — ночь…

— Дело не в ночи, — спокойно отозвался Мартин, — дело в том, что с меня глаз не спускали. Я не мог просто взять и исчезнуть. нужно было усыпить бдительность…

— ты можешь меня отсюда выпустить? — Эдвин решил ковать, пока горячо, — и вообще, что там, снаружи? Что говорят?

— Я принес вам еды и питья, — вместо ответа тихо сказал Мартин. В потемках было совершенно не разобрать его лица, лишь глаза поблескивали.

— К вергам жратву! ты выпустить меня можешь? ну, растворить засов, что ли… — от нетерпения Эдвин только что не подпрыгивал на месте.

— не могу, — спокойно и размеренно ответили ему, — магия для иного.

— тьфу! Да для чего — иного?!!

— магия не разрушает металл, — тихо ответил Мартин, — я не могу взять — и открыть решетку.

Эдвин стукнул кулаком по прутьям, выругался сквозь зубы, потому что руку обожгло едкой болью.

— И на верга ты мне тогда нужен? Если вытащить меня отсюда не можешь?

— Вам виднее, ваше высочество, — голос Мартина не дрогнул, он говорил все так же тихо и размеренно, словно тиканье часов, — а еду возьмите. Я слышал, что ваш отец распорядился никому к вам не ходить, пока не одумаетесь.

Эдвин задумался. Похоже, у папашки совсем мозги стали набекрень.

— Ладно, давай сюда. не отравишь? — спросил с усмешкой.

— Если бы хотел, давно бы убил, и вам это известно, — ответил Мартин.

— ты жуткий тип, — сказал Эдвин и усмехнулся.

Да, жуткий — но верный. Прирученный. Самые верные слуги получаются из детей, которых приручили.

В ладони лег теплый хрустящий сверток и металлическая фляга.

— не уходи, — попросил Эдвин, — мне надо подумать. Похоже, на этот раз все серьезно, и мой папаша-дурак повелся на эту подставу. Господи, ну как можно быть таким идиотом…

он положил флягу на пол, а сам в темноте развернул бумагу. нащупал ноздреватый свежий хлеб, толстые ломти, меж которыми что-то было положено… По запаху — ветчина.

Эдвин с наслаждением впился зубами в столь незамысловатое лакомство. И с тоской представил себе, как этот теплый еще, свежий хлеб достали поутру из печи. Доставал толстый дворцовый пекарь, которого Эдвин знал с детства, с торчащими во все стороны пышными рыжими усами. Верги! Даже этот пекарь был свободен, а он, наследный принц — нет.

— Что ещё говорят обо мне? — спросил он, прожевав.

Мартин шевельнулся.

— многие радуются, ваше высочество.

— то есть как?!

— Для вас не должно быть секретом, что многие вас не любили…

— Сукины дети.

он снова задумался. И пробормотал:

— Хотел бы я знать, что задумал мой драгоценный папенька.

— В коридорах шептались, что, мол, наконец… простите, наконец от самодура избавятся.

— Это я-то самодур? — Эдвин едва не подавился, — они под самодуром уже сорок лет!

— Все привычное кажется лучше, — заметил тихо Мартин, — ходят слухи, что вас в самом деле будут судить.

— Я не убивал семью Велье, — мрачно ответил Эдвин.

— А я в некоторой мере понимаю вашего отца. Герцог Велье, когда нашли тела его родственников, бросил клич по вассалам и собрал войско.

— А что Светлейший?

— А что Светлейший? Дело Светлейшего — молчать и молиться. Вы прекрасно знаете, что дела мирские его мало заботят. Или заботят в той мере, в какой ему это выгодно.

— Да что ж за мрази кругом…

— Как понимаете, герцог с войском — весомый аргумент, чтоб отдать вас под суд, даже если вы и невиновны.

— Понимаю, — задумчиво протянул Эдвин.

мысли крутились в голове, одна за другой, и, казалось — вот-вот должна сверкающим кристаллом блеснуть та самая, важная, которая положит конец всей этой совершенно бредовой ситуации.

— А знаешь, — вдруг сказал Эдвин, — я хочу, чтобы ты убил папашку. тогда им ничего не останется, как посадить меня на трон.

темнота в том месте, где стоял Мартин, шевельнулась.

— Возможно, мне лучше убить герцога?

— нет-нет, — Эдвин усмехнулся, — с Велье мы разберемся чуть позже. может, он еще одумается. А с этим… ничтожеством мне и говорить не о чем. Да и вообще, что-то зажился он.

— но Светлейший…

Эдвин шагнул к решетке, ему даже показалось, что он поймал взгляд Мартина.

— Слушай сюда. Светлейший знать не знает о тебе. напомнить, благодаря кому? Вспомнил? так вот. Я хочу, что бы это недоразумение, которое сейчас на троне и которое собралось жениться вторично, завтра же умерло тихо и быстро. Разумеется, от естественных причин. Я хочу, чтобы ты этой же ночью сплел заклинание, или как вы там это делаете.

Мартин помолчал, и Эдвин вдруг испугался, потому что его слуга был на свободе, а он, Эдвин Лоджерин, за решеткой. того, кто за решеткой, можно и вовсе не слушать.

— Сделаешь? — твердо спросил он.

— Как пожелает ваше высочество, — негромко ответил Мартин.

— тогда иди. И сделай все побыстрее, и чтобы никто ничего не заподозрил.

— Почему вы думаете, что вас после этого освободят? — спросила тень, — у вас слишком много недоброжелателей. И точно так же многие не прочь занять трон.

Эдвин невольно улыбнулся.

— Потому что у меня есть ты, Мартин. И потому что все желающие занять мое законное место будут умирать. Ведь будут же?

— Я вам верен, — отозвался Мартин. И добавил, — мне нужно идти, ваше высочество. Все сделаю, как вы приказали.

— Иди, — и Эдвин откусил хлеба.

* * *

После того, как Мартин бесшумно растворился в темных коридорах, а хлеб с ветчиной были съедены, Эдвин ощутил прилив сил.

Возможно, этот прилив сил был объясним ещё и тем, что наконец он принял некоторое решение, которое должно было перевернуть всю его жизнь. никто больше не будет давить на него, поучать, орать, брызжа слюной. никто больше не будет будить воспоминания о матери.

В конце концов, если король позволил себе убить королеву, то почему он, Эдвин, не может убить короля?

Чужими руками ещё и проще.

«ты сам виноват, — подумал он, обращаясь к недоумку папашке, — не надо было меня трогать. И все из-за какой-то нищей баронской семьи, подумать только!»

Конечно же, это было неправильно. А правильно было — поставить на место герцога Велье, который — ну это же очевидно — метил на трон.

И ещё нужно было признать то, как здорово иметь собственного темного мага, о котором никто не знает. неопечатанного мага, который может нести вред людям. мага, которого Эдвин в свое время спас от этой мерзкой печати, которого растил рядом с собой, словно младшего брата. многие считали это прихотью, а некоторые — так и вообще проявлением противоестественной страсти. Эдвину было наплевать. Самое главное, что теперь у него был собственный маг, который его беспрекословно слушался.

А дело было так.

В то время самому Эдвину исполнилось шестнадцать. И он с дозволения отца пошел прогуляться по городу — конечно же, сопровождаемый нужными людьми. И надо ж было такому случиться, что на базарную площадь как раз монахи привели с десяток детей, в которых был обнаружен след темной магии, и на которых полагалось наложить печать сдерживания — чтобы никто и никогда из них не смог причинить вред людям.

Эдвину было любопытно поглазеть на этих приговоренных детей. они напоминали беспомощных щенков, сбившихся в кучку. Две девочки с нищенских лохмотьях, все остальные — мальчики разных возрастов. Еще тогда Эдвин подумал о том, что почему-то темная магия чаще селится в мужчинах. И вот, вся эта мелкота сбилась в кучу, с ужасом глядя на снующих вокруг горожан. Собственно, на них и внимания-то не обращали. И даже не связали, потому что дети, во-первых, и знать не знали, зачем слуги Светлейшего в светлых хламидах забрали их из домов, а во-вторых — у них и мыслей не возникало сопротивляться монахам. но один мальчишка — тот, что постарше — вероятно, заподозрил неладное. И когда святые братья отвернулись, задал стрекача в ближайший переулок.

Что тут началось! Шум, гам, вопли. монахи рванули было следом, но часть из них осталась охранять и теперь уже связывать прочих, а часть все же погналась за беглецом.

Эдвин посмотрел-посмотрел, и спокойно пошел следом — в тот самый переулок, куда рыбкой ускользнул малец. Переулок заканчивался тупиком, заборы по обе стороны были высокими. мальчишке было просто некуда деваться.

Эдвин же шел, с наслаждением вдыхая весенний воздух, и раздумывал о том, что лично ему не помешал бы такой слуга. могущественный, но полностью принадлежащий ему. Ведь жизнь короля полна неожиданностей и неприятностей, мало ли что случится?

он наблюдал, как монахи обшаривают переулок. Заглядывают в щели меж домов, суют носы в кусты и розарии — но никого не находят. Стало даже интересно. Зевая, Эдвин прислонился спиной к одному высокому забору, сложенному из кирпича. Совершенно случайно, просто потому что так получилось. Солнце пригревало, он щурился на монашеские робы и злорадно думал, что парнишка-то всех обвел вокруг пальца. Возможно, он уже немного умел использовать ту тьму, что заперта в нем… А потом услышал прямо за спиной напряженное дыхание.

Эдвин покосился назад и понял, что мальчишка ухитрился забраться на забор и перевалить на ту сторону, и так повис на руках, цепляясь за отверстия в кирпичной кладке, которые снаружи смотрелись как орнамент. Даже странно, что они его не заметили.

на Эдвина уставились широко распахнутые светло-карие глаза, в которых плескались и страх, и мольба.

Эдвин подумал-подумал, и подмигнул мальчишке. И не позвал монахов.

А когда они ушли, обернулся к забору и сказал:

— Лезь обратно. Пойдешь со мной.

— А вы кто, господин? — прошептал мальчишка.

— Я — твой господин, это же очевидно, — ответил Эдвин.

Потом, уже во дворце, был скандал. отец орал, топал ногами, мол, не положено наследнику тащить во дворец нищих оборванцев. но Эдвин настоял на своем. мол, ему нужен паж. Просто необходим. И вообще, почему у многих есть мальчики-пажи, а у него нет? ну и что, что нищий? А ему, Эдвину, хочется именно такого.

Король махнул рукой, обозвав Эдвина придурком.

А Эдвин обрадовался и стал растить себе самого верного и преданного слугу. темного мага, который мог убивать людей своей магией.

* * *

Эдвина разбудил свет — внезапный, яркий… Рыжий свет факелов.

Вскинув руку и прикрыв ладонью глаза, он резко сел на соломе и уставился снизу вверх на короля. Его величество был полностью одет, как будто всю ночь не ложился. Седые волосы растрепаны и спутаны. За его спиной Эдвин рассмотрел министра тайного сыска, хитрого и мстительного гада — он-то и держал факел. Звали гада Эскис ле Гранж, и в представлении Эдвина походил он на стеклянный шарик — круглый, бесцветный

— ты, — сказал отец, — поднимайся.

— Уже суд? так скоро? — Эдвин скривился, — скор же ты на расправу, папенька. особенно на расправу над теми, кто невиновен.

— Идиот, — в сердцах сказал король, — избалованный, эгоистичный идиот.

— Это я-то?

Эдвин поднялся, бросил хмурый взгляд на министра — но тот моментально сделал вид, что Эдвина не существует, одна пустота.

— Это ты идиот, — огрызнулся Эдвин, — раз веришь… в это все.

— Да никто не верит, — с внезапной усталостью сказал король, — но я не могу допустить войны внутри королевства. так что сейчас ты сбежишь…

— Звучит не слишком обнадеживающе. мне бы хотелось быть оправданным в глазах моего народа.

— Успеется, — махнул рукой король, — отсидишься в одном надежном месте. А потом я тебе дам знать, когда вернуться.

— И где же это надежное место? — Эдвин насторожился.

Все звучало слишком просто. Слишком.

— У тебя будет проводник, — ответил король.

— Я ведь могу и не согласиться, папенька.

— можешь, — согласился тот, — но тогда суд неизбежен. А поскольку свидетелей нет, его исход неясен, понимаешь ты это, болван?

Эдвин промолчал.

один вид короля вызывал раздражение и будил очень, очень застарелую ненависть. С тех пор, как он отправил мать в монастырь… мать было жалко. очень. она была доброй и славной, и не заслужила такой судьбы.

Эдвин с прищуром смотрел на старую копию себя самого, мысли крутились размеренно и неторопливо.

Любопытно, Мартин уже активировал свое заклинание?

Сколько часов осталось почтенному родителю?

Собственно, сколько часов до того, как он, Эдвин Лоджерин, останется единственным полноправным претендентом на трон?

он поймал взгляд короля, и последние сомнения рассеялись: отец смотрел на него с брезгливостью, словно на таракана. также он смотрел на Эдвина, когда тому было десять лет, а матушка отправлялась в монастырь. Что ж… Пожалуй, ему действительно надоело ждать, а папаша засиделся на троне.

Эдвин покорно склонил голову.

— Хорошо, отец. Я сделаю так, как вы хотите.

— тогда собирайся, — холодно обронил родитель, — Эскис, дайте этому недоразумению одежду и обувь.

на пол шлепнулся матерчатый мешок. Вот так, не в руки дали, а на пол — знай свое место, принц Эдвин.

он поспешно наклонился, чтобы никто не видел выражения лица, подхватил мешок и отвернулся. Внутри оказались сапоги, штаны и изрядно потрепанная куртка, но он и не ждал чего-то иного.

— Поторопись, — сказал отец, в голосе стальными шариками каталось презрение, — тебя ждут.

— Кто?

— наш надежный человек, — ответил за короля министр Эскис, — встретит вас у запасного выхода.

— Куда меня отведут? — одеваясь, Эдвин все еще пытался вызнать, что же его ждет.

Из одной темницы в другую?

— В Ратском лесу есть охотничий домик, — нехотя сказал король.

— никогда о нем не слышал.

— Естественно, не слышал. Я постарался, чтобы ты никогда о нем не слышал. Потому что именно там твоя мать, эта высокородная шлюха, изменяла мне…

«А, вот оно что», — Эдвин даже не удивился этому.

И, что бы оправдать в мыслях добрую и славную мать, добавил про себя: просто так не изменяют, тем более, королевы. И, значит, ты тоже был виноват перед ней, сволочь.

— Вот и посидишь там, пока все не утихнет, — подытожил король, — оделся? тогда иди к выходу, тому, что в левом крыле. тебя встретят.

— Разве ты меня не проводишь, папенька? — елейным голосом поинтересовался Эдвин.

— незачем, — обрубил отец, — иди.

Эдвин хотел было подобрать с пола флягу, оставленную Мартином — но передумал, потому что тогда станет ясно, что кто-то его навещал.

Верги с ними, пусть думают, что принц Эдвин — одинок и отвержен всеми, это даже на руку.

Когда Эдвин проходил мимо Эскиса, тот сунул ему в руку свежий факел и кивнул. Эдвин криво ухмыльнулся, пошел вперед, по темному коридору, не оглядываясь.

Его так и подмывало куда-нибудь свернуть, затаиться в замке и ни в какой охотничий домик не идти. Уже завтра наследный принц понадобится в столице. Завтра… Когда темное заклинание Мартина сработает.

но, спиной чувствуя взгляды отца и министра, он все же шел в нужном направлении. Факел потрескивал, плевался колючими искрами, и звуки шагов умирали среди толстых каменных стен.

«но я вернусь. Вернусь», — бухало в висках весте с пульсом.

Да, он пересидит в этом верговом охотничьем домике, и обязательно вернется. И станет королем. И тогда каждый, кто посмел посмеяться над неудачливым принцем, будет плакать кровавыми слезами. А что он сделает с герцогом Велье! о-о, здесь надо будет проявить фантазию, но она у него имеется, это точно.

Потом Эдвин уперся в узкую винтовую лестницу, которая должна была привести его к запасному выходу из замка. С трудом протискиваясь сквозь низкий и узкий арочный проем, он наконец добрался до выхода: деревянная дверь была приоткрыта, куда-то в туманную ночь, и свет факела делал темноту гуще и жирнее. Словно сажа, странным образом намешанная с бледными хлопьями тумана.

Эдвин ругнулся и бросил факел на каменный пол. тот зашипел, рассыпался искрами и погас. А за дверью по-прежнему поджидало неведомое, и внезапно Эдвин поймал себя на том, что совершенно не верит собственному отцу. Что замыслил старик? Хотелось бы знать, очень…

но идти все равно было нужно. не сидеть же перед этой дверью до утра? И Эдвин аккуратно толкнул пересохшую деревянную створку, сделал маленький, осторожный шаг вперед. Было темно, хоть глаза выколи. он увидел далекие звезды, рассыпанные по небосводу, увидел хозяйственный блок шагах в двадцати и… там его действительно ждали. Прислонившись к стене, стоял мужчина, закутанный в плащ с наброшенным на голову капюшоном.

«Верг знает что», — подумал Эдвин и решительно двинулся вперед.

Кроме этого мужчины, вокруг не было ни души. Это не нравилось, но что поделать? Эдвин преодолел разделяющее их расстояние, остановился в двух шагах от незнакомца.

«ну, Эскис, ну ты и гад».

— Приветствую, — сказал Эдвин мужчине.

тот молча кивнул и махнул рукой вперед, за конюшни, туда, где могла быть запасная калитка для выхода из замка.

— могу я узнать твое имя? — сделал вторую попытку Эдвин.

Вся его интуиция кричала, вопила о том, что не следует идти с этим незнакомцем.

может быть, самое время повернуть обратно?

особенно пугал глубоко надвинутый капюшон: под ним была только тьма, ни проблеска.

но мужчина внезапно хмыкнул и ответил:

— Карруш, ваше высочество. меня зовут Карруш. Следуйте за мной, нас ждут лошади.

У Эдвина слегка отлегло от сердца, и он покорно пошагал следом.

нет, по-прежнему ему ничего не нравилось, но теперь, когда прозвучало имя, стало не так тревожно.

— ты — от Эскиса? — спросил он, когда зашли за угол конюшен.

Здесь пахло свежим навозом, сеном. В ночи изредка фыркали лошади.

— от Эскиса, — ответил Карруш и, как показалось Эдвину, тоже фыркнул.

«Да что я смешного спросил?»

Их разделяло не больше шага, когда Карруш внезапно повернулся — стремительно, всем телом, и Эдвин увидел блеск оружия.

он даже подумать ничего не успел.

но тело — тренированное тело — не подвело. Действовало куда быстрее мыслей.

Эдвин успел блокировать удар Карруша, направленный в живот, успел отшатнуться. но Карруш оказался отменно подготовленным убийцей — вот цена твоим обещанием, папенька! — и стремительно нанес второй удар, уклониться от которого Эдвин уже не успел.

огнем полоснуло вдоль предплечья, и мгновенно рукав наполнился кровью. А потом Эдвин как-то внезапно очутился на земле, и сверху навис Карруш, и прямо в глаза сверкнуло узкое лезвие кинжала. несколько мгновений они молча боролись, и Эдвин с внезапной ясностью осознал, что — все. Его рука слишком быстро слабеет, да и боль дает о себе знать.

— Да как ты посмел? — выдохнул он в перекошенное злобой лицо убийцы.

Впрочем, зря.

И острие все ближе к глазу.

Верги… как все неправильно…

— Сдохни! — прошипел Карруш, делая последнее движение.

И Эдвин успел почувствовать, как ледяная сталь входит в глаз, вымывая горячей кровью все мысли, да и его самого… Это было так ярко, и так страшно, что он успел закричать — и кинжал остановился в волоске от глаза. Что-то случилось — что-то непонятное, неожиданное.

Эдвин дернулся, стряхивая с себя убийцу — тело показалось слишком мягким, рыхлым. И тело это, похоже, разваливалось комьями на глазах.

Эдвин трясущейся рукой сдернул капюшон Карруша, и под ним уже не было лица, лишь белые кости, да и они начали проседать, обращаясь в прах.

— Верги, — прошептал Эдвин.

Понимая, что кольцо смерти продолжает сжиматься, он кое-как отполз. Перед глазами запрыгали цветные точки — он что, тоже превращается в прах, вот так, заживо?

но додумать он тоже не успел, потому что на плечи легли чьи-то крепкие руки, и голос Мартина прошептал на ухо:

— Ваше высочество… все в порядке. Я успел. теперь надо уходить, и быстрее.

— ох, — выдохнул Эдвин, — Мартин!

И, окончательно утратив способность что-либо понимать, обнял своего верного слугу за шею.

* * *

Его начало трясти, когда вышли на тропу, которая уходила в лес. от пережитого, от осознания, насколько близок был к небытию, от дергающей боли в руке. Кажется, кровь запеклась, прилипла к ране вместе с рукавом и хотя бы перестала капать… А папенька — ах ты, гад! «Пересиди, дождись, пока все уладится» — мысленно передразнил Эдвин и горестно покачал головой.

такого от родителя не ожидал. нет, конечно, никогда меж ними не было хороших отношений, какие могли бы быть между отцом и сыном. но чтобы вот так, инсценировать бегство и убить? Впрочем, не погнушался ведь ради спокойствия государства единственного сына засунуть за решетку! И все эти намеки на то, что король может жениться и настрогать себе наследников — возможно, именно таковыми и были истинные намерения папеньки? А он, Эдвин, стал костью в горле. не угоден ни королю, ни герцогу Велье…

«И чего только не сделаешь ради того, чтобы собственная задница осталась на троне и сидела там долго и благополучно».

Эдвин посмотрел в спину Мартину и невольно тому позавидовал. Вот, слуга. можно сказать, даже раб. но его не пытается убить собственный отец… и даже если у Мартина и отца-то не осталось — все равно, гораздо приятнее жить с осознанием того, что никакой родич не подбросит гадюку в постель.

Мартин уверенно шагал впереди и, похоже, отменно видел в темноте. Эдвин же только и мог разглядеть высокий худощавый силуэт.

— Подожди, — попросил он, — не так быстро.

Мартин остановился, обернулся: было видно, что он хмурится, кусает губу.

— надо поскорее отсюда убираться, ваше высочество.

— откуда ты узнал, что меня попытаются убить?

— Я не знал этого, — прошелестел маг, — но я узнал о планах вывести вас из темницы и решил тоже поприсутствовать. Как видите, не зря.

— Когда сдохнет его величество? — поинтересовался Эдвин, — ты запустил заклинание?

— Еще нет, ваше высочество. но если сейчас активировать то, что я настроил, то в полдень. В полдень королю сделается дурно, потом пойдет кровь носом, горлом. Кровотечение не смогут остановить… И все.

— А следов не останется? Прибегут слуги Светлейшего… Верговы монахи. они могут чувствовать.

— они почувствуют… что-то, но этого будет недостаточно, чтобы меня найти, — согласился Мартин. Кивнул, предлагая идти дальше, и они медленно зашагали сквозь лес, — я привязал заклинание к лабиринту в дворцовом парке. теоретически, пустить его оттуда мог любой темный маг, попавший на территорию дворца.

— Любой не запечатанный, — уточнил Эдвин.

теперь уже план не казался ему столь хорошим, потому что монахи начнут рыть, и — а вдруг? — что-то могут и обнаружить.

— В твоей комнате есть следы тьмы? — тихо спросил он.

— Следы тьмы появляются только тогда, когда ее выпускаешь, — безмятежно ответил маг, — для всех я самый обычный человек. ну, или человек, которого его высочество подобрал для удовлетворения своих низменных пороков.

— Это так о нас говорят? не слышал.

Эдвин даже поморщился. Выходит, Лафия спала с ним, зная все эти грязные сплетни. Это как надо отчаянно хотеть украшений и нарядов, чтобы спать с человеком, о котором говорят как о мужеложце?

— Да вы вообще мало что слышите, — проворчал Мартин, — но для этого есть я, правда ведь?

— До сих пор не верится, что он приказал от меня избавиться, — прошептал Эдвин, — ну что я такого ему сделал?

Было видно, как Мартин передернул плечами.

И сказал:

— ничего особенного, ваше высочество. но вы стали просто неудобны, как ни крути. В глазах народа запятнали себя кровью баронской семьи…

— Это был не я! И ты туда же?!

— теперь это уже не важно. Важно то, что о вас говорят, а говорят — разное. Герцог Велье уж постарался. И, насколько понимаю я — быть королем это такое дело. от неудобных надо избавляться.

— Я мог бы просто исчезнуть…

— так вы бы и исчезли. навсегда. Это ведь очень удобно, ваше высочество.

«Умный какой», — внезапно подумалось Эдвину.

то, что Мартин оказался умным, внезапно разозлило. Слуга — или даже раб — не должен быть умнее хозяина. Разумеется, то, что Мартин все видит и слышит, ещё не есть доказательство его превосходства, но, но…

«Интересно, а когда Мартин станет для меня неудобным?» — подумал Эдвин.

они все дальше уходили в лес, над головой деревья-гиганты почти сомкнули корявые ветви, и у Эдвина появилось чувство, что он изо всех сил пытается выдраться на волю из этих жутковатых костлявых пальцев, но почему-то вместо этого зарывается все глубже и глубже во тьму.

— Я хочу, чтобы ты активировал свое заклинание, — наконец произнес Эдвин, — сейчас же.

ГЛАВА 5. немая

Это ужасно, быть запертой, запечатанной в собственном теле, как в коробке.

нет, не так.

Это гораздо, гораздо хуже, чем такое простое слово «ужасно».

Это… непередаваемо.

непередаваемо больно. Глубоко в грудь воткнули раскаленный железный штырь и безжалостно проворачивают, заставляя тело содрогаться в муках.

И ты не можешь ничего сказать. не можешь попросить помощи — да и не у кого, и поздно…

нет больше их. Унеслись куда-то в темное небо, оставив на земле безжизненные оболочки. И так хочется… хотя бы ещё раз, хотя бы одним взглядом. Или прикосновением. К синему бархатному платью. К шершавой широкой ладони. Даже думать невыносимо, что они так и остались там, под ледяным дождем! Ведь мертвым нужна темнота — и покой, и больше ничего. никто не должен глазеть на то, что осталось от ее самых любимых людей в мире.

Камилле хотелось кричать так, чтобы обрушился потолок, провалилась крыша… И чтобы ее вопль достиг небесного купола, чтобы сам он взялся трещинами и рухнул, погребая под своей тяжестью всех.

но что-то случилось с ее горлом, да и не только — с языком.

она совершенно не могла говорить: любая попытка выдавить из себя хоть словечко почему-то заканчивалось коровьим мычанием. тихим покорным мычанием. И это была та самая коробка, в которой ее заперли за неведомые грехи. И выбраться из нее было невозможно.

Баюкая неутихающую боль в груди, Камилла свернулась калачиком под тяжелым одеялом. Слезы текли по щекам и впитывались в грубую наволочку. И ей совершенно не хотелось даже думать о том, что она — совершенно голая, и что рядом с ней какой-то незнакомый мужчина. Если он добьет ее сейчас, будет только лучше: она встретится с теми, кого больше нет.

«Почему, господи, ты позволил их забрать? Почему их убили?»

но, говорят, господь слышит лучше, если молиться вслух.

А она — заперта в собственном теле, и не может ничего сказать. Вообще ничего… она не может даже вернуться и предать тела отца и матушки земле, потому что не знает, где находится, и понятия не имеет, где они находятся.

Время несло ее, словно бурный ручей сухую щепочку, унося все дальше и дальше от того места, где ее поцеловала матушка, и где отец крикнул свое последнее «Беги». Камилла ощущала это движение: не столько теперь расстояние разделяло их, сколько совершенно неодолимая пропасть, которая, к тому же, с каждой минутой становилась все шире.

«Пожалуйста, — скулила она в подушку, — не надо. Вернитесь. Когда я увижу вас?»

И совершенно внезапно пришло осознание, что теперь они увидятся только тогда, когда сама она умрет. Вот, наверное, только тогда…

Ее затрясло. К ним хотелось неумолимо, сознание не мирилось со всей несправедливостью происшедшего. Камилла зажмуривалась, воскрешая в памяти их лица, но с ужасом понимала, что уже и не может вспомнить их до мелочей, до последней черточки. А вот ощущения остались: мягкие прикосновения, звуки голосов. Все оставалось по — прежнему — но при этом прежним уже не было. И, открывая глаза, Камилла понимала, что лежит совершенно голая в кровати, и что вокруг — вязкий, тяжелый и душный полумрак, над головой — беленый потолок с деревянными балками, а если повернуть голову, то ближе к двери, в кресле, молча сидит… она понятия не имела, кто это. он сказал, что нашел ее на берегу реки… что ж, иначе быть и не могло… И Камилла снова отворачивалась, зажмуриваясь, прося матушку и отца вернуться, снова и снова. Пока не провалилась в глубокий сон.

В следующий раз ее выкинуло на поверхность темной и спокойной реки от ощущения, что кто-то приподнимает ее голову, подсунув под затылок ладонь. Ей совершенно не хотелось, чтобы ее трогали, выдирая из того состояния покоя, в котором она пребывала. но из горла снова вырвалось проклятое мычание. Камилла зло уставилась на того самого… который все это время сидел на стуле, а теперь вот зачем-то пытался влить ей в рот что-то резко пахнущее из маленькой рюмки.

— оставь! — выдохнула она.

Из горла вырвалось мычание.

Да что такое? Как такое могло случиться? Почему?

И она беспомощно всхлипнула и обмякла, не сводя взгляда с лица мужчины.

надо сказать, только теперь она его толком рассмотрела — потому что сейчас было светло и солнечно, и этот свет сочными искрами рассыпался в рыжих, густого медного цвета, волосах мужчины, и отразился в лисьих глазах василькового цвета. Да, он был рыжим. И брови у него были темно-рыжими, почти коричневыми. И ресницы. И щетина на щеках и подбородке. И даже редкие волоски на бледной коже, что виднелись в расстегнутом вороте черной рубашки.

— Выпей, пожалуйста, — негромко сказал он, — тебе нужно встать на ноги. А потом будешь думать… нет, будем вместе думать, что делать дальше.

— они убили моих родителей! — выдохнула Камилла.

А вместо этого получилось шелестящее «ва-ва-ва».

«Господи, пусть я умру», — в отчаянии подумала она, глотая горькую настойку.

— Вот и ладно, — миролюбиво сказал мужчина.

И осторожно уложил ее обратно на подушку.

Камилла невольно проследила взглядом за тем, как он отошел к бюро, поставил пустую рюмку. он был худощавым, а в черной одежде и вовсе казался худым. Худой и высокий. И на этой тьме только волосы и глаза — яркие пятна. Как его зовут-то? Забыла…

Лицо у него и вправду было хитрым, лисьим. Улыбка такая… тонкая, умная. У лис не бывает таких ярких синих глаз. А у людей — такого плутоватого выражения, которое, однако, то и дело сменялось просто выражением усталости: уголки рта трагически опущены, и тонкие, но глубокие морщины в углах губ.

он снова занял свое место на стуле, вытянул ноги и, сложив руки на груди, уставился в пространство перед собой. Камилла заметила в распахнутом вороте блеск толстой серебряной цепочки.

Этот холодный металлический блеск завораживал. Почему-то она смотрела и смотрела, щурясь, до тех пор, пока глаза сами собой не закрылись, и она не провалилась в сон.

И там было хорошо. очень. там были родители — именно такие, какими Камилла запомнила их перед поездкой на бал.

— Деточка, — сказала мама, — так не годится. надо лечиться.

отец молчал и улыбался.

А Камилла млела от счастья, потому что снова все они были вместе. но потом, прямо во сне, внезапно вспомнила о том, что их убили.

— Вы же… умерли, — прошептала она, во сне умея говорить.

— так как же ты без нас? — отец скупо улыбнулся, — мы тебе поможем.

— Что мне делать? — спросила Камилла, понимая, что сейчас вот-вот расплачется. Сон казался таким реальным, и родители… были такими живыми, и рядом с ней.

— Прежде всего, не вешать нос, — сказал отец и потрепал большой и теплой ладонью по плечу.

И именно в этот совершенно счастливый миг ее снова начало уносить прочь, на поверхность, стылую и неприветливую — из замкнутого и теплого мирка.

— Что мне делать? — крикнула она, понимая, что все это — лишь сон, лишь морок…

А потом сообразила.

отомстить, вот что она должна. Заставить тех, кто убил ее родителей… или приказал убить — заставить их расплатиться, чего бы это ни стоило.

* * *

В следующий раз Камилла проснулась оттого, что рядом с ней разговаривали. Хрипловатый тенор и звучное женское контральто.

— новости такие, что хочется зарыться поглубже и не высовываться, — сказала женщина, — как наша кукла?

— Жара больше нет, — ответил мужчина, — но она оказалась немой.

— тоже мне, проблема, — фыркнула его собеседница, — немая женщина — это же просто клад, во всех отношениях. мечта сотен мужчин.

на этом Камилла открыла глаза: над ней склонился знакомый уже рыжий… и смазливая брюнетка средних лет.

— ну, привет, — весело сказала она, — меня зовут Годива. И я принесла тебе одежду, детка. Этим мужчинам ничего нельзя доверить. ни-че-го.

— не надо мне ничего, — буркнула Камилла, уже привычно пробулькав нечто совершенно невнятное.

Годива, не поняв ни слова, поняла общее настроение. Уперла кулаки в бока, глянула из-под ресниц на мужчину.

— Господин маг, извольте прогуляться к себе. нам с этой нежной барышней надо потолковать по-свойски.

«маг?» — Камилла невольно уставилась на мужчину, и ее прошибла предательская дрожь.

на слугу Светлейшего он не похож. Значит, темный маг? один из этих, что объединятся в ковены, жарят на обед детей и пьют кровь невинных девушек?

А он, поймав ее взгляд, видимо понял ход мыслей — и, ухмыльнувшись, демонстративно медленно развернулся и вышел прочь, хлопнув дверью.

«маг», — повторила про себя Камилла.

Зачем он ее подобрал? Ясно ведь, что не из добрых побуждений…

но развить эту мысль ей не дала Годива. она попросту села на край кровати и с совершенно недопустимой фамильярностью облокотилась на локти так, что лопатками уперлась Камилле в бок.

— Послушай, котеночек, — сказала она, — ты в самом деле не можешь говорить? Здесь ты можешь ничего не скрывать, мы не побежим на тебя доносить.

И посмотрела в упор на Камиллу.

— не могу, — растерянно сказала она. ожидаемо «у-а».

— Понятно, — вздохнула Годива, — жаль. но это не беда. тебе повезло, ты уцелела. Представляешь, тебя несла бушующая Свуфтица, а ты уцелела? тебя должны были все семь ангелов прикрыть… Эй, ты что?

По щекам снова покатились слезы. невозможно, просто невозможно думать о том, что родители… остались там. А ее унесла река. А они так и лежат, бедные, под открытым небом, и некому позаботиться…

— Эх, — услышала Камилла.

матрас прогнулся под весом женщины, а в следующий миг Годива мягко обняла ее за плечи, прижала к себе и зашептала на ухо:

— не плачь. Или наоборот, плачь. тут, куколка, уже думаешь о том, войны бы не случилось. Король-то наш помер. А сынок его, говорят, семью какого-то вельможи укокошил. Вот так, как разбойник, ночью на лесной дороге… Герцог Велье, говорят, бросил клич — мол, не сидеть на троне убийце! то ли ещё будет…

И Камилла отчаянно закивала, трясясь всем телом.

Это ведь Эдвин Лоджерин приказал убить папеньку и маменьку, да и ее — только за то, что она дала ему пощечину на балу.

По всему выходило, что она виновата в смерти родителей… И как после этого жить? И она рыдала, вцепившись в эту незнакомую, пропахшую дешевыми духами женщину, уткнувшись лицом в ее шерстяное платье. Рыдала и не могла остановиться.

— ну, хорош реветь, — наконец сказала Годива, — давай, я помогу тебе приодеться. А то господина мага смущаешь.

она мягко выскользнула из хватки Камиллы, а через несколько минут вернулась, неся в руках простую льняную сорочку со шнуровкой по горловине.

— ткань, может, и грубовата, — извиняющимся тоном пояснила Годива, — зато новая. И нигде не будет просвечивать. ну-ка, давай. Руки поднять можешь?

Камилла слегка растерялась. она уже привыкла тонуть в собственном горе, а появление новой сорочки как будто выдергивало ее, тянуло куда-то наружу — и вверх, туда, где простые дела простых людей, а не только воспоминания о счастье.

она подняла руки, и Годива очень ловко обрядила ее в этот предмет одежды. Стянула шнурок на горловине, завязала его бантиком.

— Вот так. теперь давай подол расправим… ну, ведь гораздо лучше, правда? Какой у тебя необычный цвет волос. небось, от женихов отбою не было? А теперь давай-ка мы сходим на горшок.

Последнее окончательно вернуло Камиллу в мир живых, и она поняла, что невольно краснеет. Хотя почему нужно стесняться? У них ведь были служанки, а эта Годива никоими образом не похожа на аристократку. Скорее, самая обычная горожанка.

С помощью Годивы удалось сесть на кровати. тут же голова пошла кругом, но Камилла прикрыла глаза, перетерпела, попробовала подняться. ноги не слушались, и Годива тут же подставила плечо и, приговаривая «вот так, вот так», потихоньку повела ее…

К горшку.

Камилла отчаянно затрясла головой.

— Здесь есть туалет? — «а-ва-ва-ва».

однако, Годива чудесным образом ее понимала.

— не хочешь так? ну, если дойти сможешь, то пойдем в хозяйскую уборную. Держись крепче. Это хорошо, что ты идешь, ходить надо. Пока человек ходит, он живет. Как только слег — и все.

они вышли в коридор. Стены были обшиты потемневшим деревом, потолок — беленый, и с темными балками поперек. Камилла оглянулась — с одной стороны в коридоре было насыпано сырой глины, как будто кто-то заходил в очень грязной обуви, а потом вышел. Впереди же был просто коридор, который упирался в неплотно закрытую дверь.

— нам туда, — пояснила Годива, — там и умывальник есть. Болит что?

Камилла лишь головой мотнула. на самом деле болело все, что только можно: спина, шея, руки, ноги… но это была такая мелочь по сравнению с пониманием того, что с ней приключилось, и что ее дорогих родителей нет больше, и что больше никогда… тут она снова всхлипнула, и прикусила до крови губу, чтобы не сорваться на плач.

— Давай, ещё немножечко, — напутствовала ее женщина, — почти дошли.

И правда, дошли. Внутри оказалось даже светло, потому что в кованой железной корзинке тлели угли — и по этой же причине там было довольно тепло. Камилла, придерживаясь за беленую стенку, доковыляла до сиденья и опустилась на него, уже совсем обессилев. Потом она поднялась, шагнула к умывальнику и посмотрела в мутное зеркальце рядом с раковиной. Из туманной глубины на Камиллу уставилось что-то совершенно жалкое, осунувшееся, с распухшими красными веками и потрескавшимися губами.

Впрочем, наплевать.

она надавила на металлический клапан умывальника, в ладонь полилась холодная вода. Камилла кое-как умылась. непрошенные слезы снова потекли по щекам, и она опять смыла их холодной водой. В дверь постучали.

— ты как там? — сочувствующий голос Годивы.

Кажется, она добрая и милая. наверняка любовница этого мага. Камилла не стала отвечать — мычание вместо слов злило непомерно, а просто потянула дверь и выглянула наружу, пытаясь при этом улыбнуться.

— молодец, — похвалила ее Годива, — а теперь пойдем обратно в постель, тебе еще полежать бы.

* * *

Путь к цели складывается из маленьких шажков, вот о чем думала Камилла, пока брела в спальню. точно так же, как она сейчас идет, и все силы уходят на то, чтоб не растянуться на не очень-то чистом полу — так вот, точно так же, шаг за шагом, она будет идти к своей мести тому, кто приказал убить ее родителей и ее саму.

«Принц Эдвин, ты мертвец, запомни это», — повторяла она себе.

«не знаю, когда, и не знаю еще, как, но ты ответишь… ответишь за это».

Годива укрыла ее, заботливо подоткнув одеяло в ногах, а сама сказала:

— Сейчас будем обедать. Если не будешь есть, откуда силам взяться? — и подмигнула.

Камилла едва ее слышала. теперь все ее мысли занял ненавистный Эдвин Лоджерин и то, как она до него доберется. Пусть ее саму потом казнят… но Эдвин заплатит за все.

«но ты совсем одна, — судорожно думала она, — одной будет тяжело. А что, если заручиться поддержкой этого… мага и этой женщины? но тогда… они тоже могут пострадать. К тому же, почему они должны хотеть тебе помочь? Что ты им пообещаешь? У тебя ничего не осталось. Совсем ничего».

она не заметила, что темный маг вернулся в комнату. Все в той же черной одежде, худощавый, подтянутый. Лисьи васильковые глаза и умное лицо. Интересно, все темные маги такие? Камилла полагала, что они отвратительны и похожи на жаб. Выходит, ошибалась — да и в чем она не ошибалась-то? Жила в коконе из розовых хрустальных нитей, под крылом папеньки и маменьки. теперь же хрусталь разбился и пронзил ее всю осколками.

— Как ты? — он застыл у порога, то ли не решаясь, то ли просто не считая нужным подходить.

Камилла выдавила улыбку и кивнула.

— Годива решила суп сварить, — тихо пояснил он и все же шагнул к кровати, держа руки на ремне.

Камилла увидела его в профиль, оказалось, что рыжие свои волосы маг собрал на макушке в маленький хвостик. Почему-то выглядело это трогательно и совершенно не внушало чувства опасности, которое должно было бы исходить от темного мага. может быть, и бояться его не нужно?

— Я рад, что тебе лучше, — сдержанно сказал маг, — рад.

он не торопился уходить. Просто стоял и молча смотрел, и Камилла — ну хоть убейте! — она не видела угрозы в васильковом взгляде. Разве что сочувствие. А потом ее осенило: она знаками показала, что хочет что-то написать.

— Сейчас принесу, — маг обрадовался, улыбнулся так тепло, что у Камиллы защемило под сердцем.

И он в самом деле быстро вышел, а через пару минут вернулся с картонным планшетом, несколькими листами бумаги и грифелем. Положил все это ей поверх одеяла и, помявшись, осторожно спросил:

— тебе помочь?

Камилла упрямо мотнула головой. нет, она сама. Управится…

И, хотя получилось не с первой попытки, она все же смогла сесть самостоятельно. Взяла писчие принадлежности и начала писать.

«меня зовут Камилла Велье, я последняя из той семьи, которую приказал убить принц. Я жила в поместье с родителями, мы жили не богато — но счастливо. До тех пор, пока герцог Велье не пригласил нас на мой первый бал. на балу я встретила принца Лоджерина, он наговорил мне гадостей, и я его ударила. Потом мы уехали. но нас нагнали люди, люди принца, и они убили моих родителей, барона и баронессу. Я упала в реку и потому осталась жива. Помогите мне отомстить и убить принца».

она протянула исписанный лист магу, тот взял с улыбкой и начал читать, и чем дольше читал, тем тоньше, призрачнее делалась его улыбка, пока не исчезла совсем.

— Вот как, значит, — прошептал он, стоя над ее кроватью, и нахмурился.

Камилла не поняла его. Знаком попросила бумагу обратно.

«Вы мне поможете?»

— Какой помощи ты хочешь? — хмуро и как-то отчаянно спросил он, — я темный маг, у меня сдерживающее клеймо. И я не могу причинить вреда людям. Если бы мог, то, возможно, принц не пережил бы этой ночи… К тому же, отчего ты уверена в том, что это были именно люди принца?

«Я его ударила. И за это поплатились мои родители».

— ну, знаешь, вырезать всю семью из-за пощечины… тогда грош цена такому правителю, — задумчиво произнес мужчина, пристально рассматривая Камиллу.

А она поняла, что взгляд его потемнел, сделавшись из фиалкового чернильным. И брови насупились. Вот теперь он куда больше походил на темного мага, все как положено.

«Помогите мне», — написала она в последний раз.

— Я помогу тебе выждать, — твердо ответил мужчина, — здесь ты будешь в полной безопасности, и никто не будет знать, что ты — дочь убитого барона. Пожалуй, в других обстоятельствах я бы обратился к его величеству, но… король умер — да здравствует новый король. Лишь бы это не привело к бунтам. Или к чему похуже.

«но что же я буду делать потом?» — Камилла торопливо царапала грифелем.

— мы будем действовать по обстоятельствам, — невозмутимо ответил маг, — и все же… я не верю в то, что принц из-за пощечины приказал вырезать семью. надо быть идиотом, чтобы такое провернуть.

Камилла посмотрела на него и пожала плечами — мол, что есть. И вздохнула, понимая, что вот-вот расплачется. Вздрогнула всем телом, когда маг склонился к ней и едва ощутимо погладил по голове.

— Послушай… твои обвинения серьезны, весьма. И, знаешь, такие вещи, как месть, вот так просто не делаются. нужно спокойно выждать — до тех пор, пока о тебе все забудут. И только тогда начинать действовать. И, хотя все говорят о том, что принц Эдвин — кровавый убийца, я бы не торопился с выводами. Все это напоминает… чьи-то интриги. Серьезные интриги, какие всегда вьются рядом с короной.

она потянулась руками к планшету с бумагой, а затем написала:

«мне нужно оповестить дядю о том, что я жива. тогда он заберет меня в свой замок, там я точно буду в безопасности».

маг прочел ее сообщение, и вдруг его лицо снова обрело хитрое лисье выражение.

— Дядю? Герцога Велье?

она кивнула, не понимая столь резкое его перемены настроения.

— нет, — маг качнул головой, все ещё улыбаясь, — мы не будем ставить в известность дядю. на мой взгляд, ситуация такова, что тебе лучше всего будет немного подождать… и побыть мертвой.

«Я не понимаю».

маг прошелся по спальне, потирая ладони, то и дело бросая на Камиллу загадочные взгляды.

— меня не оставляет мысль, что это не дело рук принца, невзирая на то, что все об этом говорят. Подожди, не торопись возражать. ну, посуди сама… он — будущий король. Вырезать семью аристократов только из-за пощечины? Сдается мне, тут дело в ином. И мы узнаем, в чем именно. наказывать надо истинного убийцу, госпожа баронесса.

«но зачем это кому-то еще?»

— Я не знаю, — он остановился, задумчиво глядя на нее, — не знаю…

В этот момент на пороге появилась Годива с подносом в руках.

— А вот и суп! Боже, сегодня я просто богиня кухни!

А Камилла даже пожалела, что она пришла так быстро. на миг ей казалось, что она обрела если не сообщника, то хотя бы… лицо заинтересованное, что ли. В этой спальне как будто зарождалось нечто новое, будоражащее кровь, но одновременно теплое и уютное. А Годива пришла и все разрушила. но, конечно же, сердиться на нее не стоило: бульон пах божественно, и Камилла видела, что глаза темного мага снова сделались светлыми, ярко-васильковыми. Ему тоже нравился запах куриного бульона.

* * *

Когда на мир спустилась ночь, Камилле не спалось. Со своего места она могла видеть окно — черный провал, завешенный тоненькой, словно стрекозиные крылья, занавеской. А потом взошла луна, ее тоже было хорошо видно, словно вылитую из серебра. Лунный свет залил спальню, и Камилле начинало казаться, что она вот-вот сама станет его частью, и будет плыть среди невесомых хрустальных струн, словно призрак или вампир. она лежала на боку, вцепившись в подушку, и думала — снова о родителях, о том, что до сих пор их тела никто не подобрал, о том, что она должна найти и наказать убийц… только вот как? Ей не очень нравилось то, что предложил Аларик — имя наконец осело в памяти. Это нужно ждать… долго ждать. А нужно было сейчас, чтобы души маменьки и папеньки обрели покой. но что она могла сделать? Сбежать из этого дома, пробраться во дворец? И Камилла горестно качала головой.

Это ведь только кажется, что ты — сильная и все сможешь.

Стоит оказаться одной на улице, и сразу станет понятно, что ты — просто слабая девчонка. А хотелось быть…

она всхлипнула. Глаза вновь жгло от слез. Хотелось быть сильной, как героини-воительницы из тех сказок, что рассказывала нянюшка, но не получалось. А ещё эта проклятая немота. Почему так получилось? И если это навсегда?

И Камилла вдруг представила себе, что даже будучи старушкой она будет везде таскать с собой блокнот на шелковой ленточке, чтобы переписываться с мужем, если таковой, конечно, когда-нибудь найдется — кому нужна немая жена?

В коридоре скрипнули половицы, и она замерла, как мышь, боясь лишний раз вдохнуть. Кто там еще? Годива ушла вечером, ещё раз накормив всех горячим… Значит, маг бродит по ночам?

Камилла не ошиблась: из темноты коридора вылился высокий мужской силуэт. В лунном свете лицо казалось совершенно белым, а глаза — двумя провалами во тьму. Рыжие волосы совершенно утратили солнечную яркость и казались серыми.

Что ему здесь нужно?

Камилла сжалась в комок. нет, до сих пор Аларик не сделал ей ничего дурного, но кто их знает, этих темных магов? неспроста Светлейший признал их проклятыми и определил опечатывать вредоносный дар каждого из них…

— Спишь? — тихо спросил Аларик, приближаясь к кровати.

Камилла помимо воли шевельнулась, хоть и думала притвориться.

— А я вот, закончил с отчетами и решил заглянуть… как ты тут, — прозвучало как оправдание.

она молчала, выжидая.

Заглянул? теперь иди обратно, к себе…

но вместо этого Аларик подошел к окну, выглянул наружу, потом повернулся к кровати, где Камилла сжалась в комок.

она в доме темного мага, подумать только!

А он подошел, посмотрел на нее сверху вниз, а потом просто опустился рядом на пол, уселся так, что его спина опиралась о край кровати, и Камилла при желании могла протянуть руку и потрогать его голову.

— Я посижу тут немного, не возражаешь?

она смирилась, все еще не понимая, что ему нужно.

А маг некоторое время сидел молча — Камилла видела профиль в лунном свете, красивый такой профиль, какие любят в романах рисовать на картинках — затем тихо заговорил.

— Знаешь, если тебя это хоть как-то поддержит… то я очень сочувствую твоему горю. мне в этом смысле было проще: меня увезли от матушки, когда я был еще мал. Поэтому сейчас я не знаю, жива она или нет, и не знаю, где ее можно попытаться разыскать — потому что понятия не имел, где жил. Это была какая-то глухая деревня, даже без названия… таких полно. меня увезли оттуда навсегда. но мне иногда приятно думать, что матушка жива, и что… я точно знаю, у нее потом были и другие дети, и, может быть, она сейчас нянчит внуков… мда… — помолчал, раздумывая, и добавил, — расстояние — не главное, что нас разделило.

Камилла пискнула из-под одеяла.

А что? Что может быть хуже расстояний?

— Время, вот что разделяет сильнее всего, — слушая какие-то свои мысли, произнес Аларик. он откинулся затылком на край перины, лунный свет обрисовал его профиль. Сделав паузу, он добавил, — поэтому, если рассматривать время как расстояние, только особенное, то… ты можешь думать, что твои родители просто… уехали. Далеко уехали. может быть, отдыхать и жить где-нибудь в милом домике на берегу моря, гулять по вечерам по белокаменной набережной… Главное во всем этом — понимать, что рано или поздно вы все равно будете вместе, но жить при этом так, чтобы потом было, о чем им рассказать.

Камилла вдруг невероятно отчетливо представила себе все то, о чем он говорил: что ее дорогие родители… где-нибудь там, и что у них есть домик о двух этажах с балкончиком и маленьким садиком с фруктовыми деревьями, и что маменька раскладывает прозрачное грушевое варенье по банкам, накрывая его хрустящей желтоватой бумагой, а папенька в это время сидит в старом кресле, в своем любимом полосатом стеганом халате.

Грудь резануло нестерпимой болью, и она задохнулась, зашлась рыданиями. И даже не сразу поняла, что сильные мужские руки попросту сгребли ее в охапку, прижали к горячей груди, и что сама она вцепилась в его рубашку и плачет, воет в голос.

— Девочка, — его ладонь гладила по волосам, по спине, — все это… просто надо пережить. Просто пережить, перетерпеть. У тебя все будет хорошо.

Камилла ещё сильнее вцепилась в грубую ткань. Ей было так холодно, тело мага казалось единственным источником тепла, и, казалось, она медленно погружается в мягкий, горячий кокон.

— ну, что ты, — пробормотал он, — ты должна быть сильной. Сильные могут отомстить, слабые гибнут.

И Камилла, словно во сне, почувствовала прикосновение его губ к виску. она уперлась локтями в грудь Аларику и отстранилась, заглядывая в его черничные глаза.

— мне страшно. И очень больно, — выдохнула.

но язык не слушался, получилось снова что-то совершенно неразборчивое.

он вдруг улыбнулся уголками рта, хитро так, по-лисьему. И снова прижал ее голову к своему плечу, гладя по волосам и плечам.

— Все пройдет, — бормотал Аларик, — чем дальше тебя будет уносить поток времени, тем легче тебе будет. Просто думай… что они где-то далеко, и что там им хорошо.

И она, отогреваясь, успокоилась. Все еще всхлипывая, прижалась щекой к промокшей от слез рубашке. от Аларика приятно пахло душистым мылом и еще чем-то неуловимым, но таким близко-знакомым. Камилла просто закрыла глаза и позволила себе греться в чужом тепле, ей казалось, что ниточки этого тепла медленно, одну за одной, выдавливают те ледяные стрелы, что пронзили сердце…

— Знаешь, — вдруг сказал Аларик, — мне сейчас… очень хорошо. ты меня греешь… госпожа баронесса, — она расслышала в последних словах усмешку. А потом он спросил, — хочешь, расскажу тебе про ковен?

И Камилла молча кивнула, потому что ей в самом деле было интересно. так хорошо сидеть в теплом коконе этих объятий, ни о чем не думать, а просто слушать мрачную сказку о том, как темные маги объединяются в ковены…

Аларик шевельнулся и вытянул из-под ворота серебряный медальон. В лунном свете стало видно, что на кругляше вылито изображение ворона, у которого под лапой череп.

— Вот, — сказал маг, — это знак ковена Ворона. И, знаешь, я ни разу не пожалел, что меня взяли именно в этот ковен. Здесь куда больше свободы, чем, скажем, в ковене волка. Все-таки ворон — это птица, а птица — это в какой-то мере символ свободы. По крайней мере, мне приятно думать так. И рано или поздно клетка распахнется… только, наверное, уже не при нашей жизни.

Помолчал, медленно покачивая ее в руках, словно убаюкивая.

И голос мага зазвучал тихо и монотонно, словно колыбельная.

Камилла слушала о том, как мальчиков, привезенных в ковен, сперва обучают быть послушными, поручая для этого самую тяжелую работу.

— Я таскал волу из колодца, и однажды ступор сорвался, мне руку почти до кости распахало, — от тихого хриплого голоса мага почему-то бежали мурашки по телу, — но тьма никогда не лечит, и потому руку зашивали… что поделаешь, хорошо, что рука не утратила ловкости.

Потом мальчиков учат обращаться с собственной тьмой, той, что внутри. Учат, как носить ее в себе безболезненно, и как делиться ей с другими членами ковена.

— Как-то раз меня чуть не высушили… Где-то был большой прорыв вергов, и старшие обратились за помощью ковена. ну и как-то получилось, что я открылся больше, чем нужно, и почти всю Силу высосали из меня. Глупый я был… и доверчивый. мы редко черпаем из самой тьмы, только то, что отпущено людям. Потому что тьма — опасна, в ней можно утонуть, сойти с ума.

Строить заклинания учат уже тогда, когда тьма полностью подконтрольна. И тогда настает тяжелое время, потому что юношам приходится осваивать основные правила изменения материи и одновременно проводить часы на суровых тренировках. маг должен быть сильным. Физически. Потому что не может защитить себя от людей…

Камилла слушала и слушала, закрыв глаза, вдыхая легкий запах чистого тела сквозь рубашку, и ей казалось, что она медленно плывет в маленькой лодочке по большой и глубокой реке. но река не враждебна, она просто несет ее куда-то… Глаза начали слипаться, и последнее, что запомнила Камилла — то, что утром ей надлежит вспомнить о том, что она баронесса, и о том, как надлежит себя вести баронессе. А он, Аларик, будет просто вспоминать эту ночь, как редкий добрый сон, когда кто-то грел темного мага своим теплом.

Камилла провалилась в сон. И все было хорошо. И снова к ней пришли маменька и папенька, гладили ее по голове и говорили, что все будет хорошо, и что у них тоже все прекрасно — они отлично проводят время, гуляя по белокаменной набережной.

— У вас правда все хорошо? — несколько раз переспрашивала Камилла, заглядывая в их глаза.

— Правда, конечно, правда, — смеясь, ответил отец, и в его голосе ей почему-то послышался голос Аларика.

— Когда будет нужно, мы все равно будем рядом с тобой, — добавила матушка ласково, — вот увидишь. ты же у нас не обычная девочка.

— А какая? — удивилась Камилла.

об этом матушка заговорила впервые.

— ты все узнаешь, когда наступит время, — улыбаясь, сказала она.

* * *

Поутру ей стало лучше. настолько, что она сама села на кровати, спустив ноги. Поболтала ими, прикасаясь кончиками пальцев к дощатому полу. А потом, решившись, встала и, придерживаясь за стену, побрела в уборную.

В доме царила тишина. Солнце давно взошло, сквозь окна на пол ложились снопы света. И что-то тихо и постоянно поскрипывало, то тут, то там, но было совершенно непонятно — ходит ли это господин маг, или же просто такие звуки издает деревянный дом.

Камилла добралась до уборной. там, как и вчера, тлели угли в корзиночке, давая достаточно света и, на удивление, в помещении приятно пахло еловой смолой. И на полу появился плетеный коврик, которого явно не было вчера…

Потом она долго умывалась и разглядывала себя в мутном зеркальце. Чувство было такое, словно она наконец вынырнула из холодной воды и потихоньку начала отогреваться. Сердце билось размеренно, и невидимый обруч уже не стискивал горло ежеминутно. Камилла старалась думать о том, что будет сильной и рано или поздно отомстит за родителей — и не думать о том, что никогда больше их не увидит. В конце концов, для этого всегда останутся сны. ну а та неодолимая сила, время, о котором маг говорил как о ещё одном, особенном расстоянии, рано или поздно все равно бы ее с родителями разлучила.

Все-таки он очень правильные слова сказал, этот Аларик. И видно, что, хоть и не аристократ, но неплохо образован и неглуп.

Камилла обхватила себя за плечи руками, вспоминая, как он обнимал ее, и как было хорошо в его руках — так спокойно и надежно. Подумать только, и темными магами пугают маленьких детей! А ведь пугать надо совсем не ими, если среди них есть такие люди, как этот… Аларик.

Стоя перед зеркалом, она кое-как разобрала спутанные волосы на крупные пряди, заплела косу. И, ополоснув лицо еще раз, вышла — и едва не уткнулась носом в черную тунику.

Взгляд метнулся к лицу Аларика — и Камилла невольно улыбнулась. Снова встретив этого человека, она чувствовала тепло, которое окутывало ее невесомым коконом. И смотрел он на нее… По-доброму так смотрел, приветливо.

«Почему мне так хорошо рядом с ним?» — мелькнула непрошенная мысль, но в следующий миг Аларик заговорил, и улыбка Камиллы погасла сама собой.

— Госпожа баронесса, — холодный, официальный тон и легкий поклон, — вам принесли платье. могу я вам чем-то помочь?

«Зачем ты так?» — а в памяти так живы те минуты, когда он просто гладит ее по волосам, укачивая на руках, словно маленькую.

но, видимо, так было нужно — и ей, и ему.

Камилла покорно кивнула и посмотрела выжидающе.

Аларик едва заметно вздохнул и протянул ей руку.

— Позвольте сопроводить вас.

она вложила свою руку в его, и так, очень церемонно, они вернулись в спальню. там на стуле ее ждали новая сорочка и платье.

— Вы сможете переодеться, или будем ждать Годиву?

Камилла уверенно кивнула, и маг вышел, прикрыв за собой дверь.

Что ж… в душе заворочалось сожаление, как будто вчера — то была горькая, но прекрасная сказка, а сегодня началась привычная жизнь, где ты — баронесса, и простолюдины всегда будут стараться держаться от тебя подальше.

она скинула ту сорочку, что была на ней, нырнула в новую — оказалось, из тончайшего батиста. Под сорочкой ее ждали панталончики и чулки, тоже весьма неплохие, Камилла даже подумала о том, что господин темный маг может позволить себе покупки куда более дорогие, чем семья барона Велье. А вот платье оказалось самым простым, из грубой шерсти, темно-серое и голубую клетку — такие носят торговки, швеи, прачки. И внизу, под стулом, она увидела мягкие войлочные туфельки.

одевшись и обувшись, Камилла выглянула из спальни: Аларик прохаживался по коридору, замер, ее заметив, и сдержанно улыбнулся. Камилла сделала жест, как будто что-то писала, и он догадался: тут же протянул ей небольшую, с ладонь, книжечку, к которой на тонкой ленточке был привязан заточенный грифель.

И уже через несколько минут Камилла писала:

«Спасибо. За все спасибо».

— не благодарите, — он улыбнулся своей хитрой улыбкой, — на моем месте каждый поступил бы так же.

она покачала головой.

«не каждый, и вы это знаете».

— Давайте пройдем в гостиную, — и церемонно подал руку.

…там оказалось светло и просторно. Свет лился сквозь чисто вымытые окна. А ещё Камилла с удивлением увидела накрытый к чаю стол, который был предусмотрительно подвинут поближе к дивану.

— Прошу, — Аларик сделал приглашающий жест.

Камилла забралась на диван, и он тут же налил ей чаю. Запахло мятой. Камилла снова открыла блокнот и написала:

«Что мы будет делать дальше? Что я буду делать дальше? Я — наследница».

Аларик пробежал глазами по строчкам и без улыбки посмотрел на нее.

— Видимо, больше нет, госпожа баронесса. Утром кое-что произошло… Кое-что интересное. В некотором смысле даже забавное.

он помолчал, с легкой улыбкой глядя на нее, затем продолжил:

— Я правильно поступил, что не бросился ставить вашего дядю в известность. Возможно, вы меня заподозрили… впрочем, неважно. Важно то, госпожа баронесса, что ваше тело нашли. И не одно, целых два тела утонувшей девушки со светлыми волосами. одно тело нашел ваш дядя, а второе — его высочество Эдвин Лоджерин.

И невесело рассмеялся, глядя на нее. А Камилла чувствовала, что ее брови неконтролируемо поползли вверх, а рот приоткрылся в самом наиглупейшем выражении.

Потом она встряхнулась и записала:

«Как так? Что это все значит?»

— Знаете, я не великий умелец по части интриг, — прошелестел темный маг, и его глаза потемнели, снова сделавшись чернильными, — но сдается мне, что, когда два совершенно разных человека торопятся вас похоронить, чинно и законно, то оба они имели повод и вас убить.

— А-ва-ва, — невольно вырвалось у Камиллы.

Сказать она хотела — ну ничего себе.

Покраснела и вернулась к блокноту.

«Я не понимаю, за что? Что я им сделала? Принца ударила, и он мог хотеть смерти моей и моих родителей. но дядя?»

— Полагаю, тут много интересных фактов, о которых мы не знаем, — пробормотал Аларик, — подлить вам ещё чаю? нет? Возьмите, пожалуйста, булочку…

но Камилла лишь покачала головой. Как можно вообще думать о еде, когда вокруг происходит такое?

И она схватила блокнот снова.

«А мои родители? Их тела нашли?»

— Их забрал ваш дядя и уже похоронил в семейном склепе Велье, насколько мне известно, — тихо ответил Аларик и отвернулся. Помолчав, добавил, — помните, что я говорил про великую реку времени? она будет вас уносить все дальше и дальше, и это в любом случае неизбежно. Все мы… знаем друг друга только временно. не навсегда.

Камилла взяла дрожащей рукой чашку и сделала несколько глотков. Да, чай с мятой. Говорят, мята успокаивает, мятные капли дают всяким нервным девицам…

но как тут не быть нервной?

Это просто чудо, что она в состоянии ходить и даже думать. Посмотрела на Аларика, встретила его внимательный взгляд. И совершенно внезапно захотелось свернуться клубочком, и чтобы он снова обнимал ее, утешал и грел своим теплом.

Камилла покачала головой. Да, это было бы прекрасно. но он сам только что дал понять, что она — госпожа баронесса, и что далее он будет вести себя с ней так, как и положено вести простолюдину.

но какое у него все-таки умное и приятное лицо.

В деревне люди попроще, Камилла видела не раз деревенских парней. И лица у них напоминали плохо отесанные деревянные чурбачки, а развлечение не шли дальше ближайшей таверны. темный маг, вытащивший ее из реки, видимо, был из какой-то совершенно другой деревни. Или же магия попросту накладывала отпечаток на человека, который стал для нее сосудом.

«Что мы теперь будем делать, когда меня похоронили?»

Аларик понимающе кивнул.

— нам остается затаиться до поры до времени и постараться выяснить все обстоятельства… Почему все происходит так, как происходит. Зачем вашему дяде была нужна смерть вашей семьи. Зачем принцу вылавливать утопленниц и объявлять их вами.

«Я не могу поверить, что это мог быть дядя», — написала Камилла.

— Во многие вещи с трудом верится, — усмехнулся маг, — но мы понятия не имеем, что у него было на уме, и зачем он столь спешно объявил о том, что вы окончательно и бесповоротно мертвы.

Камилла медленными глотками пила чай, а сама думала, думала. И пришла к выводу, что перестала понимать что-либо вообще.

Все происходящее было странно. Чудовищно-странно.

но завтрак определенно придал сил. К тому же, она узнала о том, что тела ее родителей больше не лежат открытые всем ветрам, а упокоились в склепе — и это тоже внезапно успокоило. Камилла покосилась на окно: небо было весенним, ярким. А потом написала:

«Могу я выйти из дома? мне хочется на воздух».

— Разумеется, — серьезно ответил маг, — только не пугайтесь Енма. он совершенно безобиден.

* * *

… Безобиден?

Да она чуть не хлопнулась в обморок на высоком крыльце, когда увидела этого Енма!

Божечки… Глиняное чудовище без глаз, которое ещё и шевелится, и на задние лапы поднимается, разбрасывая при этом ярко-рыжие глиняные крошки.

— не бойтесь, он совершенно безобиден, — Аларик спустился вниз, к глиняному монстру, и демонстративно похлопал его по холке. К слову, холка находилась как раз у Аларика перед носом.

И, словно отвечая на безмолвный вопрос Камиллы, пояснил:

— Это мой голем. на нем удобно передвигаться на большие расстояния… Правда, есть недоработка: во время сильных ливней он может размокнуть. Честное слово, я уже подумываю о том, чтобы сделать себе каменного, но сидеть на мягкой глине удобнее, чем на камнях. Да и каменный больно шумный, камни ведь стучат друг о дружку…

Камилла смотрела на подобие морды какого-то животного — морды, похожей на кирпич, где были выемки для глаз, но самих глаз конечно же не было. Жуть какая-то…

А потом опомнилась, схватила блокнот и быстро написала:

«Почему же не обычная лошадь? Лошадь хотя бы не размокнет под дождем».

Аларик усмехнулся, пожал плечами.

— За лошадью, госпожа баронесса, нужен уход. И пища ей нужна, и вода, и попона. Лошадь может заболеть и умереть. И лошадь могут попросту убить. А вот Енма — если его изрубят в крошку — его всегда можно собрать заново, и так уже бывало не раз. так что, пожалуй, его единственный недостаток — это плохая влагоустойчивость…

Камилла кивнула, соглашаясь, затем показала рукой в сторону реки — сейчас она тонкой синей полоской выделялась где-то в конце участка.

«могу я пройти туда?»

— Конечно, можете, — он окинул взглядом спокойную речку, — вы можете гулять здесь, сколько сочтете нужным. У меня же, если вы не против, есть кое-какие дела. нужно написать пару писем в ковен.

И, церемонно откланявшись, Аларик удалился.

Камилла с сожалением посмотрела вслед. определенно, с ним было хорошо. И интересно. Да, она оставалась баронессой, но темный маг определенно был умнее, опытнее и сильнее. Сила, которая в нем чувствовалась — подчиняла. мягко, ненавязчиво… даже в какой-то мере приятно.

И Камилла побрела в направлении Свуфтицы, пытаясь на ходу размышлять о той странной ситуации, в которой она оказалась.

Участок земли, на котором располагался дом темного мага, оказался куда больше, чем ей казалось поначалу. он был с уклоном в сторону русла реки, и Камилла неторопливо шла туда, обходя лужи и стараясь не вступать в особенно жирную мокрую землю. Кое-где торчали прошлогодние стебли травы, кое-где вовсю пробивалась молодая травка. Свежий ветер приятно дул в лицо, а шум бегущей воды навевал мысли о том, что она просто выехала отдохнуть на природе.

наконец Камилла дошла до места, где следовало остановиться — дальше начиналась жидкая грязь, ил, какой-то мусор, принесенный разливом. А на другом берегу Свуфтицы рос дикий кустарник, и было неясно, чей-то там участок или ничейная земли.

она постояла-постояла, глядя в мутную воду. Действительно, это просто чудо, что она выжила. А Эдвин и ее дядюшка уже ее похоронили… торопливо, очень…

Сейчас речка была спокойна. Вокруг, по склонам — блестящая жидкая грязь, вся в мелких лужицах, рытвинах, каких-то вздутиях… Камилла с прищуром рассматривала, как в лужах отражается синее небо. И как-то не сразу заметила, как в десяти шагах почва как будто приподнялась, потом еще, и еще…

она моргнула.

Происходило что-то такое, чего не должно было происходить.

Земля не должна шевелиться, это точно!

но она вздувалась, как будто гигантский пузырь, все быстрее и быстрее, а Камилла — замерла, не могла шевельнуться, а в мыслях — только одно.

«Беги. Беги, дура!»

— Беги! — донеслось со стороны дома.

«Как странно, — подумалось ей, — мне совершенно не хочется шевелиться… как будто все правильно».

Жидкая грязь клочьями сползала с сияющего пузыря, как кожа с обожженной плоти. И сейчас… что-то должно было произойти, что-то важное… И в груди сделалось холодно-холодно, словно туда бросили ком снега…

«мамочка», — успела подумать она.

Камиллу дернули назад, швыряя на землю. И, глядя в чистое синее небо, она вдруг увидела, как наверху сплелась тонкая чернильная сеть. она взялась ниоткуда — и стремительным рывком опустилась вниз. туда, где земляной пузырь. Следом же, тонкой ажурной шалью, прямо из воздуха выткалась еще одна сеть цвета спелой ежевики. И снова рванулась к земле, словно коршун на добычу…

И буквально через мгновение на саму Камиллу обрушилось что-то сверху, что-то невероятно тяжелое, горячее, протащило ее волоком, прижало к холодной и мокрой земле. она уставилась в совершенно бешеные, почти черные глаза мага, и он выдохнул ей в лицо:

— Сейчас… держись.

Закрывая ее собой от того, что происходило там, рядом с речкой.

Грохнуло так, что она на миг оглохла и ослепла. Мир померк, с неба посыпались хлопья, похожие на хлопья пепла. Какие-то невнятные обрывки… Как будто крупный снег — но только серый, сбрызнутый каплями света.

Аларик вцепился пальцами ей в лицо, заставил смотреть себе в глаза и хрипло, тяжело переводя дыхание, сказал:

— Все. Уже все, не бойся. не пострадала? о, господи, девочка, надо бежать, понимаешь? не стоять и смотреть, а бежать. Хорошо, что я вовремя почувствовал…

опомнившись, он резким движением откатился в сторону и сел на земле. Со стоном вцепился руками себе в голову.

Камилла тоже поднялась и села, все ещё пытаясь сообразить, что это было.

наконец осмотрелась: в земле, совсем рядом, оказалась глубокая воронка, изнутри как будто покрытая глазуревой черной коркой. А вокруг разбросало странного вида ошметки, черные, но как будто сбрызнутые белым перламутром.

она посмотрела на Аларика: тот, как и сама она, сидел на земле, перемазанный грязью, гарью и вообще непонятно чем. на бледном лице яркими сапфирами горели глаза. он все ещё как будто пытался размять пальцами собственный череп, кривился при этом, и Камилла не понимала… Совсем не понимала.

она протянула руку, осторожно тронула его за плечо. Потом показала пальцем себе на голову.

маг вздохнул. А потом сказал:

— Пойдем в дом. Я не ожидал, что здесь получится прорыв… дурак я. Самонадеянный дурак. И нам повезло, что они не успели вылезти. Впрочем, это самая окраина Шаташверина… Людей не должно особенно потревожить.

«Да кто — они?»

— Это так верги к нам лезут, — уже совершенно спокойно пояснил он, — а то ты не знала?

нет, она не знала.

Камилла поднялась, с сожалением посмотрела на платье, которое теперь было грязным. Потом протянула руку Аларику, но он поднялся самостоятельно, при этом глянув на нее с раздражением.

Камилла подняла из грязи свой блокнот с грифелем, вытерла его пальцами, насколько это получалось.

— Э, нет, — простонал маг, — пожалуйста, все вопросы в доме. не сейчас.

…Потом ему было плохо. очень.

Аларик забился к себе на второй этаж, на диван, да так и застыл там — грязный, бледный. он так впивался пальцами в свою многострадальную голову, что, казалось, хочет ее оторвать. И взгляд такой… туманный, полуразумный.

И уже Камилла приносила ему теплый чай с мятой, и не знала, что ещё она может сделать. Подвинула себе стул, села рядом и осторожно гладила Аларика по плечу, слушая, как он бормочет о том, что, если бы у него была айшари, она бы облегчила откат от использования магии. но таковой нет, да и вообще… он привык. Человек — он ко всему привыкает. А Камилле было его жаль до слез, но она не плакала, потом просто взяла его за руку и поразилась тому, какие холодные у него пальцы.

— ничего, — прошептал он, глядя куда-то сквозь нее, — все пройдет. А вам, госпожа, негоже…

она лишь хмурилась и кусала губы.

она теперь единственная из семьи, и дальше придется самой решать, что гоже, а что нет.

но когда прошло несколько часов, и день начал клониться к вечеру, Аларику полегчало.

он сел на диване, несчастный и взъерошенный, настороженно посмотрел на Камиллу, а потом сказал:

— Еще раз увидите подобное, бегите со всех ног. Понятно?

Камилла послушно кивнула.

— Давайте спустимся вниз, — тихо предложил он и добавил, — одежду надо бы привести в порядок…

Камилла лишь пожала плечами. Платье за прошедшие часы успело высохнуть, грязь частично обсыпалась.

она взяла свой блокнот и написала:

«Это всегда так, от вашей магии?»

Аларик передернул плечами.

— Всегда. Это откат, госпожа баронесса.

«А чем может помочь айшари? И что она делает?»

— Это не для ушей юной незамужней баронессы, — обрубил Аларик.

он резко поднялся, выругался сквозь стиснутые зубы, и пошел прочь из комнаты.

Камилла засеменила следом, в душе возмущаясь тому, что он не захотел ей говорить. она. может, и баронесса, но не дура же. И в деревне — о, там много всего можно увидеть. И лошадок на пастбище, и собачек, и даже прислугу, уединившуюся в отдаленных комнатах старого особняка.

В гостиной он указал ей на диван.

— Садитесь. надо бы подкрепиться…

И ушел на кухню, хотя — по-хорошему — Камилла и сама могла бы заварить чай. но — баронесса ведь… он сам втиснул ее в этот глупый шаблон. Зачем? непонятно.

Пока маг возился на кухне, она сидела и думала. В основном, о том, что наконец-то появилось что-то, чем она могла бы отплатить за оказанную помощь. Быть в долгу не хотелось, в конце концов, вся эта история, в которую она попала — дурно пахнет и вообще неясно, чем закончится.

Аларик не обязан рисковать собой просто так.

Камилла раскрыла свой блокнот, записала там одну интересную мысль и подала блокнот Аларику, когда тот вернулся с подносом, на котором возвышалась пирамида на скорую руку сделанных бутербродов с ветчиной.

— Что это? — он даже улыбнулся.

но едва прочитал, улыбаться сразу престал, и как-то особенно зло уставился на Камиллу. Жутковатое зрелище: злой темный маг, белый, как простынь, а глаза — разлитые чернила.

— Послушайте, госпожа баронесса, — едко сказал он, — давайте сделаем вид, что я ничего этого не читал. мне не нужна ваша жалость. А то, что я делаю — я делаю совершенно добровольно, понятно?

Камилла опешила.

А что такого она предложила-то? Всем было бы хорошо. она всего-то предложила стать его айшари в обмен за то, чтобы вывести убийц родителей на чистую воду. Что это он так разозлился?

— ненавижу глупости, — процедил Аларик и почти швырнул ей блокнот обратно, — и не забывайтесь. Вы баронесса, у вас прекрасное, блистательное будущее…

«так меня ведь уже похоронили», — чуть не вырвалось у Камиллы.

Ей стало грустно и больно. ну надо же — а хотела, как лучше. может, и правда, глупость сморозила?

— А если вам так неприятно быть мне должной, то вы всегда сможете расплатиться деньгами, — добавил он грубо, — когда-нибудь…

Камилла покраснела. Глаза защипало, гордость не позволяла плакать, а слезы вот-вот потекут.

но ее спасло только то, что кто-то тяжело забарабанил в дверь. Аларик гневно сверкнул на нее глазами и унесся открывать, а Камилла так и застыла, уронив руки на грязный подол платья.

Верги!

Да с чего он так разозлился?

Хорошее ведь было предложение… ну, может, и наивное — но взаимовыгодное, это точно.

А девичья честь… ну, что ж. Это ведь и не великая плата за то, чтобы наказать убийцу. она вполне была на нее готова…

Помимо воли прислушиваясь, Камилла вдруг поняла, что вот уже несколько секунд Аларик с кем-то беседует. Камилла, стараясь не шуметь, поднялась с дивана и на цыпочках подкралась ближе к дверному проему — хотя бы одним глазком выглянуть, посмотреть, кто там… наверное, грохот от применения магии привлек внимание патрульных?

она осторожно, стараясь оставаться незамеченной, выглянула — и тут же нырнула обратно, с силой зажав ладошкой рот. Увиденное хорошо запомнилось: черная одежда мага, он стоит к ней спиной, бессильно уронив руки вдоль тела. А перед ним, в дверях, два служителя Светлейшего, в светло-серых балахонах. Капюшоны надвинуты так, что и лиц не видно толком.

— Вам лучше следовать за нами, — услышала Камилла, — не заставляйте нас применять силу. Вы ведь знаете, чем это закончится?

ГЛАВА 6. новый слуга Светлейшего

он не понимал, что такого сделал, что за ним явились личные слуги светлого архимага. Может быть, жители Шаташверина испугались грохота? Вряд ли. Во-первых, Светлейший не посылает своих ближайших в ответ на вопли каких-то горожан, во-вторых, от столицы до Шаташверина не меньше дня пути, не успели бы…

А этих, закутанных по самые глаза в светло-серую мешковину, спрашивать бесполезно, ответ один — потом все узнаете.

— Я ничего не нарушал, — твердо сказал Аларик, стараясь смотреть в глаза светлым, — у меня есть все документы… Все оформлено по правилам.

Ему добродушно кивнули.

— нам это известно. Собирайтесь, дорога неблизкая.

И Аларик окончательно понял, что спорить с ними бесполезно. И в драку лезть — ещё более бесполезно, с его-то сдерживающей печатью. Поэтому, мысленно махнув рукой, и чувствуя себя так, как может чувствовать себя стоящий на краю обрыва слепой, он процедил:

— Мне нужно несколько минут. Извольте подождать за дверью.

Светлые снова дружно, совершенно синхронно кивнули и, пятясь, спустились с крыльца на землю. Аларик плотно закрыл дверь, повернулся — и встретился взглядом с юной баронессой, которая — подумать только! — чуть ранее предложила ему себя в обмен на месть.

Девушка медленно вышла в коридор, перепуганная, словно мышонок. И при этом сама как будто светилась: белые волосы, заплетенные в толстую косу отливали жемчужным сиянием, и бледное личико с тонкими чертами, и эти ее странные, чересчур светлые глаза в неожиданно темных ресницах… Аларик невольно сглотнул. И так она на него смотрела… Что сердце подпрыгнуло и понеслось вскачь. так смотрела, что Аларику на несколько мгновений показалось, что им не нужны слова, потому что близки души.

А потом он тряхнул головой, отгоняя наваждение, и едва не рассмеялся в голос. ну не дурак ли? она — баронесса. А ты кто? Правильно, ты — темный маг, изгой в этом мире победившего Света… оцепенение не продлилось и минуты, Аларик решительно шагнул к ней, к этой жемчужинке, ожидая, что она попятится, испугается… но нет. Камилла Велье позволила ему подойти почти вплотную, и все также продолжала заглядывать в глаза, не понимая, что не нужно смотреть так, не осознавая, что своим наивным предложением ударила в какое-то особенно болезненное место, о существовании которого сам Аларик и не подозревал.

— мне надо уехать, — тихо сказал он. Получилось хрипло, каждое слово царапало гортань.

И снова этот ее взгляд… Когда кажется, что знали друг друга сто лет, что то немногое тепло, которое удалось сохранить — их общее…

— Завтра придет Годива, — через силу продолжил Аларик, — пойдем, покажу тебе, где деньги лежат. никому не показывай это место, хорошо? И затаись, никуда не выходи… Я надеюсь, что мне позволят вернуться, потому что я не сделал ничего такого, что нарушило бы правила.

Камилла продолжала завороженно смотреть на него.

«Боже, девочка, не нужно смотреть на меня так. Пожалуйста, не надо, потому что ложные надежды — это так плохо… просто отвратительно».

— Идем, — он разозлился на себя, — меня ждут.

И, обогнув Камиллу, быстро прошел к лестнице, что вела наверх, в мансарду. она посеменила следом, ступая мягко, неслышно, словно кошечка. Будет очень хорошо, если ей и вправду удастся затаиться здесь… хотя бы на некоторое время.

Аларик выдвинул ящик письменного стола, кивнул на бархатный мешочек с завязками.

— Вот. Будет даже лучше, если ты и его припрячешь… — поморщился и добавил, — не нужно слишком уж доверять Годиве. Может быть, она и неплоха, но мы ее слишком мало знаем. И понятия не имеем, что там у нее на уме.

Камилла молча кивнула. И вдруг ее губы задрожали, а по щеке вниз скользнула слезинка. Аларик покачал головой — только женских истерик сейчас и не хватало. они вечно приключаются в самый неподходящий момент.

— не надо, госпожа баронесса. Я вернусь. А ваша задача — продержаться здесь до моего возвращения. И помните, что вас уже похоронили двое: ваш дядюшка и будущий король.

И, повинуясь внезапному и совершенно глупому порыву, он подхватил ее тонкое запястье, поднес к губам. Кожа — чистый шелк. ну, бывает же такое…

Еще через несколько минут Аларик стоял на крыльце и смотрел на чистое мартовское небо — поверх голов светлых, поверх высокого забора. Последнее, что он сделал — это загнал Енма внутрь дома, в прихожую, потому что в марте погода изменчива, и за время отсутствия может пойти дождь. Аларик плотно прикрыл за големом дверь и кивнул двум безликим светло-серым фигурам.

— Я готов.

Собственно, он и вещей с собой не брал, только документы и немного денег. Потому что, если его бросят в темницы Светлейшего, никакие вещи уже не понадобятся.

* * *

надо сказать, Аларик никогда раньше не бывал в столице. Замок ковена Ворона — да и вообще, все оставшиеся ковены темных магов — как будто жались по дальним углам королевства, подальше и от короля, и от Светлейшего. Поэтому, пока карета тряслась по булыжной мостовой, Аларик не без интереса выглядывал в окно — хвала Господу, не зарешеченное. Его вообще везли не так, как узника, а как дорогого гостя: обращались вежливо, предложили и вина, и еды. В карете нашлась целая корзина вкусностей. наверное, поэтому Аларик к концу дня расслабился и с любопытством рассматривал столичные улицы, по которым ехали.

там было неплохо, в вечерней столице: всюду горели фонари, деревья острижены в форме аккуратных шаров или пирамидок. В витринах магазинчиков тоже был свет, и сами витрины оказались украшены просто на диво: там вазы с конфетами виднелись, и манекены, разряженные в пух и прах, и статуэтки, и еще много чего. По тротуарам прогуливались хорошо одетые горожане, и вообще, удивительно чисто здесь было — даже странно подумать, что в дне езды Шаташверин, где грязи по колено.

Потом карета миновала дворцовую площадь, за которой белоснежным великолепием застыло жилище монархов, свернула к главному храму — высоченному, из светло-серого камня, и так покрытому резьбой, что, не было ни клочка ровной стены. Аларик ожидал, что карета остановится, но нет. Поехали дальше, теперь уже прочь от центра, сплошь по богатым кварталам, где по обе стороны — дома о трех этажах, такие же белые, как и дворец, и в искусной лепнине. И все это подсвечено фонарями, и потому кажется, что в густых сумерках все позолочено…

— Куда мы едем? — все же спросил он, но в ответ получил загадочные ухмылки.

Аларик вновь задумался о том, что, возможно, зря он не сопротивляется этим Светлым. Мог бы никуда не ехать и сбежать. С другой стороны, если бы его везли как узника, то не угощали бы нежнейшей ветчиной, дорогим желтым сыром и маринованными грибочками.

Ехали они недолго. Карета остановилась у одного из этих золоченых домов за ажурной кованой оградой.

— Выходим, — с усмешкой бросил светлый.

Аларик сообразил, куда его привезли, когда ноги коснулись мостовой. обжигающей болью прошибло так, что он охнул: то была охранная светлая магия, дарованная самим господом. Горячая волна прокатилась по позвоночнику, однако, тут же угасла, затаилась где-то под затылком. тяжело дыша, Аларик осознал, что его поддерживают под локти сопровождающие.

— Сейчас пройдет, — сказали ему, — резиденция его Светлейшества, ничего не поделаешь.

Печать Сдерживания нестерпимо заныла под рукавом, как будто напоминая, кто здесь хозяин. Аларик постоял-постоял, и покорно заковылял к калитке. Его все так же поддерживали. И золотые огни фонарей размазывались перед внезапно заслезившимися глазами.

Потом был великолепный холл, отделанный белым мрамором, с кроваво-красными коврами, подъем по широкой лестнице с резными балясинами и, наконец, Аларик остановился перед закрытыми дверями. К этому моменту его тошнило, перед глазами прыгали серые круги, а спину ломило так, что впору выть. ничего не прошло, хоть и обещали.

один из сопровождающих осторожно постучал в дверь, Аларик услышал «входите».

И, наконец, его ввели в просторный и хорошо освещенный кабинет, с книжными стеллажами по периметру и большим письменным столом в центре.

там, положив крупные руки поверх бумаг, сидел незнакомый Аларику мужчина, темноволосый и темноглазый, со щегольской фигурной бородкой.

Впрочем, отчего же — незнакомый?

очевидно, что это и был сам Светлейший, архимаг королевства, чья Сила — от Господа, а не непонятно от чего…

Аларик встретился с ним взглядом.

Светлейший усмехнулся, махнул рукой сопровождающим, и Аларику тут же подставили стул, на который он поспешно опустился — ноги не держали. В ушах зашумело, но сквозь этот шум Аларик услышал: «потерпите, сейчас все пройдет».

И словно кто-то пальцами щелкул — раз! — и все ушло. Боль, тошнота… все.

Аларик посмотрел на архимага королевства, а тот утвердительно кивнул.

— Пока вы сидите на этом стуле, все будет хорошо. Я убрал силу в этом месте. Я понимаю, насколько она вам неприятна.

Аларик помолчал, рассматривая архимага.

Почему-то раньше он всегда представлял Светлейшего этаким сухоньким старичком, в белоснежных одеждах и обязательно босым, с длинной тоненькой бородой. Вид крепкого и нестарого мужчины напротив удивлял и даже немного смущал. Впрочем, какая разница, как выглядит архимаг? Важно то, что ему нужно.

— Зачем я здесь? — напрямую спросил Аларик, — я ничего не нарушил. Документы в полном порядке. В конце концов, это ваш орден инициировал мое прибытие в Шаташверин.

— Все верно, — архимаг кивнул, — и именно поэтому вы здесь. Потому что оказались единственным порождением тьмы… простите, темным магом, оказавшимся рядом со столицей. Все прочие прячутся по норам и находятся далеко. А дело не терпит отлагательств.

— Верги? — Аларик понимающе усмехнулся.

Это ведь так удобно, загнать всех темных в ковены, и выдергивать их, когда это необходимо, как морковки из земли.

— не совсем, — ответил Светлейший и поднялся из-за стола.

одет он был в синий бархатный камзол, расшитый серебром, и такие же бархатные штаны. И, надо признать, Светлейший имел плечи и руки настолько мощные, что мог и быка завалить одним ударом.

— тогда… я не понимаю.

— А я вам сейчас объясню, господин Фейр, — спокойно сказал архимаг.

он прошелся по кабинету, остановился у книжного стеллажа.

— Вы наверняка слышали, что наш король скоропостижно скончался?

Аларик кивнул.

— Скоро должна состояться коронация его высочества Эдвина Лоджерина, хотя пока что обстановка не способствует, — голос Светлейшего звучал спокойно, размеренно, как перестукивание хорошо отлаженного механизма, который, впрочем, может и перемолоть.

— Да здравствует король, — пробормотал Аларик, попросту не понимая, что принято говорить в таких случаях.

— Безусловно, — Светлейший с пониманием кивнул, — меня, как главу Светлого ордена, на который возложена честь вести людей к свету господнему, несколько обеспокоило, как именно скончался монарх. Слишком внезапно. мне известно, что у него не было никаких заболеваний, которые могли бы привести к таким обширным горловым кровотечениям. Да что там, кровь даже из глаз текла. Мне видится в этом рука одного из ваших коллег, господин Фейр.

Аларик подумал немного, потом сказал:

— Это невозможно. мои коллеги, те, кто способен на подобное, ваше Светлейшество, все до одного опечатаны. Все они обучались в ковенах, а путь в ковен, как всем известно, лежит через печать Сдерживания, которую ставят ваши люди.

— Значит, кого-то упустили, — архимаг хмыкнул, — и, значит, этот кто-то был заинтересован в смерти короля. особенно, если учитывать, что герцог Велье точит зубы на трон, а Эдвин Лоджерин не собирался этот трон из рук выпускать. Возможно, опасность угрожает и принцу Эдвину. А, возможно, и нет.

«И оба они торопливо похоронили Камиллу», — подумал Аларик.

— но меня, как вы понимаете, волнуют не столько персоны и опасность, которой они могут подвергаться или нет. меня волнует то, что где-то крутится темный маг, в котором тьма может обрести полную силу.

Получалось… интересно. И не слишком-то хорошо.

Выходит, Архимага люди не слишком-то интересовали. он сосредоточился на борьбе с самой тьмой — хотя как можно бороться с совершенно бестелесной сущностью, заполнившей иной план бытия?

— Что вы от меня хотите? — спросил Аларик.

— Следы тьмы держатся несколько дней. Я хочу, чтобы вы нашли этого темного мага, который в свое время по стечению обстоятельств от нас ускользнул.

— А что мешает вашим людям проверить всех, кто живет во дворце?

Архимаг усмехнулся и покачал головой.

— мы обнаруживаем дар у детей, не достигших созревания, господин Фейр. Взрослый человек может слишком умело прятать тьму. Дети этого ещё не могут, а взрослый маг — очень даже. Вы же, как темный маг, попросту чувствуете своих… хм, коллег. можете найти по оставленному следу.

Аларик молчал, раздумывая.

— но тогда… почему же, ваше Светлейшество, не накрыть дворец этой вашей… Светлой магией? мне почти невозможно здесь находиться. Думаю, что тот неведомый темный маг тоже быстро бы открылся.

— Вы смеетесь? обычные люди тоже не могут находиться под постоянным действием Света, — пророкотал архимаг, — излишек Света так же убийственен для них, как и излишек тьмы. но мы знаем границы и никогда — слышите? — никогда не используем свет во вред.

«так мы тоже никогда тьму не использовали, а вы нас сковали и держите за скот», — едва не огрызнулся Аларик, но вовремя прикусил язык.

Жизнь — это не про справедливость.

Жизнь — это то, как сложилось за столетия, и не ему, наверное, судить, что верно, а что — не очень.

но то, что ему предложили…

Понятное дело, что это то самое предложение, от которого он попросту не может отказаться. но как же тогда… назначение в Шаташверин? И как же Камилла? Что с ней делать?

Чисто теоретически… он мог бы в самом деле объявить ее своей айшари. Фиктивно, на бумаге. И тогда никто бы не задавал вопросов, что это за девушка с ним. однако, учитывая обстоятельства, совершенно не хотелось, чтобы ее кто-нибудь узнал в столице, особенно из тех, кто были заинтересованы в ее смерти.

он посмотрел на архимага — тот выглядел как матерый волк перед прыжком на жертву. И Аларик устало подумал, что, если что пойдет не так, этот маг попросту раздавит его всей тяжестью своего светлого дара. Просто как молотом по наковальне.

— нам следует разыскать темного мага, — повторил Светлейший, — понимаете ли, ничем не сдерживаемый темный маг способен на такие подвиги, что мало не покажется никому.

«Равно как и светлый маг, вроде вас, ваше светлейшество», — подумал Аларик и промолчал.

— так что, вы согласны? — в голосе архимага Аларику чудилась неприкрытая насмешка.

— А разве я могу отказаться? — отозвался он.

— И снова вы правы. не можете.

— А как же Шаташверин? Как же верги? они появлялись там уже дважды.

— мы пошлем запрос в любой ковен, и туда пришлют следующего темного.

— У меня остались кое-какие вещи, которые я должен забрать. И мой голем.

Архимаг досадливо поморщился.

— Вас сегодня же повезут обратно, но завтра к вечеру вы должны быть здесь. Я выделю вам квартиру неподалеку от королевского дворца, выдам все необходимые документы, допускающие вас внутрь. Видите, я иду на уступки? И все ради нашего, хм, плодотворного сотрудничества.

— Вижу, — Аларик вздохнул, — хорошо, ваше светлейшество.

— Значит, вы приложите все возможные силы, чтобы найти нашего темного мага?

— Если только этот темный маг существует, — ответил Аларик.

— Что-то подсказывает мне, что я не ошибаюсь в своих подозрениях, и он действительно… не просто существует, но и копит силы, — тихо ответил архимаг. Помолчал, сложив руки на груди, — идите, господин Фейр. мои люди будут вас сопровождать. А мне следует помолиться тому, кто даровал мне Свет.

Аларик поднялся и подумал с тоской, что снова придется идти сквозь дом, преодолевая боль в спине и тошноту.

Светлейший окликнул его уже на пороге комнаты:

— Я надеюсь, вы умеете молчать, господин Фейр.

Аларик кивнул. Более всего ему хотелось выйти на улицу, подальше от источника этой давящей, жуткой и не ведающей никакой жалости силы.

…Потом он долго пытался отдышаться в карете, которая покатилась прочь — теперь из города, обратно в Шаташверин.

откинувшись на кожаные подушки дивана, Аларик снова пытался думать о том, что же теперь делать с Камиллой. ну не оставлять же ее совершенно одну, в самом деле? А вдруг в скором времени тот дом отдадут другому темному магу? Что тогда?

Все шло к тому, что юную баронессу придется взять с собой, в столицу. но в качестве кого?

* * *

К рассвету они вернулись к Шаташверин. ночью здесь прошел легкий весенний дождик, под колесами весело хлюпала грязь. Аларик даже мысленно похвалил себя за предусмотрительность — и как это он догадался спрятать Енма в доме? Иначе пришлось бы собирать в кучу липкие комья, и снова выстраивать поддерживающий контур.

Щурясь, он смотрел на туман, на серые дома. Верные слуги архимага безмолвно сидели напротив и временами подремывали, клевали носами. Было сыро и зябко, ноги стыли. Аларик помечтывал о том, чтобы выпить горячего чаю, а ещё лучше — кружечку глинтвейна. И как было бы здорово, если бы к его приезду Годива сварила цыпленка! нет, голодным он не был, но хотелось погреться. но Годива вряд ли появится такую рань, а госпожа баронесса… она ведь тоже не знает, к какому времени его ждать, да и ждать ли вообще.

Карета тем временем катилась сквозь Шаташверин, на его окраину, где протекает Свуфтица, и где стоит отданный темному магу в пользование пустой дом. Аларик поймал себя на том, что ему хочется увидеть Камиллу. непонятно зачем и почему — но хочется. Как он не отнекивался, все-таки пробежали между ними те мгновения, когда человек кажется неизмеримо близким… Боже мой, какие глупости! И снова и снова он вспоминал, как она на него смотрела. так не смотрят на подчиненных. но кто знает, что у нее на уме, у этой девочки с жемчужными локонами?

он хмыкнул. И решил больше ни о чем таком не думать, ибо ни к чему хорошему такие мысли не приведут.

Когда карета наконец остановилась у калитки, Аларик спрыгнул на размякшую землю, потирая затекшую спину и одновременно ежась от сырости, которая поутру казалась особенно пронзительной и мерзкой. Стояла ватная тишина, сумерки поблекли, уступая место рассвету.

— Собирайтесь, господин Фейр, — сказал ему светлый, — мы пока лошадей поменяем. надеюсь, сбежать не попытаетесь?

— Зачем мне бежать? — он пожал плечами.

— Совершенно верно. не только незачем, но даже опасно. Вы же понимаете, да?

Аларик лишь фыркнул и побрел к калитке, на ходу разминая гудящую от долгой неподвижности поясницу. он проскользнул во двор — калитку ведь никто не починил, и она не закрывалась — и прошагал к высокому крыльцу. не хотелось стучать или поднимать шум, поэтому он выпустил тоненький усик своей тьмы, приподнял щеколду по ту сторону двери и вошел.

В доме тоже было тихо и темно. Рядом со стеной замер Енм — неподвижный и послушный. Собственно, ему даже дышать было не нужно, и потому голем просто стоял так, как и подобает глиняному созданию, замкнутому магическими контурами.

«А Камилла?» — мелькнула мысль.

наверное, спит. Что ещё ей делать в такую рань?

Аларик потер озябшие пальцы, подумал о том, что он мог бы для начала пойти на кухню и поставить кипятиться чайник, а потом уже будить спящую красавицу. И он, стараясь не шуметь, действительно пошел — но ровно в тот миг, когда занес ногу над порогом кухни, что-то темное метнулось на него. Взгляд выхватил блеск ножа, и дальше…

Аларика хорошо тренировали в ковене. Уже через мгновение напавший отлетел к стене, словно былинка, предплечье Аларика прижало шею незваного гостя, а свободной рукой он перехватил руку с зажатым ножом, только и успел подумать — тонкая какая-то рука, жалкая… И ровно тотчас на него уставились светлые глаза, с темными ободками вокруг радужки.

— Вы! — Аларик уставился на ее бледное личико, запрокинутое, скривившееся от испуга. И уже потом осознал, что он придавил ее тонкую шею, и вообще прижал к стене, и по — прежнему сжимает хрупкое запястье…

нож с глухим стуком упал на пол.

— Какого верга? — Аларик поспешно шагнул назад, разжимая пальцы, отпуская ее руку.

Камилла вздернула подбородок. А потом хрипло разрыдалась и, оттолкнув, выбежала прочь. В свою спальню. оставив на пальцах ощущение своей теплой и шелковистой кожи. мимолетное чувство восторга, как будто подержал на ладони птичку…

— ну какого ж верга, — простонал Аларик.

тут в любую минуту могут заявиться светлые, а она, понимаешь ли, сперва кидается с ножом, а потом рыдает.

— от баб одни проблемы, — выдохнул он и пошел за Камиллой.

Утешать.

Далеко она не убежала — взлетела наверх, в его мансарду, забралась на его диван и свернулась клубочком. Коса растрепалась, рассыпалась локонами по узким вздрагивающим плечикам, и так хотелось ее обнять… Аларик мысленно надавал себе по рукам.

— Госпожа баронесса, — сказал решительно, — может быть, объяснитесь? Зачем вы бросаетесь на меня с ножом? А я ведь и шею мог вам свернуть, хорошо, что перед этим решил рассмотреть.

она, всхлипывая, подняла голову и окинула его до смешного суровым взглядом.

— ну, хорошо. Вот вам лист бумаги, — он действительно взял таковой со стола, — вот вам грифель… может быть, изволите написать? А мне тем временем тоже кое-что нужно сделать…

И он невольно вздохнул.

можно, конечно, переодеть ее парнем. можно остричь. И уже в таком виде взять с собой. но обязательно возникнут вопросы — что за мальчик. Родственник? Всем известно, что темные маги забывают свою семью. Друг? Странная какая-то дружба.

Похоже, что для Аларика остался только один выход. не самый лучший, конечно, но — все бы поверили, и никто бы не задал вопросов.

Когда он передавал Камилле грифель, случайно задел ее пальцы — они показались горячими, как кипяток. Аларик вспомнил, что хотел закипятить воды, но какая уже вода… он поймал ее сердитый взгляд, а сам подумал и о том, что, когда все устаканится, нужно будет избавиться от госпожи баронессы при первом удобном случае, потому что уже сил нет смотреть, как она плачет.

она же, всхлипывая и вытирая нос рукавом, принялась что-то царапать на бумаге. Аларик сел за стол, обмакнул перышко в чернила и начал тоже царапать… то, что было нужно.

Потом, спустя некоторое время, улыбнулся девушке и протянул ей свой лист.

— Поменяемся?

она протянула исписанный каракульками лист, Аларик протянул ей свой, понимая, что за такое можно и по физиономии схлопотать. Правда, она ведь сама предлагала? но когда сама — это одно, а когда вот так, официально — совсем другое. может быть, даже унизительно.

но заставил себя читать объяснение Камиллы.

Все оказалось просто: ей не спалось, она поднялась с постели до рассвета и решила пойти и выпить горячего чаю с вареньем. А потом услышала, что кто-то ходит по дому, ну и…

Аларик поднял глаза на баронессу — она тоже ознакомилась с содержимым листа, им записанным, и теперь хмурилась и кусала губы. она даже глаз не поднимала, и договор, написанный Алариком, дрожал в ее тонких пальцах.

— мне придется ехать в столицу, по воле Светлейшего, — он пустился в объяснения, — я не могу вас бросить здесь одну, и не могу… вернее, могу, конечно, но это будет неправильно — отдать людям, которые так поспешно объявили вас погибшей. Полагаю, нам нужно еще выждать… тот, кто отдал приказ убить ваших родителей, никуда от нас не денется. ну вот. Я сперва думал переодеть вас мальчиком, но так вопросов возникнет еще больше, потому как темные маги не имеют родни, и не таскают за собой учеников. Поэтому — да, госпожа баронесса, вы подпишете это соглашение… не нужно на меня так смотреть, это будет фиктивное соглашение, в отличие от того, что вы мне изволили предлагать. И пока соглашение в силе, никто не посмеет вас и пальцем тронуть. Это то немногое, что оставили для темных магов: шанс облегчить себе жизнь за счет какой-нибудь добросердечной особы. Это право оставил за нами Светлейший, так что никто не будет задавать вопросов, и никто не посмеет вас забрать.

она смотрела серьезно, так, что, казалось, взгляд пронзает до сердца. Потом кивнула, поднялась с дивана и положила договор на стол. Взяла свой лист, что-то там дописала и протянула его Аларику. Ее губы дрожали, и взгляд она старательно отводила.

«Почему ты делаешь все это для меня?»

он глянул на нее исподлобья. ох, госпожа баронесса… что тут скажешь?

— так правильно.

И улыбнулся, растянул губы в улыбке. А на самом деле хотелось сказать совсем иное — о том, что ему нравится смотреть на ее точеный профиль, нравится прикасаться к тяжелым шелковистым локонам цвета жемчуга. нравится, провались все к вергам, когда она просто рядом. И вот это-то «рядом» хотелось немного продлить, невзирая на то, что потом будет очень больно расставаться. Да, похоже, он делал одну ошибку за другой. Его просто затягивало в сладкую трясину, из которой так сложно выбираться…

но ведь — не бросать же девчонку?

Пока она с ним, то в относительной безопасности. А ежели одна будет… кто знает, чем все закончится?

* * *

Поездка прошла гладко. на немой вопрос светлого Аларик сунул тому под нос только что подписанный договор. Его провожатые молча покивали — возразить было нечего, и он отвел Камиллу, закутанную с головы до ног в плащ, в карету. Енм, повинуясь мысленному приказу, величаво спустился по ступеням и пристроился за каретой.

А потом Аларик, измотанный ночным путешествием, попросту заснул. несколько раз просыпался, убеждался, что все в порядке, и что тоненькая фигурка сидит рядом и кутается в плащ, что карета мирно покачивается, подпрыгивает на ухабах, а монахи, сидя напротив, играют в кости — и снова проваливался в сон.

он окончательно проснулся, когда начало вечереть, а далеко впереди, в сумерках, забрезжили огоньки столицы — дорога как раз огибала прогалину, и в окно со стороны Камиллы стало видно город, который, казался укутанным в золотистый кокон света, и даже на темном небе, полном хмурых туч, прямо над городом образовалось светлое пятно. Камилла смотрела-смотрела, а потом обернулась порывисто — в глазах блестели слезы.

— Что? — испугался Аларик, — что случилось?

но она махнула неопределенно рукой, а потом схватила свой блокнотик и начала торопливо в нем что-то писать. Затем протянула Аларику — и он, щурясь, смог прочесть в потемках:

«Я никогда не видела такой красоты. мы не выезжали за пределы поместья».

Аларик невольно вздохнул.

А он — выезжал. Уж наездился и напутешествовался так, что хватило бы на всю оставшуюся жизнь, и ей-богу, рад был бы осесть где-нибудь, и просто — как это называют? — жить в свое удовольствие.

но все это было невозможным. Ковен просто так не отпустит, да и Светлейший не дозволяет темным жить вне ковена. оставалось путешествовать и наслаждаться видами.

но столица, светящаяся тысячами огоньков в сумерках, и вправду казалась прекрасной, словно юная невеста в убранстве. И потому Аларик улыбнулся Камилле.

— Когда въедем, будет ещё красивее. А вон там, видишь? Шпиль, который возвышается над городом? Это главный храм…

Камилла вновь что-то застрочила в блокноте.

«Я смогу там побывать?»

— Конечно, — Аларик пожал плечами, — почему нет? Я тебя туда отведу. Правда, сам никогда не был, но наверняка там тоже будет красиво…

«Я хочу помолиться за души родителей».

И ожидаемо всхлипнула.

А вот плакать в присутствии светлых — не стоит. мало ли, что они могут заподозрить? ну, например, что темный маг принудил женщину, кто ж добровольно подпишет договор? но если уж плакать, то…

Аларик собственническим жестом обнял Камиллу за плечи и привлек к себе. она уткнулась носом ему в рубашку, плечи дрожали под рукой. А еще Аларик чувствовал, как тяжело и рвано дышит Камилла, с трудом сдерживая слезы, и он сквозь ткань ощущал ее горячее дыхание — где-то рядом с сердцем.

«Все это неправильно», — мрачно подумал он.

неправильно то, что он обнимает баронессу, которая никогда не будет с ним. Да и вообще, неправильно то, что сама баронесса стискивает до хруста зубы, чтобы не реветь в голос, потому что кто-то приказал вырезать всю их семью.

«ничего, как-нибудь переживем все это».

Карета въехала в город, и Камилла, отстранившись, снова уставилась в окно. Снова они ехали по нарядным улицам, меж витрин магазинчиков, повторяя тот путь, который Аларик уже проделывал. А потом карета остановилась.

— Приехали, — добродушно сказал один из светлых, — извольте, господин маг…

Аларик подхватил дорожную сумку и выбрался на мостовую. Подал руку Камилле, быстро окинул взглядом местность: двухэтажный дом за высокой ажурной оградой, внутри — высокие пирамиды из плетущихся роз, калитка распахнута, на улице — никого, лишь фонари вырисовывают на темном полотнище золотые круги. И Енм, послушно стоящий за каретой.

Аларик еще раз посмотрел на дом, потом покосился на стоящую рядом Камиллу. она так старательно куталась в плащ, так глубоко накинула капюшон, что только глаза обозначались бликами.

«ну и правильно. незачем им ее видеть».

— Ключи, — к нему подошел один из сопровождающих, — калитка тоже запирается. Поутру вам доставят документы, чтобы пройти во дворец. И утром же придут горничная и повариха. А пока… отдыхайте, господин маг.

И ухмыльнулся, глядя на Камиллу.

Аларик подумал о том, что он был прав, предлагая девушке подписать договор — ни у кого и в самом деле не возникло вопросов.

Потом светлые убрались восвояси. Аларик дождался, пока карета не растворится в темноте, словно кусок сахара в чае, и сказал:

— ну что, пойдем?

Камилла молча кивнула и неслышно двинулась следом. она вообще ходила неслышно, как будто из боязни чем-то помешать.

Квартира, которую им выдал в пользование Светлейший, оказалась просторной, о двух спальнях — кстати, на разных этажах, чему Аларик даже обрадовался. на первом этаже разместились маленькая гостиная с пухлым полосатым диваном и парой кресел, огромная кухня с батареями кастрюль и сковородок и уборная. на втором — ещё одна спальня и большая удобная ванная. По стенам были развешаны зачарованные светлой магией кристаллы, и они же мягко светились, позволяя осмотреться.

— ну, что ж, — пробормотал Аларик, — мне кажется, тебе будет удобнее на втором этаже?

И опомнился. Почему — «тебе»? она все же баронесса, а светлых рядом нет.

Камилла, откинув капюшон, вертела головой как воробей. Рассеянно кивнула на вопрос.

— наверное, вы хотите новую одежду? — спросил он, толком не зная, о чем говорить.

Камилла как-то особенно пристально уставилась на него, пожалуй, даже сердито. И схватилась за свой блокнот. Через несколько минут Аларик прочел:

«не нужно меня величать баронессой».

— но это так и есть…

она замотала головой, снова принялась писать.

«мне не нравится. называй меня просто Камиллой, так будет лучше».

Аларик пожал плечами.

— Как скажете… как скажешь.

он все же завел Енма в прихожую, поставил в угол — а ну как дождь? А потом они пошли на кухню. Есть Аларику не хотелось, а вот жажда мучила. И он, усадив свою баронессу на табурет, набрал в начищенный до блеска чайник воды — которая, кстати, подавалась в квартиру по тонким латунным трубам, запалил хворост в печи, а когда разгорелось, то подбросил туда и поленьев из сложенной рядом же небольшой поленницы. Когда вода закипела, он достал из сумки мешочек с сушеными травами, бросил пригоршню в кипяток. По кухне поплыли ароматы мелиссы и ромашки.

Камилла тем временем окончательно выбралась из объятий плаща, она сидела рядом с печью, и даже немного зарумянилась. Все же было что-то нечеловеческое в ее красоте, и сидела она с пугающей неподвижностью, устремив взгляд в огонь.

Аларик разыскал две больших чашки, немного подождал, пока травяной отвар настоится, а затем налил — себе и девушке.

— Еды, к сожалению, нет, — он развел руками.

Камилла перевела на него задумчивый взгляд и вдруг улыбнулась — робко так, очаровательно. И лицо ее мгновенно преобразилось, сбросило сковавшую его маску неподвижности, засияло.

Потом она величественно, неторопливо написала:

«ничего страшного. Я не голодна. Светлые братья меня кормили весь день, пока ты спал».

«Кормили они ее, — пронеслась едкая мысль, — а я мог проспать что угодно».

но вслух, конечно же, он сказал:

— Вот и замечательно.

они молча сидели на кухне и пили пахнущий мелиссой отвар. Аларик подбрасывал в печь дров, подумав, что хоть здесь и не холодно, но на ночь протопить не мешало бы. Камилла грела тонкие пальцы о бока чашки, смотрела в огонь, но временами Аларик ловил на себе ее взгляды.

Взгляды… Ему было тепло от них. И одновременно противно от самого себя, потому что, конечно же, все эти сантименты были совершенно излишни.

И, верно, именно поэтому ему долго не спалось. не зная, чем себя занять, он долго крутился на смятой постели, а потом все же поднялся, вышел в прихожую: Енм неподвижно стоял с углу.

однако, места он занимал прилично, и Аларику пришла в голову мысль, что голема нужно куда-то припрятать. одного брошенного торопливо заклинания хватило, чтобы найти в кладовой спуск в погреб — и вот было как раз то, что нужно. Прохладно и влажно. И вряд ли кто в ближайшее время туда полезет.

* * *

Поутру его разбудил дребезжащий звук дверного колокольчика. Аларик прищурился на окно — там едва брезжил рассвет. А колокольчик продолжал надсадно звенеть, намекая на важность визитера.

Пришлось выбираться из-под одеяла, торопиться к двери, шлепая босыми ногами по холодному полу. он увидел, что на самом верху лестницы появилась Камилла, заспанная, растрепанная — и махнул ей рукой, мол, не высовывайся. А на пороге снова стояли два светлых, с застывшими доброжелательными улыбками и ледком в одинаковых голубых глазах. В их планы не входило тратить время на темного мага, поэтому Аларику сунули несколько бумаг с размашистым росчерком Светлейшего. Вот это — пропуск во дворец, вот это — объяснение капитану королевской охраны, ну а это — дозволение беспрепятственного перемещения по городу, так, на всякий случай.

Всучив ему все это, верные слуги Светлейшего развернулись и зашагали прочь. Аларик несколько минут смотрел им вслед — казалось, что даже двигаются они синхронно.

Потом он вернулся в квартиру, запер дверь. на него с верхних ступеней лестницы тревожно взирала Камилла, которая уже успела одеть свое серое платьице и кое-как собрать волосы. Аларик улыбнулся ей.

— ну что ж… похоже, мне пора собираться на службу. А ты можешь еще немного поспать.

Камилла упрямо замотала головой. несколько мгновений — и она уже рядом, схватила за руку и потянула в кухню. А там, в своем блокнотике, принялась что-то царапать.

«Это опасно?» — прочел Аларик.

— Я не знаю, — честно ответил он, — вообще-то, лезть в королевский дворец никогда не было делом безопасным.

Глаза Камиллы широко распахнулись.

«Во дворец? но что ты там будешь делать?»

Аларик на миг задумался — а нужно ли девушке вообще знать, чем он там будет занят, но затем решил, что так будет честнее.

он уселся на табурет, указал Камилле на другой.

— Видишь ли, — сказал негромко, все ещё глядя в ее глаза и, к невольной радости, читая там обеспокоенность, — видишь ли, Светлейший считает, что во дворце завелся темный маг, без сдерживающего заклинания, который убил старого короля. И мне придется его найти.

Камилла снова взяла грифель, и Аларик прочел:

«Значит, этот темный маг может угрожать и принцу Эдвину?»

«Беспокоится», — решил он. И почему-то думать так было неприятно.

— Возможно, это угроза, — спокойно ответил он, — а, возможно, и не угроза. В том случае, если старого короля убили по приказу принца Эдвина.

Камилла всплеснула тонкими руками, что должно было означать — да что ж творится-то?

А потом она написала: пожалуйста, будь осторожен. Я не хочу, чтобы тебя убили.

— ну, спасибо, — Аларик даже смутился от такого чистосердечного беспокойства о собственной персоне, и это было вергово приятно — когда кто-то думает о твоей безопасности.

он помолчал, затем сказал:

— Думаю, будет лучше сходить во дворец прямо с утра. Я сегодня постараюсь вернуться побыстрее, а потом мы сходим куда-нибудь… я куплю тебе новое платье. Хочешь новое платье?

Камилла посмотрела на него чистыми, словно льдинки на солнце, глазами, покачала головой и удрученно всплеснула руками. Затем написала:

«Разве я могу думать о платье?»

— А мне кажется, что это не самые плохие мысли, — беспечно отозвался Аларик, — к тому же, нам обещали кухарку и горничную, думаю, очень скоро и они явятся. ты уж встреть их и покажи, где кухня.

на том они и расстались. Выходя на улицу, Аларик подумал и о том, что это даже хорошо, что Камилла сейчас не может говорить: значит, не скажет лишнего.

… Примерно через час, расспросив местных, он добрался до дворца. Предъявил на входе все надлежащие документы, показал шрам на руке, по привычке прощупал наложенные заклинания от вергов — а они тут имелись, в большом количестве и весьма сильные, и побрел по отсыпанной светлым гравием дорожке.

Перед дворцом располагалась небольшая площадь, а дальше, ближе к зданию, уже зеленели клумбы — идеальные, геометрически правильные. ну, и траурные ленты повсюду: король умер. И флаг приспущен в знак скорби.

Светлейший очертил задачу предельно ясно: найти во дворце следы тьмы, а ещё лучше — самого темного мага. Аларик шел вперед, и чем ближе подходил к парадным дверям, тем сильнее крепла уверенность, что все это здесь наличествовало. И темная магия, и темный маг. Это нельзя было объяснить обычному человеку — но, тем не менее, Аларик чувствовал… как искры света блестят на свежевыпавшем снеге, так и здесь местами поблескивал налет темной магии. Крошечные невидимые и неосязаемые кристаллы. Как будто каменный уголь, истертый в порошок — но все равно сверкает на солнце гранями, или как крошка из вулканического стекла…

Вне всяких сомнений, что-то происходило здесь темное. И это что-то вело его, словно след охотничью собаку, прямо во дворец.

… Или все-таки нет?

он остановился, когда до парадного оставалось не больше десяти шагов — и даже было видно, как на темного мага таращатся часовые.

Аларик окинул взглядом фасад здания, это великолепие, украшенное лепниной и резьбой по камню. Дворец, казалось, ничего не весил — словно взбитые яичные белки — столько арок, окон, того и гляди, воспарит над землей. И вместе с тем, глубоко внутри что-то неприятное, трогающее где-то в глубине души, заставляющее морщиться…

Аларик невольно прикрыл глаза — и вдруг увидел.

… Как король, статный, седой, поворачивается к окну, залитому солнечным светом, и как будто кашляет. но вместо кашля из горла, прямо на белый мрамор, выплескивается темная кровь со сгустками.

— нехорошая смерть, — пробормотал Аларик, — смерть от темного воздействия.

Именно потому дворец и выглядел… тревожно. Светлейший не ошибся.

Явных следов тьмы — нет.

И ни один светлый маг не почувствует того тончайшего налета, что здесь остался. А вот темный маг — очень даже.

но переоценивать себя тоже не стоит, потому что темная пыль — это все-таки не след. она не расскажет о том, кто убил короля, и кто здесь темный маг. Увы.

И Аларик не придумал ничего лучше, как пойти в обход дворца. Просто потому, что нужно было что-то делать, а что делать — он пока не знал. Даже если появляется понимание, что где-то рядом угнездилась тьма, это ещё не значит, что есть понимание, где искать ее источник.

Широкая дорожка закончилась, и теперь Аларик брел по довольно узкой, но все еще аккуратной тропе, уводящей в художественно остриженный вечнозеленый кустарник. Аларик не дошел до растительности, остановился — в основном потому, что размышлял о целесообразности своего появления среди кустов, а ещё потому, что услышал конское фырканье и стук копыт: кто-то ехал навстречу как раз по этой же тропе.

Что ж…

Сперва показался великолепный белоснежный конь. А потом Аларик увидел и всадника. Верги! он, конечно, видел изображения Эдвина Лоджерина, но почему-то оказался совершенно не готов встретить его вот так, гарцующим на коне. И что делать? Кланяться? Падать в ноги? ни первого, ни второго не хотелось — Аларик успел пообещать себе, что обязательно разберется, отчего же не испытывает пиетета перед особой королевских кровей. он просто замер на краю тропы, полагая, что все же его не должны затоптать, и во все глаза глядя на приближающегося будущего монарха.

Принц Эдвин… Верги, он был хорош. Даже женщиной не надо быть, чтобы это признать. Широкие плечи, военная выправка. Выразительные глаза, кажущиеся черными, широкие брови, тяжелый подбородок. Камзол роскошный, шитый золотыми и серебряными нитями, и все это блестит на свету. отличный из него выйдет король, представительный. И вместе с тем, с неким злорадством, Аларик отметил про себя, что лицо-то у будущего правителя красивое, и кожа гладкая. но вот не очень-то это лицо умное. Чего-то не хватает…

тем временем принц заметил фигуру в темных одеждах, замершую на краю тропы, и натянул поводья, милостиво не давая своему жеребцу затоптать нахала.

остановился в паре шагов, нахмурил королевские брови.

— Кто такой и что здесь делаешь?

Аларик все-таки обозначил поклон.

— Ваше величество. Я — маг из ковена Ворона, здесь по велению Светлейшего.

— Какого верга? — соболья бровь презрительно изогнулась, и принц легко спешился.

— Какого верга Светлейший сует нос в дела мирские?! — Эдвин подошел совсем близко, почти вплотную, обдал облаком резко пахнущего одеколона.

Принц не боялся.

Впрочем, а чего бояться?

темный маг не может причинить вред людям. Если, конечно, этот маг принадлежит одному из ковенов…

Аларик молча рассматривал Эдвина, не торопясь опускать взгляд. Да-да, красавчик, но, судя по всему, не шибко умный. Самоуверенный — это да. Привыкший командовать — несомненно. но привыкший ли думать над своими действиями? Сомнительно…

Эдвин Лоджерин же, похоже, пребывал в состоянии раздражения.

— набежало крыс, — прошипел он.

«Почему тебя это задело? Или испугало?»

— Убирайся, пока цел. тоже мне, маг.

Аларик посмотрел в темно-карие глаза будущего короля и ответил:

— но я не могу, ваше высочество. Я не могу ослушаться Светлейшего, и вы должны это понимать. Собственно, чем скорее я завершу начатое, тем скорее уберусь, и вы меня больше не увидите.

— Что за задание он тебе дал? — снова сквозь зубы, глядя сверху вниз, хотя и роста они были примерно одного.

но это — королевская прерогатива, на всех взирать сверху.

Аларик пожал плечами и, не сводя взгляда с королевского лица, сказал:

— Светлейший желает, чтобы я нашел следы тьмы во дворце.

И от Аларика не ускользнуло, что принц вздрогнул. И нахмурился ещё больше.

— Пошел вон отсюда, это королевский приказ, — проскрежетал Эдвин, — не уберешься, останешься без головы.

— Разве вы не опасаетесь тьмы, ваше высочество? — нарочито наивный вопрос, хотя и так ясно, что старый король умер не просто так…

Эдвин не соизволил ответить: резко повернулся, легко взлетел в седло.

«А ведь он в самом деле мог приказать убить семью Велье из-за пощечины, — мелькнула мысль, — видал я таких, что готовы наворотить лишнего из-за ерунды. А вот расхлебывать, хм… Прячутся за чьей-то спиной».

А в следующий миг Эдвин пустил коня прямо на него, Аларик успел отскочить, но лоб и щеку ожгло — поганец принц все-таки успел полоснуть хлыстом. Зажав ладонью горящий след на лице, Аларик несколько минут смотрел вслед удаляющемуся принцу.

В груди толкалась тьма. Бездонная, необъятная, очень холодная — и очень жадная до крови. И Аларик вдруг представил себе, как было бы приятно просто размазать Эдвина по площади перед дворцом. Или превратить его в комья расползающейся гниющей плоти.

В общем, сделать с ним что-нибудь этакое.

мгновение. Еще мгновение, когда вот-вот грудь треснет, выплескивая тьму.

А потом в дело вступило сдерживающее заклинание, и руку скрутило так, что Аларик взвыл в голос и свалился на колени, прижимая к груди несчастную конечность, которую ломало, выкручивало и жгло — от кончиков пальцев до шеи.

но было ещё что-то… то, что он успел почувствовать — но не успел осмыслить.

В то последнее мгновение, когда включилось заклинание Светлых, где-то поблизости, как будто откликаясь на зов, шевельнулась другая тьма.

тьма, принадлежащая другому магу.

ГЛАВА 7. Дом в столице

Когда маг ушел, Камилла попросту уселась на нижнюю ступеньку лестницы. Взгляд медленно скользил по прихожей: вот высокая латунная вешалка для одежды, вот маленькая банкетка рядом с дверью, вот плетеный из пеньки коврик для обуви. Широкое окно, выходящее на улицу, в которое робко заглядывает раннее утро. маленькая картинка на стене, чья-то акварель — бордовые пионы в стеклянном кувшине… Вид этих простых вещей навевал ложное чувство спокойствия. Казалось бы, что может быть неправильно, когда вот он, дом, все чисто и красиво? Иногда даже самые уютные и правильные вещи — всего лишь декорации для тихих трагедий…

Этим ранним утром Камилла снова не знала, что делать дальше.

Ее, маленький сухой листик, подхватило вихрем, и несло… куда-то.

Казалось бы, спокойно и безопасно было в Шаташверине, в доме на окраине города. но теперь их, не спрашивая, притащили в столицу, и только Господу ведомо, что здесь будет.

Впрочем, ей все равно было некуда идти. Более того, официально Камилла Велье упокоилась в семейном склепе…

от мыслей о матушке и папеньке, о том, как они вытолкнули ее из кареты — и это было последнее, что они сделали перед тем, как… снова сжалось горло, а глаза защипало. Камилла подняла глаза к потолку и прорыдала: почему?

С губ сорвалось неразборчивое… Ах, да. По какой-то причине она не может больше говорить, но какая это мелочь по сравнению с тем, что нет больше их, таких близких, без кого и жизни не мыслилось.

она вытерла глаза рукавом и поднялась со ступенек. наверное, нужно было что-то делать. Выпить, например, горячей воды и — как там сказал Аларик? — должна прийти кухарка. Это было бы замечательно, поскольку голод все же подкрадывался, на кухне — шаром покати, а выходить на улицу — пока нельзя.

И, чтобы себя как-то занять, Камилла отправилась обходить квартиру. Еще раз, теперь уже сама, по пути раздумывая, как ей быть с темным магом, который ей помогал и ничего не требовал взамен.

К собственному удивлению, она не увидела голема, но это даже вызвало некое облегчение. Глиняный уродец одним своим присутствием вызывал невольную дрожь.

По-прежнему без ответа оставался вопрос: почему? Почему Аларик столько делает для нее? Что толкает его на заботу о совершенно чужой девчонке? Уже сдал бы властям — и забыл. но нет… написал для нее фиктивный договор, чтоб никто не задавал вопросов. Возится. Думает над тем, как быть дальше.

на минуточку Камилла позволила себе пофантазировать о том, что, возможно, она ему просто нравится. Бывает же такое, когда встречаются два человека и понимают, что им тепло вместе? но потом она эту мысль оттолкнула от себя, потому что, будь оно так, Аларик уже бы попытался воспользоваться собственной властью над ней. А так — ничего. так ведь не бывает… По крайней мере старенькая нянька всегда рассказывала о том, что, если мужчине нравится женщина, то он ей проходу давать не будет. Возможно, даже приставать начнет.

Аларик же не делал ровным счетом ничего, что могло быть признаком его увлеченности юной баронессой.

он просто помогал — и все. Больше ничего.

Камилла вздохнула и снова огляделась — будто очнулась. Предметы вокруг наконец начали занимать ее, и она с любопытством осматривала место, в котором им предстояло жить.

она никогда раньше не бывала в том, что здесь называли квартирой. Вся сознательная жизнь прошла в старинном и — что уж таить — обветшалом особняке, который в семье было принято величать замком.

о том, что такое настоящий замок, Камилла узнала только тогда, когда приехала на бал к дяде.

А о том, что есть ещё и квартиры, узнала только сейчас.

Это было необычно: тот же особняк, только очень маленький, но при этом все гораздо удобнее и приспособлено к жизни, что ли. Вода вот, подогревается. И в уборную не нужно бежать далеко по холодному коридору, что продувается всеми ветрами. И кухня приятная. Крыс нет, мышей и пауков — тоже. Спальня — так и вообще, мечта: ни одного сквозняка, и при этом не душно, потолки довольно высокие. И если ей доведется быть самостоятельной и состоятельной женщиной, то, наверное, гораздо лучше жить в квартире, в большом городе, чем в огромном разваливающемся особняке…

Размышления Камиллы прервал дребезжащий колокольчик у входа. наверное, это и была та самая обещанная кухарка. Камилла поторопилась открывать, успела глянуть в боковое окно: да, на пороге действительно стояли две женщины, в теплых платьях и накрахмаленных чепцах. А еще взгляд выхватил большую корзину, которую держала одна из них.

Камилла распахнула дверь и через силу улыбнулась. Ей улыбнулись в ответ. наверное, женщины были сестрами, так они походили друг на дружку: одинаковые вздернутые носы, слегка раскосые темные глаза и круглые румяные щеки. Пришедшие быстро переглянулись, затем одна из них с легким поклоном сказала:

— Доброго утра, госпожа. Я Лиз, кухарка, а это — мариэтта, горничная.

Камилла наконец смогла заглянуть и в корзину — а там лежала ощипанная куриная тушка, зелень, несколько крупных картофелин, и большой хлеб, горбушкой выглядывающий из-под промасленной бумаги. В животе мгновенно сделалось щекотно от голода, и Камилла торопливо шагнула в сторону, позволяя женщинам войти. Каждая из них годилась ей в матери.

— Как нам вас называть, госпожа? — поинтересовалась, кажется, мариэтта.

Камилла неторопливо раскрыла блокнотик и написала свое имя.

Лиз и мариэтта снова переглянулись — понимающе, и кто-то из них вздохнул.

— очень приятно, госпожа Камилла, — Лиз даже сделала книксен и посмотрела как-то особенно жалостливо, — вы покажете нам, где кухня?

Конечно же, она все показала. Лиз окинула кухню цепким взглядом профессионала, поставила на стол корзину и объявила:

— ну что ж, госпожа, я займусь завтраком, а то вы ведь такая худенькая, такая прозрачненькая…

Камилле так и хотелось спросить — можно я с вами посижу? но не стала. Сомнительно, чтобы Лиз хотелось болтать…

то, насколько Камилла заблуждалась в своих суждениях, стало ясно примерно через пол часа, когда она спустилась на кухню налить себе воды. может быть, Лиз и не хотелось болтать с госпожой, но вот с мариэттой они трещали так, что было очень хорошо слышно, даже не подходя к кухне, чем Камилла и воспользовалась.

нет, конечно же, подслушивать было не очень хорошо, но весьма интересно. И,так и не дойдя до кухни, Камилла остановилась за углом — в конце концов, должна же она знать, что говорят о ней. А в том, что Лиз и мариэтта обсуждали именно ее, сомнений не возникало.

— Бедная девочка, — вздохнула, кажется, мариэтта, — доведет он ее. И мы ничего не можем сделать. Вообще никто и ничего не смоет. Айшари — это ведь разрешено.

— Ага, — согласилась Лиз, — он специально выбрал немую, чтобы никому ничего не рассказала. И чтобы даже пожаловаться родной матери не могла…

— так, может, сирота она…

Пауза. Лязганье железного противня.

— Слушай, а ты что-нибудь знаешь, как это у них происходит? — поинтересовалась Лиз.

— Что — это?

— ну, то самое, — она хихикнула, — зачем темные себе женщин берут?

— А то ты не знаешь, как это бывает, — мариэтта хихикнула, — подол задрал — и готово. Дурное дело не хитрое.

— Да я не про то, — возмутилась Лиз, — говорят, им это дело нужно… после ворожбы.

тут голос мариэтты приобрел столь таинственные интонации, что Камилла невольно подалась вперед, вытянула шею — интересно же, в самом деле!

— Я прислуживала у одной такой… айшари, — с придыханием сказала мариэтта, — хвала господу, та была не немая, но… большая любительница выпить. А как не будешь пить, коль такое… так вот, ее господин… Страшный он был, просто жуть. Глазищи такие, что только глянет — и сердце в пятки ушло.

— И что? — не выдержала Лиз, — что ты мне все про глаза-то?

— та девица, как напьется, такое рассказывала! немудрено, что эта девочка прозрачная вся и измученная.

— так что там было? Что?

— тот темный… ну, господин той айшари… он как помагичит, так сразу ее в постель. Совершенно ненасытный был, да.

— Бедная девочка, — вздохнула Лиз, — то-то я и смотрю.

— А еще, — и тут Камилла перестала что-либо слышать, потому что мариэтта перешла на шепот.

— Да ладно! — воскликнула Лиз. И через несколько мгновений добавила, — и чего она пила-то? С горя? Другие бы за счастье сочли!

— А пила она потому, что тому господину темному магу ее было явно мало, и он шастал по всем борделям в округе, до каких только мог дотянуться, — весомо заметила мариэтта, — бери поднос, отнеси-ка девочке завтрак, а то она у тебя помрет от истощения.

тут Камилла сообразила, что рискует быть застуканной за наглым подслушиванием, и на цыпочках метнулась в гостиную, упала в кресло, оперлась щекой о кулачок — как раз в тот момент, когда Лиз величественно вплывала в дверную арку, с подносом в руках и таким жалостливым выражением лица, что Камилле самой захотелось поплакать.

— Вот, госпожа, извольте.

она поставила поднос на стол и принялась переставлять на белую скатерть и блестящий кофейник, и фарфоровый, в синий горох, молочник, и чашку с блюдцем, и тарелку с яичницей-глазуньей, и плетеную корзиночку с ломтями свежего белого хлеба.

Рот тут же наполнился слюной, и Камилла сама не заметила, как оказалась за столом. опомнилась, схватила свой блокнотик, и написала крупно: «Спасибо!»

— Бедная девочка, — прошептала кухарка, — довелось же…

И пошла, вздыхая о том, что наверняка этот зловещий темный маг уже надругался над девицей всеми возможными и невозможными способами.

Камилла же, обмакивая хлебный мякиш в горячий желток, почему-то думала о том, что тот, неизвестный ей темный маг, шастал по борделям — потому что ему не хватало его личной айшари. А что же Аларик Фейр? тоже там бывает? наверняка бывает. Потому что он не только темный маг, но ещё и просто мужчина, а мужчинам это свойственно — об этом тоже няня говорила, особенно если это молодой и здоровый мужчина. И почему-то Камилла представила себе, как руки Аларика скользят по обнаженным плечам очередной продажной женщины — те самые руки, которые так осторожно, так мягко гладили ее по спине — и от этих мыслей сделалось неприятно. она сама не знала, почему.

* * *

Аларик явился ближе к полудню — когда мариэтта перестелила постели и навела порядок в кладовой, а Лиз поставила печься ту самую курицу, обложив ее картофелем, обваляв в мелко толченых специях и соли. Камилла это время тоже провела с пользой: нашла писчие принадлежности и составила список необходимых ей вещей, как-то: щеточка для чистки зубов, гребень, нательное белье и прочее, прочее. Писала она с мыслями о том, что, учитывая обстоятельства, домой она вернется нескоро, а как-то жить дальше нужно, да и вообще, негоже баронессе который день не менять нижнюю сорочку.

Когда звякнул колокольчик, Камилла поставила кляксу, торопливо сунула перо в чернильницу и поспешила в прихожую. Впрочем, дверь уже отворяла мариэтта, а когда отворила — попросту отшатнулась, незаметно творя за своей спиной знак, отводящий беду. темный силуэт мага на несколько мгновений заслонил свет, а когда он наконец вошел, и Камилла увидела его лицо, все внутри как будто ухнуло в пропасть.

Через лоб и щеку пролег воспаленный, багровый след от удара хлыстом. В середине кожа лопнула, но кровь уже засохла, взялась коричневой корочкой.

Аларик несколько мгновений смотрел на Камиллу, затем бросил мимолетный взгляд на мариэттту и сказал:

— мое почтение.

А затем, устало вздохнув, ничего не спросив, прошел мимо них, — в свою спальню. И вот тут Камилла внезапно поняла, что ей страшно.

Этот страх отличался от того, что она испытала в ночном лесу, когда напали на их карету. тогда… это походило на помрачение рассудка. теперь же внутри сделалось щекотно и как-то мерзко, как будто там поселилась мокрица. И Камилла понеслась следом, оставив позади перепуганную мариэтту.

однако, Аларик спрятался в спальне и дверь прикрыл.

Камилла, подумав немного, осторожно постучала. Потом ещё раз. И, так и не дождавшись ответа, толкнула дверь — а потом замерла на пороге, потому что темный маг неспешно раздевался. он скинул сюртук, прямо на пол, и в тот момент, когда Камилла открыла дверь, как раз стягивал через голову черную сорочку. Камилла увидела крепкую спину, перевитую рельефными мышцами, в росчерках старых шрамов, а когда он резко обернулся — то и грудь с редкой порослью коричневых волосков, и поджарый живот.

наверное, все это было неприлично и вызывающе — но об этом как-то и мыслей не возникло. Камилла попросту несколькими шагами пересекла разделявшее их расстояние и, остановившись почти вплотную, подняла руку и коснулась пострадавшей стороны лица.

— Что это?

но из горла ожидаемо вырвалось невнятное «а-ва-ва», и это снова оказалось невозможно больно — не иметь возможности хотя бы спросить… не говоря уж о чем-то большем.

Впрочем, Аларик разгадал ее вопрос. Его васильковые глаза потемнели. И он, слегка склонившись к ней, тихо ответил:

— Принца встретил. Его высочеству не понравилось то, что на территории дворца шляется темный маг, к тому же, отправленный Светлейшим. ну и… он решил указать мне мое место.

Камилла невольно опустила ресницы. она снова была так близко к нему, что чувствовала запах его тела. Это завораживало, почему-то лишая воли и способности мыслить. И совершенно внезапно захотелось положить ладонь на грудь этому мужчине, ощутить, как где-то там бьется сердце темного мага…

но вместо этого Камилла судорожно схватилась за свой блокнотик и нацарапала трясущейся рукой:

«Почему ты все это терпишь?»

Аларик взъерошил пальцами волосы, но взгляд оставался таким же темным. он быстро прочел вопрос и пожал плечами:

— А что я должен, по — твоему, делать? Броситься на принца с ножом? наверное, это бы имело смысл, да. но живым бы я оттуда не ушел. мне не хочется умирать до того, как мы решим, что тебе дальше делать. К тому же, печать — и тут он продемонстрировал старый узорчатый шрам от давнего ожога — печать не даст мне использовать тьму против людей.

Камилла закусила губу и покачала головой.

Ей было так жаль его, так жаль, что это чувство попросту не умещалось ни в сердце, ни в груди. И Камилла, быстро сунув в карман платья блокнот и грифель, попросту шагнула вперед и обняла Аларика за шею, прижимаясь щекой к плечу, ладонью гладя по горячей спине.

он вздохнул. А потом аккуратно, как будто ему были неприятны прикосновения Камиллы, высвободился из ее объятий.

— не надо. Правда, не надо… все это. Я переживу, и не такое бывало.

она все заглядывала в темные глаза, пытаясь высмотреть в них привычную васильковую синеву — а не было ее. Лишь ночная мгла, чернильная, беспросветная.

«может быть, ему в самом деле неприятно, что я вот так?.. Верги, это в самом деле неприлично и жалко, виснуть на шее».

но что-то нужно было делать, и Камилла снова обратилась к спасительному блокноту.

«Я обработаю рану».

— Да какая рана, пустяки это. на магах все заживает быстро.

она упрямо покачала головой.

«Знаешь что? Я не отстану так просто. Я хочу помочь».

Аларик отвернулся, затем и вовсе полез в шкаф, достал оттуда свежую сорочку. А потом сказал совершенно ровным голосом:

— но мне не нужна помощь, Камилла. Я лучше… сам как-нибудь, правда.

«но почему?!!»

он лишь покачал головой и ничего не ответил. А потом попросил:

— Пожалуйста, иди к себе. мне надо привести себя в порядок. А потом я спущусь к обеду.

определенно, она ничего не понимала. И чувствовала себя так, как будто ее, маленькую, только что застали за воровством кускового сахара и отчитали.

— Иди, — попросил Аларик и отвернулся.

Камилла мгновение взирала на его худощавую, но при этом весьма крепкую спину — а затем развернулась и быстро вышла из спальни. Было обидно — до слез. Выходило так, словно она навязывается, а ему ничего не нужно — ни внимания, ни сочувствия.

Впрочем, наверняка Аларику и в самом деле ничего не нужно от бестолковой, избалованной и глупенькой баронессы. так, таскает за собой из жалости, а она, вон, решила помочь. Да чем она поможет? Чем?

* * *

обед, однако, прошел спокойно. Аларик с ледяным спокойствием поедал жареную курицу. Камилла ковырялась вилкой в кусочках картофеля. Потом Лиз подала кофе с маленькими сдобными булочками, с румяной хрустящей корочкой и маковой посыпкой, сопровождая свое появление тяжкими вздохами и жалостливыми взглядами в сторону Камиллы. Когда же Лиз удалилась, Аларик, наконец, соизволил что-то рассказать. Глаза его вновь были яркими, синими, как васильки на лугу. И выражение лица лисье, хитрое.

— Знаешь, — задумчиво сказал он, помешивая ложечкой кофе, — похоже, Светлейший прав. И король умер не просто так, и принц Эдвин Лоджерин в этом замешан, и о тебе не нужно знать ни принцу, ни твоему дяде. Когда я был во дворце, я почувствовал… знаешь, такое… я бы сказал — чья-то тьма откликнулась на появление моей. Где-то там — темный маг, которого просмотрели в детстве, и теперь не могут поймать. так что, если его высочество виновен в смерти твоих родителей, и при этом повинен в смерти своего отца, то от возмездия ему так просто не отвертеться. Потому что короли королями — а Светлейший, если на то будет его желание, попросту сотрет их в порошок. Я ведь был у него в резиденции, чувствовал его силу. она безбрежна и, похоже, в самом деле от Господа нашего. так что, если действительно Эдвин спелся с темным магом — неопечатанным темным магом — это весьма серьезное преступление в глазах Светлейшего. И он такого не простит.

Камилла невольно улыбнулась — и вовсе не потому, что забрезжила надежда наказать виновного в смерти родителей — а тому теплу, что снова звучало в голосе Аларика.

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался он, глядя с прищуром на Камиллу.

она кивнула, взяла блокнотик и написала: «Все хорошо, спасибо».

Взгляд помимо воли зацепился за след от удара, и Камилла с удивлением поняла, что от жуткой багровой полосы почти ничего и не осталось. так, узкая красноватая борозда, от которой на следующее утро не будет и следа.

— Хочешь, пойдем на прогулку? — совсем тихо предложил Аларик и умолк, буквально поедая ее пристальным взглядом.

Камилла кивнула. А потом, вспомнив о своем списке, кивнула Аларику и почти бегом отправилась в свою спальню, подхватила листок, окончательно запыхавшись, вернулась в гостиную и протянула его. Потом, опомнившись, схватила грифель и дописала:

«только я не знаю, сколько это будет стоить».

он пробежал взглядом список, посмотрел на Камиллу и усмехнулся.

— Пусть тебя это не беспокоит. Все это ерунда. но, видишь ли, я плохо разбираюсь в магазинах женского платья, и если мы сможем найти тот, который нужен — отчего бы и не пройтись? там довольно тепло, безветренно. И тебе прогулка пойдет на пользу… Если, конечно, тебя не смущает общество темного мага. на меня все будут таращиться, да.

тогда Камилла написала:

«Пусть это смущает других. Буду готова через минуту».

Вырвала страничку из блокнота, протянула Аларику, а сама убежала наверх, хотя бы попытаться привести в порядок волосы — не идти же с этой гривой до самого пояса?

она безуспешно пыталась уложить косу перед зеркалом, раскраснелась, едва не заплакала от досады, потому что ничего не получалось — спасла Лиз, которая деликатно протянула несколько шпилек. Камилла едва не расцеловала ее, и дело пошло веселее. По крайней мере, Аларик ещё не выглядел злым и раздраженным, когда она вышла в прихожую: он спокойно дожидался ее, стоя у двери — и у Камиллы возникло подозрение, что он тоже попытался выглядеть чуточку наряднее, чем обычно: под темно-серым сюртуком была рубашка с высоким воротом из черного атласа, а еще темный маг старательно причесался и собрал волосы в маленький хвостик на затылке, отчего стал еще больше похож на лиса — очаровательного лиса с васильковыми глазами. но самое главное никуда не делось — и это были вышитые руны, и на вороте рубашки, и на отворотах рукавов сюртука. особе шитье, расплывающиеся муаровые символы, блеск черных крошечных бусин… те признаки, которые всегда носят темные маги, обозначая тьму притаившуюся в них самих.

он чуть заметно поклонился, открыл дверь — и Камилла из темноватого холла вывалилась в светлый весенний день, солнечный, влажный, полный таких чудесных и радостных вещей, как зеленые травинки, синенькие пролески и теплый ветер.

она вдохнула полной грудью, а потом просто взяла Аларика под руку. И так, молча, они пошли по тротуару куда-то… Камилла надеялась, что он знает, куда идти, потому как сама она не имела ни малейшего  представления, где здесь могут быть магазины.

— Здесь хорошо… приятно, — Аларик неведомо как озвучивал ее мысли.

Камилла вертела головой, отмечая детали: и какие платья на горожанках, и в чем их кавалеры. Иногда она ловила на себе заинтересованные взгляды: на нее смотрели скорее с жалостью, а вот на Аларика — с откровенной неприязнью. но самого его это, казалось, ничуть не заботило.

«он просто привык», — с грустью подумала Камилла.

— ты любишь шоколад? — он покосился на нее, и Камилла растерянно пожала плечами.

Страшно представить, но сладости не были частыми гостями на столе барона Велье. Пища была простой и — что уж там — порой скудной.

— Хорошо, — пробормотал Аларик, — мы подумаем и над этим.

так они миновали два квартала, а потом вышли на широкую улицу, где магазины таращились на них витринами с обеих сторон. Камилла хотела было юркнуть в какой-нибудь ближайший магазин с платьями, но Аларик заупрямился и потащил ее зачем-то к той витрине, где были выставлены платья подороже.

«Зачем они мне?» — хотела возразить Камилла, но не стала.

Лишь посмотрела вопросительно, но Аларик решительно толкнул дверь — и они очутились в теплом и немного душноватом помещении, где пахло ванилью, и все пространство от входа до прилавка было заставлено манекенами, обряженными в самые разные платья. И шелковые, и парчовые, и атласные, и бархатные. Камилла в жизни столько не видела, а потому растерялась.

Еще сильнее ухватилась за локоть Аларика, когда им навстречу грациозно выплыла хозяйка — миниатюрная женщина, немолодая, но хорошенькая. В коричневом бархате, с черными волосами, аккуратно уложенными локонами и убранными под маленькую черную шляпку. Камилла видела, как взгляд хозяйки сделался заинтересованным при виде Аларика — и видела, как интерес сменился неприязнью, когда маг четко произнес:

— не возьметесь ли одеть мою айшари?

Всем ведь известно, что такое айшари для темного мага.

Хозяйка поморщилась, но тут же растянула губы в искусственной улыбке.

— Позволю себе спросить, какими средствами располагает господин темный маг?

— Достаточными, — ровно ответил Аларик, — пусть девушка ни в чем себе не отказывает.

— Хорошо, — хозяйка улыбнулась чуточку теплее и взяла Камиллу под локоть, — пойдемте, госпожа. Какие цвета предпочитаете?

…Что ж, это было мучительно. то, как на тебя цепляют белье, чулки, платья — и все это с какой-то брезгливой жалостью, как будто она, Камилла, калека. Или прокаженная.

наконец она не выдержала, взяла свой блокнот и написала:

«мне кажется, я чем-то вас обидела. Чем?»

Улыбка исчезла с губ хозяйки. она внимательно посмотрела на Камиллу, а потом все же ответила:

— не с тем вы связались. неужели этот предложил больше прочих?

«он не предложил. он меня спас, ничего не требуя взамен», — подумала Камилла, и хотела было это же написать, но тут же сообразила: эта женщина ее просто не поймет.

Все знали, что темные маги варят и едят младенцев, пьют кровь девственниц и делают ещё много чего интересного. И точно также всем было хорошо известно, что ни одна женщина в здравом уме не подпишет договор с темным.

Камилла усмехнулась и написала:

«В любом случае, вас это не касается. Ваше дело — продавать платья».

— Вот я и продаю, — презрительно процедила хозяйка, — извольте примерить чулочки. Да-да, вот эти, кружевные. Вашему хозяину это понравится.

наверное, именно поэтому Камилла вышла к Аларику, едва не плача. Его глаза на миг потемнели, но он тут же совершенно спокойно назвал адрес, по которому доставить покупки, расплатился с хозяйкой, а потом собственническим жестом взял Камиллу за руку и вывел ее в теплый вечер.

И только потом, когда они отошли на приличное расстояние, поинтересовался:

— Что она тебе наговорила?

Камилла мотнула головой.

— Да ладно, давай, записывай.

о, как бы ей хотелось говорить. но говорить почему-то все равно не получлось.

«они ненавидят тебя, да и вообще, темных магов. И они считают, что я себя продала. Это глупо и обидно. И, наконец, оскорбительно для тебя».

он прочел и поморщился.

— не принимай близко к сердцу. В конце концов, это же не навсегда. Когда ты будешь в полной безопасности, мы расстанемся, и все это, хм, сомнительное знакомство с темным магом будет для тебя еще одной интересной историей, которую можно будет кому-нибудь рассказать.

«Я никому не буду рассказывать», — написала Камилла и нахмурилась.

— И это тоже правильно. Знакомство с темным магом лучше держать в секрете, — согласился Аларик.

«не поэтому, — подумала она, — вовсе не поэтому. А потому, что все это тепло, которое ты мне подарил — оно должно принадлежать только мне. Если я начну болтать, оно станет грязным и холодным. А я хочу сохранить его для себя таким, каким ты мне его дал».

но, конечно же, ничего этого Камилла не написала. она сунула блокнот в карман, и они неторопливо пошли обратно.

— Скоро коронация, — между тем заметил Аларик, — мне любопытно, что будет делать твой дядя, который по-прежнему обвиняет принца Эдвина в убийстве всей семьи Велье?

Камилла передернула плечами. Вот бы знать, что там задумал дядюшка?

— только бы войны не случилось, — проговорил маг, косясь на Камиллу, — потому что тогда… даже не знаю, что будем делать. С этой дурацкой печатью я могу воевать только с вергами. тебя придется куда-то прятать, потому что я не смогу защитить тебя от солдатни и бандитов.

он помолчал, а затем нырнул рукой в карман сюртука и достал небольшой, с ладошку, квадрат, завернутый в блестящую бумагу.

— Пока вы занимались примеркой, я зашел в ближайшую кондитерскую. Ешь. Говорят, шоколад улучшает настроение.

Камилла молча взяла лакомство, которое и пробовала-то единожды, решительно разломила на две части прямо в бумаге и одну протянула Аларику.

— ты серьезно? — он приподнял бровь.

она кивнула и улыбнулась.

Да, она серьезна, как никогда. И ей будет приятно, если он будет шагать рядом и тоже откусывать от шоколадки.

— Спасибо, — он взял свою половинку, случайно накрыв ее пальцы своими. И тут же торопливо убрал руку, словно… словно ему было неприятно.

Камилла, закусив губу, достала блокнот.

«мне иногда кажется, что ты меня с трудом терпишь».

— Что за странные мысли, — рассеянно сказал он, глядя куда-то сквозь нее.

она развела руками. мол, вот такие мысли.

— ты… не права, совсем не права, — пробормотал Аларик, — пойдем, пожалуйста, домой… В наш временный дом.

он умолк, в то же время мимо них прошла шумная компания богатой одетой молодежи. Камилла невольно проводила их взглядом, и отчего-то сердце тревожно екнуло. Кажется… знакомое лицо.

Девушка. Русая, волосы кудряшками… Шляпка, украшенная павлиньими перьями. Девушка тоже обернулась и уставилась на Камиллу. Замедлила шаг, словно пытаясь что-то вспомнить. А затем, выдернув руку из руки молодого человека, с которым шла, устремилась обратно. К Камилле.

— Вы? — ошарашенно спросила девушка, — вы… вы живы?

Это была мьерра, с которой Камилла познакомилась на балу. мьерра, которая прекрасно знала принца Эдвина. Камилла похолодела от ужаса, и если бы не твердая рука Аларика, обхватившая ее за талию, точно бы грохнулась в обморок.

мьерра остановилась в шаге от них, пристально уставилась на Камиллу.

— Что вообще происходит, хотела бы я знать? И если это была шутка — все это, с вашей мнимой смертью и похоронами, то, клянусь, магией Светлейшего, это была дурная шутка. недостойная.

* * *

Время застыло.

окончательно растерявшись под уничижительным взглядом мьерры, Камилла замерла. Что делать? Сказать, что не знакомы, и что герцогиня Льесская обозналась? Или попытаться как-то объяснить происходящее? мысли заметались, словно перепуганные мыши. ни одной дельной. Что говорить? Да она и говорить-то не может…

только сдавленно пискнула, когда Аларик резко притянул ее к себе, прижимая спиной к груди, все так же обнимая за талию — этаким властным, собственническим жестом.

— Прошу прощения, но я не понимаю, о чем вы, — донесся его голос, словно сквозь слой ваты, — и о какой шутке идет речь? Вряд ли моя айшари могла над кем-то подшутить. Да и, собственно, ответить она вам не сможет, потому что нема с рождения.

Взгляд мьерры заметался, перескакивая с лица Камиллы на лицо Аларика и обратно.

— Айшари? — потрясенно проговорила она, — вы, вы… темный маг?

— темного мага несложно отличить от прочих, верно? — с усмешкой заметил Аларик, — всем известно, что наша одежда немного отличается от одежды обычных людей. Знаки принадлежности к ковену. одежда, которую мы вынуждены носить.

— Я… не знала, — потрясенно проговорила мьерра, все еще глядя округлившимися от ужаса глазами на Камиллу, — просто… девушка, с которой я была знакома, умерла… так говорили, да. И я не ожидала встретить ее… или не ее, вот так, на улице, да ещё и в роли женщины темного. Это так странно!

— В самом деле, это странно, — спокойно согласился Аларик, — но, знаете ли, чего только не бывает! И, разумеется, бывает так, что вы встречаете людей, очень друг на друга похожих, но, тем не менее, это разные люди.

мьерра попятилась. Как-то жалко и заискивающе улыбнулась, но при этом смотрела только на Камиллу. А потом все же спросила:

— Вы… ты в самом деле не Камилла Велье? И не можешь говорить?

— Я не Камилла, — ответила Камилла.

Получилось так, как и должно было: неразборчивое мычание.

— Простите, — потрясенно проговорила мьерра, — еще раз, приношу извинения.

Круто развернувшись, она поспешила догонять свою компанию, а Камилла обессиленно откинулась затылком на плечо Аларика.

— ты с ней знакома? — тихо спросил он.

Продолжая обнимать ее, прижимать к себе и совершенно не торопясь отпускать.

Камилла кивнула.

— насколько хорошо знакома? — уточнил Аларик.

она подняла глаза, чтобы увидеть его подбородок, щеку с пробивающейся щетиной и твердый изгиб губ.

— не будем стоять посреди улицы, пойдем-ка домой, — решительно сказал он и разжал руки, отпуская Камиллу, но при этом перехватив ее руку, сжав в своей. Камилла сообразила, насколько ледяными стали ее пальцы — руки же Аларика наоборот, казались огненно-горячими.

…Потом, когда они вернулись в квартиру, он просто отвел Камиллу в гостиную, положил перед ней бумагу.

— Пиши. Кто это, где встречались. Я должен иметь представление, чем это может для тебя обернуться.

И Камилла, тихо всхлипывая, принялась объяснять — что эту девушку она встретила на балу, что девушка эта не просто так, а герцогиня, и что знакома с принцем Эдвином, и что теперь делать — вообще непонятно…

Аларик пробежался взглядом по строчкам и пожал плечами.

— ничего не делать. Сперва пусть докажут, что ты — это действительно Камилла Велье. Это раз. Сдается мне, самому принцу Лоджерину твое появление невыгодно. Это два. ну и три — никто не сможет тебя забрать у меня, потому что у нас есть договор, априори одобренный Светлейшим.

Камилла молчала. И смотрела на Аларика, на то, как желтые блики светильников играют золотыми искрами в его рыжих волосах. на то, как великолепно сидит на нем сюртук. Глядя на Аларика хотелось верить, что он что-нибудь придумает, потому что… В сложившейся ситуации сама она придумать не могла ничего.

— Правда, тебя могут захотеть убить, — вздохнул он, — и это, конечно, проблема.

Камилла подняла брови.

— ничего не бойся, — Аларик оперся руками о стол, наклонился к ней, и теперь их лица оказались напротив, на одном уровне.

Камилла послушно улыбнулась и замотала головой. она не будет бояться. она верит… верит темному магу.

— Вот, молодец. А теперь давай пить чай. И есть шоколадку, наконец.

* * *

В окно светила полная луна — сияющая и одинокая в темном холодном небе. Лежа на кровати, Камилла невольно разглядывала ее сквозь высокое окно, и свет луны никак не давал уснуть. мысли… очень разные крутились в голове мысли — и о том, что нужно найти и наказать убийцу родителей, и о том, отчего же ее собственный дядя так поспешно «похоронил» племянницу, он ведь всегда был богат, а папенька — беден, и о том, может ли она, оставшись одна, самостоятельно распоряжаться своей судьбой и поступать так, как велит сердце.

Раньше Камилла никогда не задумывалась о том, каково это, самой принимать решения. Ей всегда говорили о том, что все решает муж. Или брат. Или отец. А теперь у нее не было никого из них — совсем ни одного мужчины, кроме этого темного мага, но Аларик тоже не мог решать ее судьбу, он просто помогал ей выжить.

А что дальше?

Когда тучи разойдутся над головой, когда Камилла Велье «вернется» к жизни и станет самостоятельной женщиной? Дальше — что? они расстанутся навсегда? Ведь Аларик принадлежит ковену Ворона, и тоже несвободен… И, даже если бы и хотел, все равно не мог бы с ней остаться.

от мыслей этих становилось совсем тоскливо. Камилла ворочалась на чистой постели, а сон все не шел. Как она будет жить потом, когда их пути с Алариком разойдутся? Будет вспоминать о нем с горечью? Будет тосковать? А если кто-то другой предложит руку и сердце — то что?

Слишком много вопросов, и среди них самый главный — почему ей обидно оттого, что Аларик Фейр просто помогает, помогает и помогает? А относится так, как относился бы к сестре?

Камилла села на постели, сминая в кулаке простыню. Прищурилась на круглобокую луну. В квартире было так тихо, что Камилла слышала, как внизу Аларик меряет шагами свою спальню, как под его поступью поскрипывают половицы. Выходит, ему тоже не спится, и он тоже думает… о чем может думать темный маг? наверное, о том задании, которое получил от Светлейшего. И уж конечно, думает он вовсе не о баронессе, которую выловил в разлившейся реке.

В груди неожиданно разливался гнев, он жег, словно кислота.

«он возится со мной только из благородства, — решила Камилла, — вергово благородство! Вот почему все это. Аларик Фейр — просто не привык бросать кого бы то ни было в беде, будь то женщина или мужчина, баронесса или простолюдинка».

И от осознания того, что все то тепло, что ощущалось между ними — всего лишь благородство — ей внезапно стало больно.

«Вергов рыцарь», — с внезапной злостью подумала Камилла.

И ведь… почти видно, что он ее с трудом терпит. Из комнаты выставил и всем своим видом показывал, что помощь не нужна.

наверняка благородство не дает ему отправить баронессочку куда подальше.

она, сидя на постели, затрясла головой.

но если только… если только это так, то не нужно ей это благородное снисхождение!

Будь Камилла постарше и поопытней, она наверняка бы поняла истинную причину своей злости, которая на самом деле крылась в ее отношении к мужчине, который не мог предложить ей ничего и потому ничего не предлагал. но Камилла была собой, девушкой, у которой никогда не только не было отношений с мужчинами, но и не было прежде сильных чувств по отношению к кому бы то ни было, кроме матушки и отца. И именно поэтому она поднялась с кровати, наскоро набросила приобретенный длинный пеньюар, схватила блокнот и остро отточенный грифель — и, вооружившись таким образом, отправилась в нижнюю спальню, чтобы раз и навсегда убедиться в том, что Аларик Фейр помогает ей исключительно из благородства.

то, что он оказался просто благородным человеком, не было плохо на самом деле, но отчего-то злило и раздражало, заставляя кровь приливать к щекам, а сердце — неистово колотиться в груди, словно пойманная птица.

она, не таясь, спустилась на первый этаж и дошла по коридору почти до спальни мага. Дверь была приоткрыта, в темный коридор падал расходящийся и растворяющийся в темноте угол света, время от времени перекрываемый тенью по мере того, как Аларик вышагивал по комнате. Камилла остановилась, достала блокнот и написала в нем: «я поняла. ты помогаешь мне, просто потому что не можешь иначе. но я не хочу слишком долго злоупотреблять твоим благородством, тем более, что обуза для тебя. Возможно, кроме дяди у меня есть другие родственники, которые также могли бы мне помочь».

на самом деле она не знала о существовании таковых, но злость кололась изнутри, словно побеги ежевики, и требовала выхода. от мыслей о том, что Аларик все это делал бы и для любого другого, тянуло поплакать.

И, отрезая себе путь к отступлению, Камилла постучалась — как раз в тот момент, когда тень снова погасила угол света на полу.

Затрепетала вся, услышав легкие, быстрые шаги.

— Камилла? — Аларик, стоя на пороге, удивленно приподнял брови.

она обежала его взглядом: ещё даже не разделся. тоже не спится. Видать, так и думает, как избавиться поскорее от баронессы.

Камилла кивнула и глазами указала ему за спину.

— Заходи, — глухо сказал он и шагнул назад, позволяя войти.

она смело шагнула вперед, одновременно протягивая блокнот. Аларик слегка нахмурился, но взял его, пробежался взглядом по строчкам, затем уставился на Камиллу — недобро так, непонятно. но взгляд потемнел.

— Зачем ты пишешь глупости? — тихо спросил он.

Камилла тряхнула головой. Это не глупости!

— Это глупости, — размеренно и нарочито спокойно повторил Аларик, — глупости, которые могла бы написать избалованная девчонка. Позволь задать вопрос: ты в самом деле думаешь так, как написала? В самом деле считаешь, что я бы возился с любым, попавшим в твою ситуацию? Если это так, то… знаешь, я разочарован. Я думал, ты умнее, но принимаешь ситуацию такой, какой она является.

Камилла даже не поверила своим ушам. Это он ей? Ей, которую на руках носил, которой наливал чай? Разочарован, верги его дери?

Боль полыхнула под ребрами так жарко, что Камилла даже не сообразила, как это ее рука взметнулась вверх — и тут же была поймана в стальные тиски пальцев мага.

он чуть наклонился к ней, буквально пожирая чернильными своими глазищами, и выдохнул:

— Я тебе не принц. Свои замашки оставь для дворца. И, хоть ты баронесса, я не твой подданный. И, знаешь что… я не буду терпеть это от тебя, милая. Потому что так… так действительно не нужно нам быть рядом. Это не нужно ни мне, ни тебе.

Камилла, зачарованно глядя в темные глаза, дернула руку, пытаясь высвободиться. Еще мгновение — и это ей удалось, но Аларик, с отстраненным выражением лица, как-то умудрился перехватить ее за шиворот, ловким пинком распахнул пошире дверь и молча потащил Камиллу по коридору. К входной двери.

— Что ты делаешь? — взвизгнула она.

С губ сорвалось мычание вперемешку с визгом.

Аларик молчал.

— нет, остановись! Пожалуйста!

Жуткое, мертвенное молчание. Входную дверь он распахнул так же, со всего маху, и Камилла сообразила, что ее попросту волокут по дорожке прочь. К улице, залитой призрачным светом луны.

— Аларик. нет!

— на этом все, — сухо объявил он, отпуская ее воротник, — можешь идти к дяде. Или к принцу Эдвину. Полагаю, он будет рад тебя видеть.

Камилла не успела опомниться, как темный маг резко повернулся, в два шага достиг двери и исчез за ней. она кинулась следом, дернула за ручку, раз, другой — заперто.

— Аларик! — в отчаянии крикнула она.

Из горла — привычное уже «ва-ва».

«нет, так нельзя. он не мог… он не мог так со мной поступить… не мог».

Камилла обхватила плечи руками и опустилась на крыльцо.

Выходило, что очень даже мог. И Аларик Фейр, оказывается, вовсе не был рыцарем в сияющих доспехах — разве истинный рыцарь вышвырнет даму в ночь, приказав отправляться куда подальше?

Вздохнув, она огляделась, как будто проснулась после долгого мутного сна. нет-нет, Аларик Фейр прав, ей совершенно незачем здесь оставаться. тем более, если он считает ее глупой и вообще разочарован. может, и глупая. но как его поймешь — то он утешает ее, то гонит прочь под любым предлогом. не хотелось бы, чтоб гнал. Хотелось, чтоб продолжал обнимать, и плевать на то, что он — темный маг, а она — наследная баронесса.

«Раз глупая — то пойду к Эдвину Лоджерину, и будь что будет», — мстительно подумала Камилла.

она поднялась с крыльца и медленно побрела прочь, надеясь, что дорогу до дворца как-нибудь найдет.

наверное, зря она попыталась ударить Аларика, наверное, нужно уметь давить в себе такие порывы, но… так получилось. Возможно, он сорвался потому, что за день до этого схлопотал от принца, и теперь видел в Камилле такую же… дамочку из благородных.

Было зябко, и луна насмешливо смотрела с холодного неба, утыканного гвоздиками звезд.

Камилла запахнула на груди пеньюар и решительно толкнула калитку. Выглянула на улицу — и не страшно ни капли, вон, даже фонари горят, разгоняя тени по щелям меж домами.

оставалось понять, в какую сторону идти — где здесь дворцовая площадь?

«однозначно, там, где светлее», — решила она, шмыгая носом. Все-таки хотелось расплакаться. Как-то нехорошо все получилось…

Камилла успела сделать несколько шагов до того, как из темной щели меж оградами выскользнула мужская тень — сгусток мрака в тусклом свете фонаря. она невольно попятилась к спасительной калитке. Ведь не сделают ей ничего дурного? А следом за первой тенью также незаметно из темноты вылилась и вторая, и третья.

Самое страшное, что они были совсем черные. Без лиц. По крайней мере, в скудном свете Камилла не видела ни намека на светлое пятно там, где у обычных людей находится лицо.

И двигались они… Словно плыли по воздуху. очень быстро, перетекая над мостовой. Прямо к ней.

И тут она не выдержала. Взвизгнув, подалась назад, к дому, но каким-то странным образом не успела. Запястье как будто попало в капкан, Камилла дернулась изо всех сил — и ее тут же дернули в обратную сторону, дальше от дома, в темноту.

— Аларик! — успела крикнуть она, изо всех сил.

но, понятное дело, ничего не получилось.

так может выть собака на покойника.

В следующее мгновение ей зажали рот. Перчатка из грубой кожи. темнота заглянула ей в лицо, и Камилла увидела…

Черный шлем. И совершенно дикий, сумасшедший блеск глаз в прорези. Даже, кажется, красноватый отсвет в черных радужках.

она забилась, завертелась, чувствуя, как ее тело ощупывают сильные руки. Из-под шлемов донеслось утробное рычание, так рычит голодная собака, которой бросили кость. Безумие в черных глазах затягивало, грозя поглотить и ее саму… Дышать стало тяжело, почти невозможно — потому что рот ей крепко зажали.

«Какая же я дура», — успела она подумать.

Дура — потому что пошла выяснять отношения к человеку, который ее спас. Потому что так и не научилась сдерживать собственные глупые порывы. И потому, что решила посреди ночи идти ко дворцу.

Ей показалось, что утробное рычание из-под шлемов сменилось на вполне удовлетворенное урчание.

«Что они со мной сделают?!»

Эта мысль промелькнула — и мгновенно утонула в том животном ужасе, что затопил сознание.

— нет! — прохрипела Камилла, крутясь в их руках, все ещё пытаясь выскользнуть, вырваться…

Дышать стало совершенно нечем.

Сердце заходилось, как сумасшедшее, перед глазами собирался туман. И этот ненормальный, безумный взгляд в прорезях черного шлема…

Что-то изменилось.

Как будто кто-то взял — и выключил свет в их глазах. они мгновенно стали мертвыми, тусклыми, как у снулой рыбины.

Камилла, хрипя, дернулась ещё раз. И ей показалось, что рука, держащая ее, попросту отвалилась от туловища. Да и само туловище внезапно утратило всю силу, покачнулось. теперь уже она без труда вывернулась из рук, уже ее не держащих, отскочила назад…

трое, что напали на нее, осели на мостовую. Казалось, что там, под одеждой и доспехами, просто комья сырой глины. А в следующее мгновение Камилла увидела еще один силуэт — высокий и стройный. В черной одежде мага.

Аларик Фейр спрыгнул с крыльца, в несколько мгновений достиг Камиллы и порывисто прижал ее к себе. она носом уткнулась в тонкую рубашку, вцепилась в его обеими руками. только бы не отпускал больше — и это были все ее мысли. Камилла с трудом понимала, что именно Аларик шепчет ей на ухо:

— не смотри. не надо. Господи, какой ты ещё ребенок. Да и я хорош… нашел, с кем выяснять отношения…

— Кто это был? — спросила она, и он понял без слов.

— Это же верги. Ума не приложу, что они здесь делали. нужно будет написать Светлейшему, да и в ковен. Столица вся прошита защитными заклинаниями, сквозь землю они не могли пройти… отпустишь меня, а?

она замотала головой и ещё сильнее стиснула пальцы. Казалось, что если она сейчас разожмет руки, то оступится и попросту провалится в бездонную черную яму, из которой нет выхода.

— ну, что с тобой делать, — пробормотал Аларик, — какая ты еще… Пойдем в дом, незачем здесь…

Камилла послушно двинулась вперед, все ещё цепляясь за мягкую ткань. Ее начинал бить озноб от пережитого, коленки подгибались, и если бы не Аларик — уже бы упала.

«А ведь он применил свою магию, и ему скоро тоже будет плохо!»

Сделалось совестно, как будто она могла чем-то помочь. Впрочем, могла бы. Зачем ещё Айшари? И договор у них заключен. но он… он, скорее всего, откажется, и прав будет. Хоть у кого-то из них двоих должна оставаться ясная голова. Хоть кто-то должен не идти на поводу у собственных чувств. Хотя, быть может, и нет у Аларика никаких чувств, это же у нее чувства, а у него — все холодно и продуманно.

— Вот так, садись, — он усадил ее на диван в гостиной и собственноручно запахнул пеньюар так, чтобы Камилла больше напоминала гусеницу в коконе. Аларик со свистом выдохнул сквозь зубы, — откат… начинается. Я их заклинанием уложил, быстро и эффективно. теперь придется полежать часок. ты… скажи, ты побудешь одна? ничего с тобой больше не случится?

И вымученно улыбнулся. Камилла смотрела на него и видела, что кровь отлила от лица, Аларик сделался серо-белым, и даже губы посинели. Верги! Почему он должен это терпеть? наверное, она могла бы… ее ведь спасал, и все для нее делал, ничего не требуя взамен…

И Камилла сделала то, что — как ей казалось — должна была. она поднялась, одновременно спуская с плеч скользкий шелк, заодно и бретельки тончайшей кружевной сорочки и, пока Аларик не сообразил, что происходит, поднялась на цыпочки и неловко поцеловала его. В губы. ощутив легкий привкус мяты.

он замер, как будто окаменел. А Камилла, пользуясь паузой, взяла его жесткую руку в свои и приникла щекой к тыльной стороне ладони, прикрыла глаза. Как еще можно дать понять, что она может — и хочет стать его айшари по — настоящему? Что так будет правильно и честно? она прикоснулась губами к тому месту на запястье, где под светлой кожей просвечивали синие вены. Стало так тихо, что было слышно только ее дыхание — Аларик, похоже, и дышать перестал.

— Хочешь правду? о том, как я действительно к тебе отношусь? Без всех этих глупых домыслов? — вдруг спросил он едва слышно.

она вскинула на него взгляд — лицо мага было совершенно белым, ни кровинки, и в медных волосах переливались алые отсветы. Этот образ намертво отпечатался в памяти. Всего одно мгновение — потому что уже в следующий миг Аларик выдернул у нее руку, запустил пальцы в растрепанные волосы и впился в губы совершенно сумасшедшим, жадным поцелуем.

Камилле показалось, что ее подхватил и куда-то понес огненный смерч. И дело даже не в том, какими приятными на вкус оказались его губы. И даже не в том, что он ласкал ее губами и языком, и это было так ново и будоражаще. он так яростно вжимал ее в себя, словно хотел поглотить собственным телом, и Камилла чувствовала, как горячая ладонь мага скользит по спине, опускается ниже, стискивает ягодицу, потом возвращается выше, к шее, к особенно чувствительному месту под затылком, чтобы прижать ее ещё крепче. Поцелуй этот… был потрясением. Эти объятия оказались совершенно новыми, они будили доселе неизведанные ощущения. ноги сделались ватными, и Камилла обязательно бы упала, если бы Аларик не подхватил ее под бедра и не усадил на стол. он оторвался от ее губ только один раз, чтобы ещё больше оголить плечи и грудь. откровенно и бесстыже спустил сорочку и пеньюар до пояса. Камилла заглянула ему в глаза — они были совершенно черны, расширившийся зрачок почти поглотил радужку.

— ты так прекрасна, — пробормотал он, толкая Камиллу назад.

она оперлась на локти, позволяя магу рассматривать себя. И это тоже было так странно — год назад, приключись подобное, она бы уже убегала, визжа и зовя на помощь. А сейчас никого звать не хотелось. Все было словно в тумане. Камилла закрыла глаза, когда Аларик подушечками пальцев скользнул по скуле, едва заметно коснулся шеи, плеча.

«Что он будет дальше делать? А если…»

то самое «если» уже не пугало. Ей хотелось его прикосновений. И ещё поцелуев. Хотелось, наконец, забыться, и чтобы огненный вихрь, зацепивший ее самым краем, продолжал кружить, вознося все выше, и выше…

ткань скользнула по плечам, Камилла удивленно распахнула глаза. А маг… он, прикусив губу, сосредоточенно натягивал на нее сорочку и пеньюар.

— Забудь, — сказал он, ловя ее взгляд, — пожалуйста… забудь все это. Это неправильно. не спрашивай почему. Я — темный маг, я не принадлежу себе, я член ковена Ворона. А ты — Камилла Велье. Когда закончится история, в которую ты попала, тебя выдадут замуж. А я… прости, я ничего не могу тебе предложить. И ты должна это понимать.

он закутал ее в пеньюар по горло. Потом отстранился, окинул долгим и тоскливым взглядом.

— такая она, правда. И не надо думать, что то, что я делаю для тебя, я бы делал для любого. Это не так. Я отнюдь не добряк, Камилла. Просто… пока что я не могу от тебя отказаться. И взять тебя не могу. Это тебе не нужно.

«Да откуда ты знаешь, что мне нужно, а что — нет?» — трепетало на губах, но так и осталось несказанным.

Вот она, правда, которую ей хотелось знать. Аларик желает ее как женщину, но никогда не сделает своей — потому что не принадлежит себе, темный маг и так далее по списку.

— Я пойду, отлежусь, — с кривой улыбкой сказал он, — будь дома и никуда не уходи. Утром будем выяснять, откуда здесь взялись верги.

И вышел.

Камилла, судорожно выдохнув, слезла со стола и обхватила себя руками. ну как так-то? Было и горько, и обидно. но не на Аларика она обижалась — скорее на судьбу, которая сделала ее баронессой, а его — темным магом.

однако, кое-что она все же узнала. то, что она ему нравилась.

Правда, легче от этого не стало…

ГЛАВА 8. Принц, герцог и слуга

Каково это, быть королем?

Раньше Эдвин никогда особо не задумывался над этим, но в его сознании само слово «король» однозначно ассоциировалось с фразой «что хочу, то ворочу». оказалось, вовсе не так. И это «не так» началось сразу же, как только он вернулся во дворец — исключительно за тем, чтоб поприсутствовать у постели умирающего отца, где сам Светлейший читал отходную молитву. отец уже не приходил в сознание и, в общем-то, был почти мертв — только постоянно сочившаяся из носа тонкая струйка крови говорила о том, что сердце еще бьется.

Эдвину не понравилось то, как посмотрел на него Светлейший. ничего не сказал, просто посмотрел — тяжелым долгим взглядом, отчего у Эдвина появилось нехорошее предчувствие. неужели знает? но откуда? А если не знает, к чему тогда эти игры в гляделки?

— Вы можете спасти моего отца? — спросил Эдвин с надеждой в голосе.

Светлейший лишь покачал головой.

— нечего спасать, — ответил Архимаг, — Свет лечит лишь то, что можно восстановить. А состояние вашего венценосного отца уже не подлежит восстановлению.

«Вот и замечательно», — с мстительной радостью подумал Эдвин. И снова вспомнил, как боролся с убийцей.

Король умер, но для королевства это означало лишь то, что на смену ему спешил следующий правитель.

Что же до свободы королей, то…

Первое «не так» настигло Эдвина, когда он приказал достать отцовское завещание. Светлейший — побери его тьма — тут же напомнил, что завещание зачитывается при свидетелях.

Эдвину повезло, отец не успел внести изменений в текст — ведь он был здоровым мужчиной и совершенно не собирался оставлять сей мир.

Второе «не так» выплыло тогда, когда Эдвин возжелал выгнать из дворца тех, прежних, что были у отца министрами. Ему популярно объяснили, что он не может этого сделать, потому что тогда потеряет поддержку самых могущественных семей. А оно вам надо, ваше высочество? наверное, нет. И без того герцог Велье мутит воду, и с ним тоже придется что-то делать.

третьим «не так» оказалось, что теперь Эдвин Лоджерин не может приглашать просто так в свою спальню всех, кого захочет. Да-да, и Мартина тоже нельзя — и без того люди многое болтают. А уж о Лафии речи вообще не идет, по каким койкам только она не таскалась, и вашему высочеству это тоже должно быть известно.

И было еще много таких вот мелких, раздражающих «не так», которые изрядно портили настроение. но Эдвин, подумав, решил не отчаиваться. В конце концов, не бывает бесконечных заборов, и любой из них можно так или иначе обойти.

нужно просто спокойно дождаться коронации…

но было кое-что и важное, чего Эдвин не мог отрицать: внезапно он получил доступ ко всем документам, из которых смог составить представление о состоянии доставшегося государства.

надо сказать, дела королевства шли не плохо, но и не слишком хорошо.

Казна оказалась почти пуста, но папенька хотя бы крупных займов не делал.

население не было слишком уж зажиточным, но и не голодало.

Что еще? Серебряные рудники. Золотоносная жила на востоке. обилие леса. В общем, недурственно, и даже думать особенно об этом не нужно было: все катилось по наезженной колее.

А вот что Эдвина изрядно заинтересовало, так это генеалогическое древо собственной семьи. оттуда Эдвин вынес один крайне важный факт — о том, что, оказывается, Велье — и герцог, и его нищий убитый брат — все они имели в своих венах королевскую кровь и в случае чего могли претендовать на престол. У герцога Велье имелся сын двадцати годков, и понятное дело, что папаша мог готовить ему дорожку к трону. А вот у злодейски убитых барона и баронессы Велье была дочь, которая отвесила принцу Эдвину пощечину. Ее тело так и не было найдено. И она тоже была королевских кровей, причем непонятно, как и где так успешно размножился далекий предок Эдвина. Вроде признал бастарда, но такие подробности оказались кем-то заботливо вымараны из документов.

Камилла Велье, мда. Чье тело не нашли.

«ну так найдите», — пожелал Эдвин. А сам подумал о том, что, если Камилла все-таки объявится, то он лично объявит ее самозванкой и темной ведьмой, и при помощи того же Светлейшего отправит на костер. Зачем ему ещё наследники?

на следующее утро Камиллу Велье выловили из Свуфтицы, и все бы хорошо, но вергов дядюшка Велье в тот же день выловил из озера еще одну Камиллу.

«наша — настоящая», — поспешил изъявить свою волю Эдвин. но, конечно же, впечатление от находки оказалось изрядно подпорченным.

он все ждал, когда же дядюшка Камиллы уймется. но, похоже, герцог Велье окончательно решил добиться трона для своего сына, и это грозило перерасти в изрядную проблему и для короля Эдвина, и для самого королевства.

* * *

Мартин, явно пользуясь собственным привилегированным положением при его высочестве Эдвине, сидел на подоконнике, одну ногу согнув в колене, а другую свесив, смотрел в окно и грыз большое красное яблоко. Со своего места Эдвин рассеянно наблюдал, как солнце играет в каштановых кудрях Мартина, как будто нарочито взлохмаченных, и поблескивает мелкой россыпью искр на коричневом бархате камзола. Запястья у Мартина были узкие, и пальцы длинные и тонкие. Профиль почти идеальный — прямой нос, в меру высокий лоб, красиво очерченные скулы. Впечатление слегка портил подбородок, который, на взгляд Эдвина, был слишком узким для мужчины.

о Мартине при дворе болтали многое — и то, что он чересчур женственный, и то, что порой ночует в спальне его высочества и вообще непонятно, чем они там занимаются, и то, что графиня ньес родила мальчика, который в годик стал подозрительно похож на Мартина. но никому и в голову не приходило, что в теле этого молодого мужчины — изящного, даже немного женственного, угнездилась тьма, которая, по явному недосмотру Господа нашего, теперь состояла на службе будущего короля.

Мартин сидел на подоконнике, беззаботно болтал ногой, обутой в дорогую кожаную туфлю, смотрел в окно и хрустел яблоком. Эдвин, который до этого разбирал документы, наваленные кучей на столе, некоторое время выжидал, откинувшись на резную спинку стула и рассматривая свою, можно сказать, собственность.

«Если сейчас обернется, то семья Велье окончательно перестанет существовать», — сам не зная почему, загадал Эдвин.

И даже затаил дыхание, ожидая… ну, верги его побери, неужели не чувствует, что на него смотрит без пяти минут король?

— Мартин, — позвал он.

«Сейчас… обернется».

маг не шевельнулся, продолжая смотреть в окно. Солнце искрилось на бархате цвета шоколада и бросало на пол густую тень, тощий, вытянутый силуэт с искаженными пропорциями.

— Да что ты себе позволяешь? — взорвался Эдвин, — какого верга ты там высматриваешь?!

Мартин наконец соизволил повернуться в сторону Эдвина — и тот невольно похолодел, встретив взгляд своего раба. Что-то было неправильное в этом взгляде. так не смотрят на любимого господина. так смотрят на таракана или мухоловку. И не было ни капли покорности в светло-карих глазах, обрамленных пушистыми черными ресницами.

— Я наблюдаю, как сюда идет Светлейший, — невозмутимо сказал Мартин, — полагаю, будет лучше, если я вас покину… на время.

напрочь забыв обо всем, Эдвин вскочил, едва не опрокинул стул и, чувствуя себя неуклюжим слоном в лекарской лавке, выбрался-таки из-за стола, уронил кипу документов, и, ругнувшись, наконец добрался до окна.

— Какого верга ему надо, — процедил сквозь зубы.

отсюда было прекрасно видно, как через небольшую площадь, зажатую меж рядов кипарисов, неторопливо шагает Сам.

— Вероятно, Светлейший задался целью передать вам какую-то новость… лично, — задумчиво проговорил Мартин, — вы не против, если я уйду? мне непросто переносить присутствие этого человека.

— Иди, — Эдвин, не отрываясь следил за тем, как архимаг дошел до ступеней и там на миг остановился, вскинул голову, как будто чувствовал на себе их взгляды.

оба они разом отпрянули от стекла.

— Верги! — вырвалось у Эдвина, — что сидишь? Иди уже. Давай, двигай булками!

И, чтобы усилить эффект от своих слов, отвесил Мартину подзатыльник. тот, не глядя, быстро скользнул вниз с подоконника, торопливо поклонился и исчез за потайной дверцей. Эдвин вздохнул и поспешно занял место за столом.

«мне скучно. Я давно занимаюсь государственными делами, и мне скучно. Вот она, сама суть величия монарха».

Светлейший шел по лестнице раздражающе долго, и Эдвин в самом деле успел поправить белоснежные манжеты, стряхнуть соринку с жилета из гранатового с золотым шитьем бархата и даже зевнуть, прежде чем в дверь деликатно постучали.

— Да-да! — крикнул он, привычно складывая пальцы шалашиком.

Сперва в кабинет заскочил лакей, раскланиваясь, прошептал о том, что, мол, посетитель.

— Зови, — Эдвин невольно замер, когда за согнутой спиной лакея появился силуэт архимага.

— Ваше высочество, — низкий шелестящий голос, — я решил лично навестить вас, ибо новости таковы, что лучше нам переговорить наедине.

Эдвин молча сделал приглашающий жест. Лакей, то бледнея, то краснея, скрылся за дверью — а Светлейший, наоборот, вошел в кабинет и остановился посередине, с интересом осматриваясь.

Эдвин застыл на своем месте, совершенно не понимая, чего ожидать от этого визита.

надо сказать, Архимага, наделенного силой Света, он побаивался всегда. непонятен он был, этот крупный мужик с гривой темных жестких волос, с холеной бородкой клинышком. на вид — любимец женщин. одевается как щеголь, а не как монах. но Эдвин никогда не слышал — и никто не доносил — чтобы хоть одна женщина задержалась в покоях Светлейшего дольше тех минут, что положены для покаяния. С мужчинами, впрочем, было так же. А когда неясны пороки человека, неясны и мотивы, которые движут его поступками, да и сам человек непонятен и опасен.

Эдвин опомнился, через силу улыбнулся Архимагу.

— Рад видеть вас в добром здравии, Светлейший, — заторопился он, — будьте любезны, садитесь. Все кресла в вашем распоряжении.

Архимаг еще раз окинул взглядом кабинет, затем шагнул к ближайшему мягкому креслу и тяжело в него опустился, положив крупные руки на подлокотники. на безымянном пальце звездой сверкнул крупный бриллиант.

— Что привело вас сюда? — спросил Эдвин.

— Дела вашего государства, — Архимаг смотрел тяжело, пристально, и Эдвину снова сделалось не по себе.

он также смотрел, когда умирал отец… тот самый отец, который натравил убийцу на собственного сына.

— так ведь… ничего не угрожает государству, — растерянно промямлил Эдвин и развел руками.

— Из монастыря святейшего Ирекиала пришло сообщение, что герцог Велье собирает войско, чтобы не допустить вашей коронации.

Воцарилось молчание. Архимаг буквально сверлил Эдвина взглядом, а тот, в свою очередь, таращился на Архимага — и единственным результатом этого осмотра стало понимание того, что глаза у Светлейшего вовсе не черные, и не карие — а с болотной прозеленью.

Эдвин передернулся и отвел взгляд.

— ну так… сделайте с ним что-нибудь, Светлейший. Свет всегда на стороне законного короля, так ведь?

— Бесспорно, — на губах Архимага мелькнула улыбка, — но в данном случае я совершенно бессилен. Я не могу убить герцога и не могу его ни к чему принудить. мы на стороне законного короля, ваше высочество, но предпочитаем не вмешиваться.

— так вы готовы не вмешиваться и довести дело до междоусобицы?

— Я уже прилагаю усилия к тому, чтобы этого не случилось, — хмыкнул Архимаг, — я пришел и рассказал вам о планах герцога Велье, который по — прежнему обвиняет вас в убийстве семьи его несчастных родственников. но повлиять на Велье не могу. Это должны сделать вы, ваше высочество.

— Да он сам их убил! — взорвался Эдвин, — это он меня подставил, он. И вам это наверняка известно!

Архимаг невозмутимо пожал широченными плечами.

— Почему вы не хотите мне помочь? — хрипло спросил Эдвин.

Будучи не в силах сидеть, он вскочил и принялся ходить по кабинету. Подошел к окну, выглянул во двор.

«Архимаг просто подозревает тебя».

— мы на стороне законного короля, а вы — ещё не король, — невозмутимо отозвался Архимаг.

— ну так коронуйте меня! Давайте перенесем коронацию. И без того слишком долго ждать!

— Сперва разберитесь с герцогом, — сказал Светлейший, — это в ваших силах. И еще раз повторюсь: наше дело — молиться и совершенствовать нашу силу, чтобы в нужный момент сдержать тьму, сорвавшую оковы. Герцог Велье — это ваше дело, Эдвин. Я все сказал.

И он неторопливо поднялся, чтобы уходить.

— Подождите, — Эдвин обернулся, — у меня к вам вопрос. Какого верга я встретил здесь темного мага, который сослался на ваш приказ? Что ему здесь искать?

Светлейший нахмурился, однако, тут же взял себя в руки и лицо его вновь сделалось безмятежным. Именно с таким лицом и глядят в лик Господа, Владыки Света.

— Ваш отец умер слишком внезапно и слишком нехорошо, — сказал Архимаг, — поэтому я послал этого темного на поиски места, где угнездилась тьма.

— Где ей гнездиться? Во дворце? не смешите меня, — буркнул Эдвин, — отзовите свою ворону, Архимаг, ему здесь делать нечего.

— Если ему здесь нечего делать, то он ничего и не найдет, — внезапно резко ответил Светлейший и нахмурился, — тьма, ежели она здесь, угрожает и вам. Если сосуд не опечатан, он будет полностью покорен тьме. А тьма ведет к разрушению, это неизбежно. Или вы думаете, нам доставляет особенное удовольствие разыскивать отмеченных тьмой детей и налагать на них сдерживающие печати? ну, в самом деле…

«Да ладно. Чтобы Мартин угрожал мне?» — Эдвин едва не рассмеялся в лицо Светлейшему.

ну и дурак этот Светлейший.

А он-то, Эдвин, его побаивался. А оказалось — просто дурак.

Эдвин скроил постную мину и кивнул.

— Я понял вас, Светлейший. Я не буду чинить этому магу препятствий, пусть хоть все здесь обыскивает, мне нечего прятать.

— Прежде всего, я забочусь о вас, Эдвин, — казалось, Архимаг смягчился, — а вы позаботьтесь о герцоге Велье. В конце концов, вы всегда можете воспользоваться услугами Эскиса, ему можно доверять.

«После того, как они с папенькой подослали убийцу? Да ни за что!»

но, конечно же, вслух Эдвин этого не сказал. Выпроводив Светлейшего, он стукнул в ту дверцу, за которой исчез Мартин.

— Выходи! надо кое-что обсудить.

* * *

Мартин, появившийся из-за дверцы, выглядел весьма бледно и как-то взъерошено. Под глазами залегли тени, которых ещё этим утром Эдвин не замечал. неужели так на него действует магия Светлейшего?

— Слышал? — коротко спросил Эдвин.

Мартин молча кивнул и, подволакивая ноги, поплелся к ближайшему креслу, уселся туда и молча уставился на Эдвина. И снова смотрел без подобающей покорности.

— Я желаю, чтобы герцог Велье и его сын умерли, — изъявил Эдвин свою королевскую волю. И плевать, что коронация ещё не состоялась.

— Вы можете послать туда переговорщиков, ваше высочество, — тихо ответил маг и задумчиво почесал макушку.

Эдвин прищурился на поганца, который, похоже, окончательно решил зарваться.

— ты в самом деле дурак или притворяешься? нашему Велье не нужны переговорщики. он и семью братца положил, чтобы расчистить дорогу к трону! он приказал и моих людей убить — диву даюсь, отчего до меня не пытался дотянуться. наверное, решил, что ему будет приятно наблюдать за тем, как состоится суд. И ты говоришь о переговорах?

— Возможно, он правда считает вас виновным, — пробормотал Мартин и сник в кресле. Затем встрепенулся, — ох, простите, ваше высочество. магия нашего архимага… весьма для меня неприятна.

Эдвин пожал плечами. Если его раб и напрашивался на сочувствие, то совершенно зря.

— Поезжай сам, — процедил он и сжал пальцы в кулак, как будто сдавливая горло ненавистного Велье, — как все сделаешь, вернешься. Возьми… одного из моих коней — и поезжай. Пять дней тебе на все про все, понял?

— Понял, ваше высочество, — Мартин склонил голову, — сейчас же и отправлюсь. Документы сопроводительные дадите?

Эдвин прошелся по кабинету, задумчиво теребя пуговицу.

— Какие ещё документы? Чтобы, если тебя поймают, все знали, от кого ты? Денег — дам. Вот на них и будешь путешествовать, благо, недалеко. И, знаешь, постарайся сделать так, чтобы ни у кого не возникло подозрений, понимаешь? ну, чтоб от естественных причин…

Мартин помолчал. Затем внимательно посмотрел на Эдвина.

— Сын Велье, говорят, мой одногодка. И без того хворает.

— младенцы тоже умирают, — механически ответил Эдвин, не понимая, зачем его раб вообще об этом говорит, — поезжай. И сделай все так, как надо.

Мартин, шипя сквозь зубы, поднялся. Просто удивительно, как действует магия Света на темных магов!

— Должен ли я выяснить, кто на самом деле напал на семью Велье? — спросил он тихо.

— Это уже не имеет значения, — так же тихо ответил Эдвин, — убей их — и все. ничто не должно помешать моей коронации, понимаешь? ничто. но если получится заполучить признание, которое бы меня обелило перед народом — тоже будет недурственно.

* * *

Мартин уехал до обеда. И Эдвин, скучая, ковырялся в тарелках, едва ли не задремывая во время смены блюд. Жареные перепелки, паштет из петушиных гребешков. Запеченный под сметанным соусом жирный сом. Какую игру ведет Светлейший? Почему не желает помогать? А ведь мог бы, но предпочитает оставаться в стороне и читать верговы молитвы… ну и пусть, сами управимся. Мартин — он как кошка, везде проберется, и наверняка семь жизней еще в запасе имеет…

Эдвин откусил кусок лимонного пирога и невольно задумался о том, как долго Мартин будет добираться до замка Велье. Дня два-три, не больше. А потом он соорудит одно из своих мудреных заклинаний — и все, не станет целой семьи, каким-то образом заполучившей себе королевскую кровь.

Глоток горячего чая с привкусом мелиссы.

А перед глазами — бледное лицо Мартина, с изящными чертами, глаза такие выразительные, но в них почему-то не читается ни почитания, ни признательности. Глаза Мартина — как пара темных зеркал, заглядываешь в них и видишь собственное лицо, кривое и уродливое. Что у него на уме, у верного раба? никому неизвестно.

Эдвин едва не подавился тем самым пирогом, швырнул остатки на блюдо. И,ткнув пальцем в замершего в ужасе ближайшего лакея, прохрипел:

— Эй, ты! Иди, разыщи мне графа Эскиса и передай, что я желаю его видеть! немедля!

Лакея как ветром сдуло. Эдвин несколько минут вслушивался в затихающий стук каблуков по паркету, затем допил чай и поднялся из-за стола. Все, довольно, отобедали. от мыслей, что посещают голову будущего монарха, любой аппетит пропадет.

мысли были… не самые радужные. В основном о том, что Мартин знал слишком много — гораздо больше, чем полагается знать даже самому верному слуге. И, кроме всего прочего, был темным магом с очень непонятными намерениями. то есть, конечно, пока Мартин был послушен и верен. но что потом? Кто знает, что у него на уме?

Да и вообще, учитывая тактику Светлейшего, присутствие рядом ещё одного темного мага, держать Мартина рядом становилось опасно. Просто опасно — и для монаршей репутации, и вообще для жизни.

мысли роились, постепенно складываясь в пеструю картинку — как мозаика на полу. но орнамент был столь странен, что Эдвин даже усомнился в целесообразности собственных замыслов.

— Верги, — с сердцем произнес он.

Поднялся и принялся вышагивать вокруг неубранного ещё обеденного стола.

Конечно, держать при себе Мартина было удобно — но до поры до времени.

А потом, похоже, он мог начать мешать — уже хотя бы тем, что был темным магом, а Светлейший вознамерился этого темного разыскать.

Следовательно, Мартина нужно было убрать подальше от двора. Как минимум, подальше…

Суматошный бег мыслей прервало появление Эскиса — того самого Эскиса, которому Эдвин больше не доверял и от которого и рад бы избавиться, но нельзя, потому что сам Эскис — из такого могущественного и многочисленного клана, что родственнички могут изрядно попить крови в случае чего.

Эдвин остановился, глядя на бывшего отцовского советника: пузат, лысоват и чрезвычайно доволен собой. Плешь вон как блестит, как будто специально полировал.

— Ваше высочество, — на толстых губах Эскиса появилась фальшивая улыбка, и Эдвин понимающе улыбнулся в ответ.

Да-да, мы все понимаем, Эскис. но в сложившейся ситуации ты нам нужен, и послужишь должным образом.

— Проходите, проходите. Давайте сядем, разговор один есть, — и замахал руками на лакеев, чтобы убирались.

Когда они остались одни, Эдвин сам закрыл двери — плотно, чтобы с той стороны было невозможно что-либо подслушать, обернулся к Эскису. тот невозмутимо сидел на стуле и рассматривал собственные полированные ногти. Советник поймал взгляд Эдвина и уже без тени улыбки спросил:

— Что-нибудь случилось, ваше высочество?

Эдвин не торопился. он прошел к своему месту, с грохотом отодвинул тяжелый стул и уселся на него.

— Послушайте, Эскис…

— Да, ваше высочество?

— Я отпустил Мартина съездить к родне. По крайней мере, Мартин очень просился, и я не стал отказывать.

Эскис вскинул белобрысую бровь и ничего не сказал.

— В последнее время Мартин кажется мне подозрительным, — осторожно добавил Эдвин.

— отчего же? — Эскис торопливо вытер ладони о штаны и уставился на Эдвина глазами-буравчиками.

— мне кажется, Мартин ведет с кем-то тайную переписку, — брякнул Эдвин, понимая, что попросту не знает, как бы правильно намекнуть Эскису на то, что нужно сделать.

— Возможно, переписка с любовницей. Или любовником.

— неважно, — оборвал его Эдвин, — я хочу, Эскис, чтобы вы его убрали.

— так отпустите его, пусть живет у той родни, к которой поехал.

— И пусть расскажет каждому встречному все дворцовые сплетни, да?

Эскис помолчал, глядя куда-то сквозь Эдвина. А потом протянул с легким разочарованием:

— А-а, вот вы куда клоните, ваше высочество. ну, что ж, ваше слово — закон. только вот… я правильно понял?

Эдвин пожал плечами.

— А что мне остается? он верно служил, но в последнее время проявляет странную и необъяснимую непокорность. Как будто уже спелся с Велье и ждет не дождется, когда Велье сядет на мой — слышите? — на мой трон.

— Все это странно и глупо с его стороны, — медленно проговорил Эскис, — но я вас услышал, ваше высочество. мои люди все сделают.

«о, да. он их убьет, потом убьет вас, а там, может, и до меня дело дойдет».

— Послушайте, — торопливо сказал Эдвин, — невзирая ни на что… мне бы хотелось, чтобы он ничего не понял и не почувствовал. Все же он был мне верным слугой… до поры до времени.

— Кинжал в сердце?

— Да нет же, — протянул Эдвин, — вы не поняли. так, чтобы, например, лег спать — и не проснулся.

— Яд, значит, — невозмутимо ответил советник, — сделаем, ваше высочество, не беспокойтесь.

«А если не получится, то вы будете виноватым, Эскис. Мартин убьет именно вас, я об этом позабочусь, и тогда вы ответите за то, что ваш человек — наверняка ведь, ваш — пытался меня убить».

И та комбинация, которая складывалась, так понравилась Эдвину, что он даже хлопнул в ладоши. определенно, ему не хватало аплодисментов за столь прекрасно разыгранную партию. Возможно, быть королем вовсе не так скучно, как это показалось сначала?

— Хорошо, Эскис. Идите. Еще раз напоминаю: Мартин не должен ничего заподозрить… Пусть пребывает в счастливом неведении… до самого конца. И не забудьте его обыскать хорошенько, на тот случай, если при нем будут какие бумаги.

— Все будет сделано, ваше высочество, — Эскис поднялся со стула и поклонился, — когда, говорите, Мартин будет возвращаться?

— Думаю, дня через четыре его можно поджидать где-нибудь на подъездах к городу, — сказал Эдвин.

* * *

После обеда Эдвин, чтобы хоть как-то развеяться, отправился бродить по дворцу, хоть ничего нового там увидеть и не ожидал. Все было старо и привычно: блестящий паркет, шелковые обои или резные деревянные панели, скучноватая лепнина на потолках и древние фрески, которыми потолки украсили лет эдак двести назад.

Во дворце было пусто: ни души, за исключением часовых, которые надоедливо отдавали честь каждый раз, едва завидев Эдвина. но так и должно быть: разряженная в пух и прах, вечно жужжащая и всем недовольная толпа появляется только тогда, когда его величество дает бал.

мысли, зацепившись за слово «бал» как-то незаметно явили образ Камиллы Велье — «Покойной Камиллы Велье», тут же поправил себя Эдвин.

там, в воспоминаниях, она была такой же прекрасной, мерцающей среди обыденности жемчужиной. нищей девчонкой, за которой не заржавело отвесить принцу пощечину в ответ на омерзительную пошлость — а в том, что это была именно омерзительная пошлость, Эдвин и не спорил. Просто тогда… Камилла была так хороша, что его так и тянуло сказать ей какую-нибудь гадость. И вот этот ее жемчужный блеск — его хотелось растоптать, погасить, и извалять в грязи.

Сверкать должен только принц, это уж точно.

теперь же… Камилла была мертва, по крайней мере, официально. Разыскивать ее живую тоже не имело смысла: такой цветочек не выживет один, без поддержки, без денег. И все равно, не отпускало смутное сожаление о том, что она так и не расплатилась за ту позорную пощечину. он бы поставил ее на колени и заставил бы ласкать себя ртом, как будто это распоследняя шлюха. Камилла бы плакала и размазывала слезы по щекам, и видеть ее поверженной было бы наиприятнейшим зрелищем.

мысли о наказании Камиллы Велье увлекли настолько, что Эдвин даже не сразу понял, что его зовут по имени.

не «ваше величество», и даже не «ваше высочество» — а именно Эдвин.

так его могло называть от силы три человека во дворце, и одним из них, конечно же, была…

— мьерра! — поспешно наклеив улыбку, он обернулся на ее голос.

мьерра была лет на пять моложе, но так получилось, что ещё детьми они часто проводили время вместе. И даже когда ему было уже десять, а мьерре не было и шести — даже тогда она была покладистой и хорошо воспитанной девочкой, и даже тогда она приседала в неуклюжем книксене, мило наклоняла головку в золотистых кудряшках и шепелявила «ваше высосество».

— Эдвин!

мьерра приблизилась, и Эдвин с удивлением заметил, что она запыхалась от быстрой ходьбы. Уже это казалось немного странным: с чего бы мьерре бегать? Девушка ее положения должна вышагивать, словно павлин с распущенным хвостом.

— Эдвин, — растерянно повторила мьерра, — ты не представляешь, кого я вчера видела!

— И кого же? — поинтересовался Эдвин.

— Камиллу Велье! — звонкий голос мьерры колокольчиками раскатился по пустому залу.

«Верги, сейчас об этом все узнают», — вот что первым подумал Эдвин.

И потому взял мьерры под локоть, шикнул.

— тише! орать об этом не надо. Идем.

И чуть ли не силой потащил герцогиню в свой кабинет.

Пока шли, Эдвин не удержался и процедил:

— Ее тело выловили в реке. Как ты могла ее видеть? А-а, молчи, сейчас все расскажешь без лишних ушей.

он привел мьерру в кабинет, указал на свободное кресло, а сам отошел в угол, к столику с графином. В хрустальном графине было налито десертное вино. Эдвин подумал-подумал, взял стакан и налил примерно четверть. В ответ на удивленный взгляд мьерры пояснил:

— на вот, успокоишься быстрее. ты выглядишь так, словно и в самом деле увидела покойника.

И, наблюдая за тем, как мьерра мелкими торопливыми глотками опустошает стакан, внезапно подумал и о том, как хорошо было бы в этот графин подлить какой-нибудь яд. никто не будет проверять королевский графин, если сам король того не пожелает. Главное, самому оттуда не пить. ну, или если не яд, то хотя бы какое-нибудь сильно действующее зелье, одно из тех, после которых говорят только правду.

но мьерру, конечно же, травить не надо — даже если она и видела настоящую Камиллу Велье. мьерру будет довольно просто убедить.

она вернула пустой стакан и уставилась на Эдвина широко распахнутыми глазами, немножко наивными и всегда послушными.

— Рассказывай, — приказал он.

— Я ее видела, — мьерра почему-то опустила взгляд, — ну или не ее… но девушку, очень похожую на Камиллу. ту Камиллу, которая была на балу.

— но это невозможно! — развел руками Эдвин, — она утонула. Упала в Свуфтицу… Или ее туда сбросили, предварительно задушив. мы уже никогда не узнаем, что там произошло на самом деле…

мьерра бросила на него осторожный взгляд и снова уставилась на узорчатый ковер под ногами.

— та девушка была очень похожа. Если бы не ее спутник, я бы смогла…

— она была не одна? — Эдвин вскинул брови.

— С темным магом. Верги, терпеть не могу темных магов. от них пальцы холодеют и странное чувство… что хочется бежать без оглядки.

— та-ак, — протянул Эдвин, — а с этого момента, пожалуйста, подробнее.

— она была на улице с темным магом, — с чувством повторила мьерра, — откуда я поняла, что это темный маг? Да все оттуда же. от них веет жутью, я это чувствую. И одежда. Рунические метки. темного сразу видно… А девушка была одета очень скромно, волосы убраны. но, верги, я ещё никогда не видела еще кого-то с такими… жемчужными волосами, как у Велье.

— Всякое бывает, — заметил Эдвин.

А сам про себя повторил, действительно, всякое.

Возможно, Камилле удалось выжить, и она решила спрятаться там, где ее не будут искать.

— Я хотела поговорить с этой девушкой, — тихо продолжила мьерра, — но тот темный маг не позволил. он сказал, что это — его айшари, и более того, она немая.

— немая?

— Это в самом деле так, — мьерра вздохнула, — понимаешь, она хотела мне ответить. но только неразборчиво мычала. И это грустно, Эдвин. такая молодая красивая — и просто немая айшари.

— напомни, пожалуйста, кто такая айшари, — пробормотал Эдвин.

— А ты разве не знаешь? Айшари — ну, это что-то вроде лекарства. Когда темный маг пользуется своей магией, ему потом плохо, потому как тьма противна человеческой природе. Говорят, айшари впитывают в себя эту боль. но вообще, я не знаю, что там у них происходит на самом деле.

— Понятно, — Эдвин почесал бровь, посмотрел на мьерру. Герцогиня выглядела опечаленной и, похоже, сама до конца не верила, что встретила Камиллу Велье.

— Это была не Камилла, — убежденно сказал Эдвин.

— но…

— Вряд ли Камилла, — с нажимом повторил он и нахмурился, — и довольно об этом. Камилла Велье упокоилась в семейном склепе рядом со своими любимыми родителями. И, к слову, как выглядел темный маг?

он спросил это, невзирая на то, что сомнений почти не было. Вряд ли по городу бродят толпы магов из темного ковена.

— он был высоким, худощавым, — начала перечислять мьерра.

— мьерра, вокруг полно высоких и худощавых.

— он был рыжим.

— А вот это уже примета! — и Эдвин внезапно рассмеялся. Интересная складывалась картина, и правление уже не казалось сплошной скукой.

он придумал, как избавиться от Мартина, который начал задавать вопросы.

теперь оставалось избавиться от темного мага, который притащил в столицу девушку, похожую на Камиллу Велье.

Возможно, то была Камилла.

но то, что она онемела, оказалось наруку.

— Послушай, — сказал он мьерре, — ты никому не говори, что видела. Я с этим разберусь. Зачем нам самозванцы?

— от той девушки нет вреда, — нахмурилась герцогиня, — что ты задумал?

— Всего лишь навестить темного мага. Да, верги меня побери, мне ничего и делать не нужно, потому что этот маг почти каждый день слоняется по территории дворцового парка.

теперь уже удивилась мьерра.

— Что он здесь делает? И как его сюда пустили? Фу, Эдвин, я теперь буду бояться ходить одна…

— Его сюда прислал Светлейший, — с горечью в голосе ответил Эдвин, — наш Светлейший считает, что моего отца убил темный маг.

— так они же не могут…

— неопечатанный темный маг, — хмуро пояснил он, — так-то, мьерра. Быть королем — это вам не кашу хлебать.

ГЛАВА 9. Когда печать держит магию

Время медленно катилось к обеду.

облокотившись спиной о чугунную ограду, Аларик щурился на весеннее солнце. Лучи скользили по покатым черепичным крышам и рисовали на мостовой и стенах домов ломаные, отделяя свет от густых теней. небо было удивительно синим в этот день, праздничным. В контраст чистой и радостной синеве наверху, на улице возились монахи в темно-серых одеяниях, упаковывая в холстину то, что осталось от вергов.

осталось… немногое. одежда и доспехи. Все, что их наполняло, превратилось в противоестественную, странную смесь жирной сажи и глины — образчик того, что с плотью делает темная магия, и что бы она могла делать с человеком, если бы не витиеватая печать заклинания на предплечье.

Аларик следил за торопливыми, ловкими движениями монахов, а сам думал о том, что начинает уставать от этой дурацкой ситуации, в которую сам себя же и загнал. Да и день выдался, мягко говоря, утомительный: ранним утром пришлось отправиться домой к Светлейшему, чтобы поставить того в известность о появлении вергов в самом сердце, казалось бы, защищенного города. Аларик надеялся, что быстро расскажет все, как есть, и удалится — но не тут-то было. Архимаг прицепился, как клещ на собаку. Велел принести кофе с нежнейшими бисквитами, стал расспрашивать — сперва о вергах, потом о следах тьмы в королевском дворце.

И Аларик, у которого в присутствии столь мощного источника светлой магии проглоченные бисквит и кофе сразу же просились обратно, был вынужден с натянутой вежливой улыбкой рассказывать. о том, как поссорился со своей айшари, и она выскочила в ночь (тут он, конечно, умолчал, что сам ее выставил за дверь, потому что даже вспоминать об этом было непереносимо стыдно). о том, как сам выбежал за ней, почувствовав присутствие вергов и нарушение охранных контуров, коими прошит весь город. А потом ещё и о том, как бродил вокруг дворца, как схлопотал от принца, но при этом почувствовал как будто движение под толщей воды, и это была тьма.

— Уверены? — прищурившись, спросил архимаг.

— не уверен, — честно ответил Аларик, — но что-то такое было.

— Хорошо… — Светлейший при этом имел вид мыслителя, чрезвычайно увлеченного собственными раздумьями, — снова идите во дворец. мне это все не нравится… тьма коварна. Как бы чего не случилось.

У Аларика на языке вертелось, что тьма не более коварна, чем Свет, и что все коварство принадлежит людям — но не стал перечить.

— Как бы его высочество меня не пришиб, — сказал только.

— не посмеет, — усмехнулся архимаг, — гавкает он громко, но вряд ли своими руками кого-то отправит на тот свет.

Аларик все-таки решился и спросил:

— так вы не думаете, что это он разделался с семьей Велье?

— не думаю, — мягко ответил Светлейший, — но пока не буду вмешиваться. Посмотрим, что будет дальше. тьма меня куда больше беспокоит, и ее источник нужно найти. Вы меня поняли?

Аларик кивнул, хотя не совсем понимал, отчего бы Светлейшему не вмешаться самому и не приструнить герцога Велье, который кричал о том, что пойдет войной на столицу, ежели коронуют убийцу его брата.

— Возможно, мне интересно посмотреть, на что способен будущий король, — вдруг добавил архимаг, — если его высочество не способен уладить дела с герцогом, то какой из него король? Все развалится. Государство развалится. А это — хорошая пища для наших врагов.

Аларик ещё раз кивнул. В присутствии архимага его мутило, кофе казался кисло-горьким — хотя, может, таким и был — а бисквит скрипел на зубах как песок.

— Идите, — наконец архимаг соизволил его отпустить, — мои братья уберут то, что осталось от вергов.

он ушел от Светлейшего, а пока брел домой, думал о своей айшари — ненастоящей айшари, но такой желанной и недосягаемой. он начал уставать и от нее, потому что чувствовал, как увязает в ее нежном жемчужном сиянии, все глубже и глубже. И ничего не мог с этим сделать. Ее надо было бы сбыть кому-нибудь… из родственников, из оставшихся. но то, что и дядюшка, и принц одновременно объявили ее мертвой, тоже не шло из головы, и интуиция вопила, что с этими двумя что-то нечисто, и ответ, возможно, плавает на поверхности, но Аларик его не видит — потому что не знает какой-нибудь маленькой, но важной детали.

Вся беда в том, что Камилла была очень юна. В понимании Аларика не очень ещё мудра и не слишком-то умна. но при этом она стала женщиной, которую он желал до потемнения в глазах. К которой слишком быстро привязался, потому что им было хорошо и тепло вместе — а ведь это такая редкость для темного мага, встретить именно такую, чтоб хотелось положить голову на колени, и чтоб она перебирала тонкими пальчиками волосы и что-нибудь шептала — какую-нибудь совершенную ерунду, но которую все равно приятно слушать и ни о чем не думать.

И этой ночью… ох, вот его повело! он не должен был так себя вести. но то, что Камилла хотела его ударить… от этого сделалось так больно внутри, что в голове что-то щелкнуло, перевернулось и залило рассудок багровой мутью. от этой истерики до сих пор было стыдно, он ей в глаза старался лишний раз не смотреть. А она — наоборот, специально заглядывала, прожигала насквозь своим нежным жемчужным сиянием. Пронзала насквозь, как бабочку булавкой.

определенно, с этим надо было заканчивать.

он был и будет темным магом, а Камилла Велье была и будет баронессой. И никто и никогда этого не изменит…

монахи погрузили на повозку последнего верга — то, что от него осталось — и убрались восвояси. Аларик поймал себя на том, что попросту боится возвращаться в квартиру, потому что там… она. Снова будет молча смотреть, а у него в груди все будет плавиться, браться кровавыми ошметками и пузырями.

Возможно, Камилла и не была мудрой женщиной, но при этом она оставалась желанной и самой прекрасной. В этом он убедился этой же ночью. Верги! Лучше бы ничего не видел, хоть глаза выкалывай…

«может быть, рассказать о ней архимагу?» — внезапно подумал он.

И эта мысль очень Аларику понравилась. Потому что Светлейший — ни с какой стороны не выглядел человеком, который будет подчиняться Эдвину Лоджерину. Скорее Эдвин будет у него ходить по струнке.

но…

Архимаг не торопится вмешиваться. Кто знает, как он отнесется к Камилле? А что, если объявит ее самозванкой — во имя сохранности государства?

Верги! Все стало слишком запутанно. Как просто было сидеть в ковене Ворона, приручать тьму и ни о чем более не думать!

Аларик поднялся по широким ступеням крыльца, открыл дверь — она все это время оставалась не заперта — и смело посмотрел в чистые, словно алмазы, глаза Камиллы.

— Все хорошо? — просто нужно было что-то сказать ей.

Камилла кивнула и слабо улыбнулась. Потом протянула раскрытый блокнотик, единственное средство общения.

«Что сказал Светлейший?»

Аларик пожал плечами и вернул ей книжечку, стараясь, чтобы их пальцы не соприкоснулись. не получилось: прикосновение вышло скользящим, едва заметным, но его попросту тряхнуло. определенно, с этим пора было заканчивать.

— он сказал, что надо искать источник тьмы во дворце… Чем, собственно, я сейчас и займусь.

И Аларик уже собрался выскользнуть на улицу, как Камилла цепко схватила его за рукав сюртука.

— Ава!

— Что? мне нужно идти.

она смешно сморщила носик и покачала головой. Потом что-то нацарапала на чистом листке, и Аларик прочел:

«ты ничего сегодня не ел. останься хотя бы пообедать».

Его буквально омыло теплом оттого, что кому-то было не все равно, ел ли он сегодня или нет. но остаться и тонуть в алмазном свете ее глаз? слишком тяжело. он ведь… может и не сдержаться. Договор с айшари подписан, и он в своем праве… Слишком соблазнительно.

— Знаешь, я плотно пообедал у нашего архимага, — выдавил из себя Аларик, — я лучше пойду, потому что Светлейший — это не тот человек, который будет ждать бесконечно долго.

она кивнула. Вздернула точеный подбородок. нежно-розовые губы предательски задрожали, ей наверняка было обидно… хотя, зачем обижаться?

А он беззвучно просочился наружу и поспешил к дворцовой площади, унося в сердце дыру и сияющий образ девушки, которой не мог дать ничего хорошего.

* * *

За два минувших дня Аларик успел несколько раз побывать на той самой тропинке, где принц Эдвин прошелся по нему хлыстом, и где откликнулась тьма другого мага. Удивительно, но больше ничего подобного он не ощутил ни разу, как будто до этого была расстелена на траве скатерть с угощением, а потом кто-то торопливо ее свернул, оставив на земле крошки.

они, эти крошки, походили на тончайшую угольную пудру. тьма побывала здесь — но бесследно испарилась. И Аларику это не нравилось, очень сильно, по двум причинам. Первой, конечно, был архимаг, который ждал результата. Второй же, как ни странно, было опасение за жизни людей. Кому, как не темному магу знать, сколько опасна тьма в руках неопечатанного — а значит, и необученного чародея? У Аларика тьма порой бултыхалась в груди холодной жабой, порой распухала жестким комом и давила изнутри, требуя выхода. но он хотя бы знал, как заставить себя не слушать ее неразборчивый шепот в ночи.

тьма нашептывала… всякое. не разобрать, что именно. Порой казалось, что еще немного, и он поймет, сможет отделить слипшиеся слова. но чем больше вслушивался, тем большей бессмыслицей казался шелест странных слов, и Аларик точно знал, что понимание тьмы будет равно собственному безумию.

Его научили в ковене этому, не слушать тьму.

А вот тот, кто ухитрился избежать наложения печати, скорее всего, ее слушал. И прав был Светлейший, сто раз прав! того, кто носил в себе темный дар, следовало разыскать. только вот… похоже, следы терялись.

Аларик вздохнул. на самом деле, ему совершенно не хотелось бродить вокруг нарядного, словно дорогая шкатулка, дворца. ощущение смерти короля — плохой смерти от темного проклятия — все равно оставило след в тонком мире магии, и оттого Аларик видел перед собой не роскошное здание, изукрашенное лепниной, декоративными колоннами и изящными балконами, а скорее развалины, по стенам которых ползают ядовитые многоножки, а внутри, где-то в подвалах — смрад и разложение.

За эти несколько дней Аларик и во дворце побывал: конечно же, внутри никакой мерзости не было, чинно, блестит и сверкает роскошью. но все равно не отпускает ощущение, что все это — мираж, и на самом деле даже камни кричат от отвращения к тому, что под сводами дворца происходило и происходит.

он остановился на небольшой, мощеной пестрым гранитом, площадке и еще раз осмотрелся. Если повернуться спиной к зданию дворца, то вперед, вправо и влево разбегаются прямые дорожки. Центральная ведет к фонтану, боковые — к зеленым насаждениям. С одной стороны что-то вроде лабиринта, где след тьмы был наиболее силен. такое впечатление, что его специально оставили именно там, чтобы отвести глаза…

«но ты ведь и так понимаешь, что темный маг был во дворце? Просто… куда-то исчез. Уехал, быть может».

Аларик прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться, пробуя отпустить на волю маленький, почти невесомый росток собственной тьмы. тьма всегда стремится слиться в море. Следовательно, ответная тьма тоже могла бы устремиться навстречу, особенно, если принадлежит кому-то, кто не может ее толком направлять и контролировать.

но именно в тот миг, когда его тьма проклюнулась наружу, его окликнули.

— Господин маг!

он поспешно обернулся на голос и невольно поморщился: со ступеней крыльца, что выходило на задний двор, спускался сам Лоджерин-младший, весь в белом, прекрасный и сияющий. А ощущение было такое, словно по крыльцу неторопливо спускается сколопендра, пощелкивая ядовитыми жвалами.

«Сволочь, — мрачно подумал Аларик, — убрал родителя, теперь надеешься быть коронованным? только вот… с чьей помощью убрал?»

— Ваше высочество, — он даже с места не сдвинулся. Кивком обозначил поклон, специально не называя Эдвина «величеством».

Предательски зачесался рубец через щеку, но Аларик только сжал пальцы в кулак. Хотелось гаркнуть — какого верга тебе надо? но промолчал, даже вежливо улыбнулся и сделал вид, что никогда не получал того удара хлыстом.

тем временем Эдвин Лоджерин приблизился, вышагивая, словно павлин. В его карих глазах холодно блестело презрение, к которому примешалась и капелька страха. Для Аларика же вина принца в смерти монарха была почти очевидна, осталось только разыскать доказательства.

— Хороший сегодня денек, не находите? — беззаботно сказал Эдвин, глядя куда-то поверх головы Аларика.

— Бесспорно, — ответил Аларик, прикидывая, какого верга действительно нужно этому принцу.

Эдвин растянул губы в виноватой улыбке, но в глазах — по-прежнему лишь презрение с легким налетом страха, как та угольная пыль тьмы в восприятии мага. невесомая и едва заметная — но она есть.

— В прошлую нашу встречу, — медленно произнес принц, — я немного погорячился. но, вижу, у вас все зажило.

— Я темный маг, ваше высочество. на мне все быстро заживает.

Принц улыбался, но Аларику мерещился злобный оскал твари, которая будет ещё пострашнее тьмы.

«А не думал ли ты, что принц Лоджерин и есть тот самый темный маг, которому удалось избежать общения с монахами во младенчестве?»

невольно нахмурившись, Аларик прислушался к собственной тьме — но она молчала и была совершенно спокойна, как будто спала.

— Позволите идти? — спросил он, постаравшись придать себе покорный вид.

— Идти? — переспросил Эдвин, — отчего ж идти? Я пришел пригласить вас отобедать. Или отполдничать, если время обеда для вас уже прошло.

— Я, пожалуй…

Эдвин продолжал улыбаться, обжигая взглядом.

— Вы не можете отказаться. Вы не можете отказать будущему королю. А я им стану, вы ведь в этом не сомневаетесь?

— ничуть, — пробормотал Аларик.

— тогда идемте, — сказал принц, — мне дико скучно и хочется узнать о ковенах темных.

— Вряд ли это будет для вас интересным…

— не вам судить, господин маг, не вам судить.

И Аларику действительно пришлось идти за принцем, во дворец, сквозь анфилады залов, которые напоминали пирожные из взбитых сливок с кружевами сахарной глазури, так все было красиво и изысканно. Когда Эдвин привел его в гостиную с голубыми шелковыми обоями и столом, накрытым на двоих, Аларик заподозрил неладное: похоже, принц готовился к тому, чтобы привести сюда мага. не собрался ли отравить? И, пока Эдвин усаживался, Аларик быстро, одним незаметным движением пальцев, сплел простеньке заклинание и набросил его на стол, покрывая всю пищу и питье… Если бы там был яд, то он вспыхнул бы, как гнилушка на болоте.

но все оказалось вполне безвредным. Разве что только слабое подсвечивание маринованной рыбы показывало, что она не первой свежести и что повар ходит по острию, позволяя себе подобные выкрутасы с королевским питанием.

— Присаживайтесь, — Эдвин тем временем опустился в кресло, — мы обедаем без прислуги. надоели эти жадные до сплетен идиоты.

Аларик кивнул и тоже сел. теперь их с Эдвином разделял стол — слишком длинный для того, чтобы при случае воткнуть принцу в глаз что-нибудь острое.

Эдвин потянулся к хрустальному графину и плеснул себе в бокал темно-красной жидкости.

— Пье-мортан урожая прошлого года. Прошлое лето выдалось особенно жарким, и виноград был, говорят, дивно сладок. Вы любите виноград, господин Фейр?

Аларик потянулся к ближайшему графину, налил себе воды, и от него не ускользнула тень разочарования, мелькнувшая на холеном лице Эдвина.

— Кто не любит спелый виноград? — ответил Аларик вопросом на вопрос, — мне кажется, любой, кто говорит, что не любит — очень лукавит.

— точно так же, как лукавит и тот, кто говорит о своей нелюбви к молодому вину, — и принц подмигнул.

Аларик невозмутимо сделал несколько глотков, отставил стакан и замер, ожидая дальнейших вопросов, либо распоряжений, либо угроз.

темных магов не приглашают на обед просто так — и уж тем более не делают этого будущие короли.

— Попробуйте вот этот окорок, — Эдвин элегантно отрезал себе кусок и положил на тарелку, — нежен, как юная девушка. И вот эти яйца, фаршированные рыбой и сметанным соусом.

Понимая, что отсидеться не удастся, Аларик смиренно положил себе на расписную тарелку то самое фаршированное яйцо. Потом взял несколько гренок.

— Благодарю.

— ну что ж, выпьем за наше знакомство, — принц поднял свой бокал с вином.

— так ведь мы уже знакомы, ваше высочество, — но пришлось тоже поднять бокал, пусть и наполненный водой.

— Это было неправильно, — Эдвин поморщился и сделал несколько больших глотков. — день плохой тогда задался. Хотите, принесу свои извинения? Публично?

— нет, не стоит. Я вас понял, — сказал Аларик.

А про себя подумал, что, во-первых, очень удобно оправдывать сволочность своего характера неудачным днем, а во-вторых, только дурак может требовать от принца публичных извинений. Принцы такое никогда не прощают, да и себя Аларик дураком тоже не считал.

«Дурака из тебя делает Камилла», — мелькнула непрошенная мысль, и он невольно усмехнулся.

Его прекрасная и недосягаемая жемчужина.

— Прекрасно, прекрасно, — тем временем принц почти ворковал, — ну что ж, расскажите мне, Аларик, что вы нашли в моем дворце интересного?

Аларик пожал плечами.

— Пока ничего, ваше высочество. только легкие следы использования темной магии, о которых невозможно сказать ничего.

Ему показалось, что принц обрадовался.

неудивительно…

Эдвин принялся энергично резать ножом копченый окорок.

— мне всегда было интересно, как темные маги это видят?

— Что — это, ваше высочество?

— ну, тьму!

— Похоже на черную пудру.

Аларик сказал это, поскольку никакой тайны в этом не было.

— А еще я слышал, что один маг может выкачать всю силу ковена, — вкрадчиво заметил Эдвин.

Из этого тоже секрета не делали.

— может, но не будет, ваше высочество.

— Почему же? Безграничная мощь… это вдохновляет.

— Потому что такой поток чужой тьмы вымоет собственную тьму мага, — ответил Аларик и невольно задумался.

он вспомнил о том, как плохо ему было, когда он черпнул сразу от четырех магов ковена Ворона. Ему казалось, что из груди гигантскими щипцами выламывают ребра, одно за одним. Когда он вернулся в ковен, ему потом сказали, что все выглядело так, как будто льющаяся в заклинание тьма выбивает потоком и тьму, кусок которой ютился внутри Аларика.

— А откаты? — возмущенно спросил Эдвин, — об этом я тоже наслышан! Говорят, темному магу делается дурно после того, как он размажет десяток-другой вергов?

— Все так, — Аларик уже понимал, куда клонит Эдвин и уже начал думать о том, могла ли та девушка, которую они с Камиллой встретили, быть знакомой или фавориткой принца?

— При дворе болтают, что вы облегчаете свое состояние во время соития с этими… айшари, кажется?

— И это верно. но мне бы не хотелось вдаваться в подробности процесса, ваше высочество.

— отчего же? — хохотнул принц, — я слышал, вы привязываете их за руки и за ноги, чтобы не сопротивлялась, а потом делаете все, что в голову взбредет?

«Да что может особенного взбрести в голову, которая раскалывается от боли?»

Аларик пожал плечами и не ответил.

В любом случае, что бы не позволяла делать айшари, это касается только ее и ее темного мага, с которым она подписала договор.

— И как, нравится? — голос Эдвина сделался сладким, вызывающим на откровения.

— Это необходимо, чтобы быть в форме, — уклончиво ответил Аларик.

Принц махнул рукой, в которой держал вилку с наколотым куском окорока, отчего мясо едва не полетело на пол.

— Да бросьте! Если эта ваша… айшари хорошенькая, то отчего б не насладиться прекрасным телом? Слышал, вы себе откопали премиленькую блондиночку?

Алари вздохнул. Все-таки знакомая… или еще кто донес. он помолчал несколько мгновений, собираясь с мыслями.

— Слухи сильно преувеличены, ваше высочество. Я бы не сказал, что премиленькая — премиленькие выходят замуж за богатых мужчин и живут долго и счастливо, рожая детишек. Быть айшари соглашаются те, кто либо никому не нужен, либо… уже побывал в постелях стольких мужчин, что стало все равно.

— но ведь про блондинку-то не врут? — взгляд Эдвина сделался цепким и колючим.

— И в этом сильно преувеличили, ваше высочество, — флегматично ответил Аларик, — она просто серая мышка. молоденькая, да. но не то что некрасивая, а я бы сказал, даже уродливая. однако, если не смотреть на лицо, то и вполне ничего… Скажем так, можно использовать по назначению.

Эдвин расхохотался — так весело и заливисто, что стало понятно: исключительно на публику.

— ну вы даете, господин маг!

Аларик пожал плечами и подумал о том, что пора бы в самом деле Камиллу кому-нибудь передать. например, архимагу. Уж этот-то ее не даст в обиду. Или даст?

Смех резко оборвался, Аларик поймал взгляд Эдвина — а в нем читалось: я знаю, что ты знаешь, что я уже знаю.

— А правда ли, что темный маг не может причинить вреда человеку? — тихо и вкрадчиво спросил Эдвин, и этот мягкий, шелестящий голос никак не вязался с его яркой броской внешностью.

он снова напомнил Аларику шелест лапок сколопендры по камню. определенно, из города нужно было уходить, и чем скорее, тем лучше, и плевать на неопечатанного мага, на задание Светлейшего… Гори оно все синим пламенем, если здесь навредят Камилле Велье!

но на вопрос Аларик все же ответил.

— Истинная правда, ваше высочество. Именно для этого тьму запечатывают в наших телах, именно для этого связывают ее — и нас заодно. мы совершенно бессильны перед людьми — зато ничто не сравнится с эффективностью темной магии против вергов…

— Я даже не буду просить показать мне ваше связывающее заклинание, — довольно промурлыкал Эдвин.

— В самом деле, не стоит, ваше высочество. на него и так почти каждый встречный желает поглазеть. Будьте оригинальнее.

Последнее развеселило принца — теперь уже на самом деле. он опрокинул в себя остатки вина, налил еще.

— Да вы угощайтесь, господин маг, угощайтесь. Право же, даже приговоренный ест перед казнью с большим аппетитом. А вы сидите, обедаете с будущим королем — и делаете это так, словно кусок в горло не лезет.

— надеюсь, сравнение с приговоренным было в шутку? — поинтересовался Аларик.

— ничуть, — и Эдвин снова подмигнул, — если бы это была шутка, это было бы плохим сравнением.

Потом они поговорили ещё немного о пустяках, но стало видно, что Эдвин уже узнал все, что ему интересно. По большей части, разговор не вязался, и Аларик понял, что пора раскланиваться и уходить, и чем скорее, тем лучше, пока Эдвин не додумался до чего-нибудь этакого, оригинального.

он выдохнул с облегчением, лишь оказавшись на улице, а потом — почти бегом — поспешил домой. теперь время начинало играть против него — и против Камиллы.

на удивление, уже смеркалось: время за обедом пронеслось быстро. Пахло той особенной сладостью, как бывает только ранней весной, и небо в прорезях кварталов было нежно-фиолетовым, подсвеченным закатом. Аларик то переходил на шаг, то снова бежал, и горожане торопились уступить ему дорогу.

темных магов не любили и боялись, и было за что, на самом деле. никто не поспорит с тем, что тьма — коварна, и мало кто способен ей противостоять.

* * *

— Камилла!

Его крик затерялся в тишине квартиры, и Аларика всего тряхнуло. неужели опоздал?

— Камилла!!

но нет, тихие торопливые шаги, и жемчужный блеск в потемках. Почему она не прячет свои волосы под покрывало, как монахиня? Почему он должен каждый раз смотреть на эту красоту, зная, что никогда не сможет испортить ей жизнь настолько, чтобы сделать своей?

— Камилла, собери вещи. ты отсюда уходишь, — хрипло сказал он.

И она дернулась, как от удара. Зашарила дрожащими руками по поясу, пытаясь отыскать свою записную книжечку.

— Подожди, — он положил руки ей на плечи и, наклонившись, заглянул в глаза.

— Это не потому, что я хочу от тебя избавиться, — зашептал быстро, — я сегодня был у принца… похоже, он о тебе знает. Спрашивал. та девушка, которую мы встретили, ему все рассказала, и он решил проверить. И наверняка кого-нибудь сюда пришлет… И, возможно, захочет, чтобы ты умерла уже по — настоящему, понимаешь? Я отведу тебя к Светлейшему, он вряд ли замешан в этой истории…

Их лбы соприкоснулись.

— Прости… прости меня, милая…

И, уже не понимая, за что просит прощения, Аларик быстро наклонился и накрыл ее губы своими. наверное, это был последний раз, когда он мог ее касаться вообще — и именно ощущение безвозвратности стремительно убегающего времени заставило его шагнуть за ту черту, которую он провел для себя.

Камилла не сопротивлялась.

она умопомрачительно позволяла ласкать себя — языком, руками. Ее тело казалось невесомым, как и ее тонкие руки, которыми она гладила его по плечам и по спине, сквозь грубую ткань сюртука. Кожа на ее плечах казалась теплым шелком, льющимся сквозь пальцы. И то, как она сама прижималась к нему, почти обрушило в бездну те оборонительные сооружения здравого смысла, которые Аларик столь тщательно возводил.

он поймал себя на том, что губы скользят по тонкой шее, ловя частые удары пульса. Раскрытый блокнотик светлел на темном полу, брошенный, потому что слова оказались не нужны. Пальцы зарылись в мягкие волосы, и ямочка под затылком казалась трогательной, словно у ребенка. но Камилла, конечно же, ребенком давно не была. Ее губы были горячи и сладки на вкус, и то, как неумело, но жадно она отвечала ему… нет, совсем не ребенок. И можно было бы тешить самолюбие, потому что так целует только тот, кто хочет открыться до конца, и остаться, и принадлежать…

Все эти мысли, беспорядочные, яркие, словно сполохи молний, промелькнули в темноте. И Аларик, зарычав, резко отстранился. А потом поцеловал ее в лоб.

— Прости. Прости меня, Камилла. но тебе нужно идти дальше, и ты пойдешь.

Ее руки безвольно упали вдоль тела. Камилла, все еще глядя ему в глаза, сделала маленький шажок назад, восстанавливая дистанцию. Ее грудь тяжело вздымалась, словно после быстрого бега, но личико казалось на удивление спокойным — и Аларик был безумно благодарен ей за это отрезвляющее спокойствие, потому что в противном случае он бы чувствовал, как из него наживую выдирают сердце.

он тоже сделал шаг назад. И шепнул:

— Если ты готова, то надо идти. Пожалуйста.

Камилла мотнула головой. Показала ему раскрытую ладонь, что, наверное, означало «пять минут», и убежала к себе. Аларик оперся спиной о стену и выдохнул. Хотелось верить, что это действительно будет пять минут, а не так, как это бывает у женщин.

…он дернулся всем телом, когда в дверь громко постучали. так скоро?!

Аларик быстро, как только мог, прокрался к себе в спальню, схватил кинжал. меч — не очень хорошее оружие в тесной квартире. Стук в дверь повторился, ещё громче и настойчивее.

«Верги», — он отбросил ножны, обнажая клинок.

Громко спросил:

— Кто там?

В ответ раздалось неразборчивое, среди громкого бормотания Аларик разобрал лишь «от Светлейшего». он ещё минуту постоял, раздумывая.

— Что ему нужно? Я занят.

такой ответ, конечно, граничил с преступлением против Света, но… Увы, здесь не было запасного выхода, откуда можно было бы отправить Камиллу.

— Вас ждет карета, — уже разборчивее сказали снаружи, — дело касается темного мага, которого вы ищете. наши люди нашли кое-что в древесном лабиринте.

Аларику очень хотелось верить, что о темном маге, о следах магии в лабиринте, знают только Светлейший и его приближенные. Все ещё не выпуская ножа из рук, он все же подошел к двери и открыл замок. В щель успел заметить монашеское одеяние…

— Я бы предпочел отправиться к Светлейшему поутру, — сказал сухо, — но, коль он прислал…

И в этот миг дверь распахнулась так резко, что грохнула о стену. тело сработало быстрее рассудка, Аларик метнул кинжал в прыгнувшего на него человека, по пути отметив, что тот был уже не в балахоне.

Следующей мелькнула мысль о том, что, быть может, Камилла услышит возню и спрячется… Хотя куда здесь спрячешься? Куда?!

Еще через мгновение в лицо прилетело облако приторно-сладкой пудры, как раз в тот момент, когда он вдохнул. И все резко поплыло, подернулось бордовыми прожилками. тьма вперемешку с кровью… Последнее, что Аларик почувствовал — это было то, как его тело ударилось о пол. он увидел размытые силуэты вокруг себя, дернулся, чтобы задержать, но руки-деревяхи не слушались. тело уже не подчинялось, и темные силуэты вокруг смеялись и издевались над ним, пиная ботинками. Правда, боли от этого он почти не ощущал — зато ощущал боль внутри, пожирающую разум. Если бы мог, вырвал бы ее из себя, отшвырнул бы вместе с ошметками плоти… но нет. ничего уже не сделаешь.

Камилла.

он поцеловал ее и не смог спасти. А что, если бы они вышли из дома на две минуты раньше?.. Верги! он во всем виноват, и только он.

ГЛАВА 11. Право выбора

Ей всего-то и нужно было, прихватить небольшую сумочку, в которую бы поместилась хотя бы смена белья, потому что уже и не знаешь, что будет на следующий день. Да что там! непонятно, что будет через час, или даже через несколько минут.

Губы горели от поцелуев, хотелось плакать, чтобы вместе со слезами ушла страшная горечь — оттого, что, похоже, их совместное с Алариком путешествие подходит к концу. но Камилла сдерживалась, потому что если дать волю слезам, от этого станет хуже им обоим. Аларик тоже ведь не каменный, он все понимает, и в первую очередь про себя все понимает. А если учесть, сколько он сделал для нее, просто черная неблагодарность трепать его еще и истериками. Камилла невольно коснулась собственных губ пальцами. Вот бы сохранить это ощущение навсегда, запомнить, вбить намертво в память… Его запах, его вкус. Интересно, у каждого мужчины они свои собственные? не бывает ли одинаковых? но нет. Камилла даже замотала головой. она никогда не будет пробовать других, потому что других ей уже не надо. И если Аларик твердо решил от нее отказаться, если сама она когда-нибудь обретет нормальную, спокойную жизнь, то замуж выходить не будет. Любой другой мужчина неинтересен и скучен…

Камилла вздохнула и оглядела свою спаленку. Похоже, это последний раз, когда она видит все эти уютные вещи. А что будет у Светлейшего — одному богу известно.

она подхватила сумочку, шагнула комоду с расстеленной поверх вязаной салфеткой, и, выдвинув ящик, схватила первое, что увидела: тонкую нижнюю сорочку и панталоны с кружевами в комплект к ней. Еще бы чулки, потому что тепло станет нескоро…

И в этот миг что-то жутко грохнуло внизу. Сердце тут же подскочило и заколотилось, как у зайца, прошиб ледяной пот. А дальше… Камилла вслушивалась и не верила, не хотела верить. Гулкий удар, топот ног в тяжелых башмаках. И в сознание как-то быстро просочилась горчащая мысль: они не успели, за ними пришли. Возможно, люди Эдвина, а, возможно и кто-то другой, уже неважно. Важным было то, что там, внизу, эти люди что-то делали с Алариком, и вот уже кто-то спешно поднимается вверх по лестнице.

Камилла невольно прижала к груди сумочку и затравленно огляделась. Попытаться открыть окно и выпрыгнуть? Высоко. она все равно повредит ногу и не сможет убежать. оставался лишь шкаф — он казался большим и надежным, и если она заберется туда, где висят несколько пышных платьев… В конце концов, ей может повезти.

не раздумывая более, не выпуская из рук сумочку, Камилла нырнула в темное нутро шкафа, уселась на самое дно и закрыла дверцу. наверное, вовремя, потому что стук чьих-то башмаков по полу сделался громким, совсем близким… она, почти не дыша, старательно укрылась широкой юбкой платья и замерла.

Кто-то прошелся по комнате, туда-сюда. Казалось, вернулся к дверям. И тут же раздался топот, кто-то второй поднялся по ступенькам.

— Здесь никого, — услышала Камилла.

— Дурак? Ищи, она должна быть где-то здесь. мы не можем вернуться просто так.

— мы же мага притащим.

— не он здесь главный, — и кто-то мерзко хохотнул.

Камилла сжалась в комок и окончательно перестала дышать. невольно зажмурилась, когда в шкафу стало светлее: напавшие открыли дверцы.

«Господи, пусть они меня не заметят», — безмолвно взмолилась она.

Стало ещё светлее, железные пальцы, словно клещи, вцепились в ее плечо.

— А! Вот и наша курица. Давай, вылезай, детка.

Камилла всхлипнула и открыла глаза. над ней склонялся здоровяк с совершенно жутким, в шрамах, лицом. И он же, подхватив ее под локти, просто выволок наружу. Гаркнул:

— А ну, стоять!

Камилла посмотрела на второго — такой же страшный, небритый… В неброской одежде.

— она, — удовлетворенно заметил первый, — ну что, забираем их, и пошли.

— Куда вы нас тащите? — выкрикнула Камилла. Из горла вырвался вой.

— А ну, тихо, — цыкнули на нее, — будешь орать, получишь по морде.

— Слышь, она, похоже, и в самом деле немая.

— Давай, двигай к выходу, — ее подтолкнули в спину.

Пришлось идти, сглатывая кислую слюну, заставляя себя переставлять ноги. но когда спускалась по лестнице и увидела простертое внизу тело в черной одежде, едва не упала. Хватаясь за перила, кое-как спустилась и попросту рухнула на колени рядом с Алариком.

он не шевельнулся.

Камилла заглянула ему в лицо — маг был бледен, губы разбиты, один глаз стремительно заплывал кровоподтеком, но, кажется, дышал.

И тут Камилла просто не выдержала. она и сама не знала, откуда силы взялись: взвилась, словно стальная пружина, и замолотила кулаками по груди одного из бандитов, крича ему в лицо:

— Что вы с ним сделали? За что? За что-о-о?!

— тьфу, чума! — и, почти не размахиваясь, он ударил.

мир мотнулся в сторону, и Камилла не сразу сообразила, что ее полет остановила только стена. Ударившись спиной, чувствуя, как рот стремительно наполняется кровью из прокушенного языка и разбитой губы, она начала сползать вниз.

— Полегче, э! — один из бандитов прикрикнул на подельника, — сказано, доставить в целости!

— И мага?

— И мага тоже, — но при этом сквозь слезы Камилла видела, как он гадко ухмыльнулся, словно это требование «доставить в целости» было лишь прелюдией к чему-то страшному.

К ней снова шагнул огромный, точно шкаф, бандит со шрамами. Подхватил ее под локоть и дернул вверх.

— Давай, двигай, девка. орать не вздумай, не то твоему дружку глотку перережем, поняла?

Голова кружилась жутко. И, едва перебирая ногами, Камилла вышла на улицу: за оградой ждала закрытая карета. Ее грубо затолкали туда, и туда же притащили Аларика, который все ещё был без чувств. Его бросили на пол, под ноги, меж двух диванов, ещё два бандита уселись напротив Камиллы, и карета тяжко покатилась по мостовой. Камилла, глянув с вызовом на головорезов, сползла вниз, уселась так, чтобы можно было голову мага положить себе на колени.

— ты гляди-ка, — один из похитителей поцокал языком, — преданная собачка какая. А говорят, айшари становятся от безысходности.

— так ведь, говорят, маги ненасытны до девок, — ответил второй, — мож ей так нравится то, что он с ней делает.

— может, нам ее потом отдадут?

Камилла похолодела от ужаса, но продолжала удерживать голову Аларика, тихонько гладя его по щеке. ты только потерпи, все будет хорошо. Я тебя не дам в обиду, не дам…

— Размечтался, — буркнул бандит, — ее себе САм затребовал. не тяни руки к тому, что не твое.

— так зачем она ему… после темного ублюдка?

— не твоего ума дело…

на этом обсуждение прекратилось, и дальнейший путь они проделали в тишине. Камилла в потемках вглядывалась в бледное лицо Аларика, каждый раз с трудом улавливая его дыхание, а сама думала, думала… Что же делать? Да и что она могла сделать сейчас? ничего, увы…

Потом карета остановилась, ее вытолкнули наружу. Камилла увидела нарядное здание, ее же, судя по всему, привезли к черному ходу, и там уже ждали две рослые женщины в форме прислуги.

— нет! — завопила она, поняв, что теперь ее разлучили с Алариком, и его повезли куда-то дальше, прочь.

она даже бросилась следом за каретой, но ее быстро нагнали, схватили за руки, выкручивая их за спину. Камилла упала на колени, на отсыпанную гравием дорожку, продолжая причитать сквозь слезы, и с трудом поняла, что кто-то снова сказал:

— Гляди-ка, в самом деле немая…

Ее пробовали поднять, поставить на ноги — но ноги подгибались.

— Верните его, пожалуйста, — умоляла Камилла, а предательское горло исторгало какое-то неразборчивое бульканье и звериный вой, — за что? Что мы вам сделали?

— Давайте-ка, госпожа, пойдем отсюда, — сурово сказала одна из служанок, после чего Камиллу подхватили под локти и попросту поволокли куда-то внутрь красивого здания со светлыми стенами.

Внутри… было роскошно. И очень пусто, наверное, потому что давно настал вечер, за окнами плавала темень. Кристаллы в люстрах под потолком тоже были пригашены, и потому всюду царил полумрак, робкие огоньки играли на бронзовых рамах картин и отражались в зеркальном паркете.

— Куда вы меня ведете? — спросила Камилла и осеклась.

она постоянно забывает, что больше не говорит, что заперта в своем теле, как бабочка в стеклянной банке.

— Идите, идите, госпожа, — бубнили противные тетки, почти волоком таща ее вперед.

так они преодолели одну длинную залу, затем распахнули резные деревянные двери и оказались в темном широком коридоре, в конце которого Камилла увидела ещё одни двери — высокие, двустворчатые. По обе стороны от них стояли часовые, вооруженные алебардами.

«только бы с Алариком ничего не сделали», — металась и билась под стенками черепа мысль.

И почему-то за себя она больше не боялась.

наконец они добрались до тех, последних дверей, и одна из женщин, кивнув охране, осторожно постучалась.

— Да! — раздался низкий мужской голос, который показался Камилле смутно знакомым.

— Идите, — охрана распахнула двери, и Камиллу попросту втолкнули внутрь.

она остановилась, растерянно огляделась по сторонам и почувствовала, как кровь стынет в жилах. Потому что в кабинете, где всюду чувствовалось дыхание бессмысленной роскоши, за письменным столом сидел человек, который пугал до дрожи, до потемнения перед глазами, до сбившегося дыхания… Принц Эдвин Лоджерин.

И как она могла когда-то пожелать выйти за него замуж? Как?

Время словно застыло.

они смотрели друг на друга. Эдвин не шевелился, положил перед собой руки и без тени улыбки разглядывал Камиллу. она вжала голову в плечи и тоже смотрела и не могла оторваться, смотрела вопреки здравому смыслу, потому что правильным было бы опустить глаза долу и вообще вести себя так, как должна вести нищая попрошайка рядом с господином. но взгляд назло прилип к идеальному, яркому лицу Эдвина Лоджерина, и дыхание застряло в горле…

Внезапно Эдвин хлопнул ладонью по столу и поднялся.

Камилла, словно очнувшись, невольно попятилась, все еще глядя на него, на человека, который внезапно превратился в олицетворение всего зла в этом мире.

— Ба! — хрипло произнес Эдвин, — а ведь мьерра не ошиблась. Это ты, цветочек! Ведь ты? отвечай!

«нет, это не я», — едва не крикнула Камилла.

но, стряхнув с себя оцепенение, указала на свой рот и покачала головой.

— Да ладно, хорош врать.

Эдвин медленно вышел из-за стола — высокий, широкоплечий, подтянутый. мечта, а не мужчина. Принц.

Беда в том, что Камилле он казался омерзительным. он был в белоснежной сорочке с вольно распахнутым воротом и в черных штанах, облегающих красивые ноги. Волосы цвета воронова крыла вились крупными кольцами у шеи…Слишком картинка, слишком ненастоящий и какой-то… неправильный.

— Что молчишь? — он остановился в шаге от нее, все ещё разглядывая, — я тебя узнал. Я не мог ошибиться. Как ты заключила договор с темным магом? И, кстати, кто тебя бил?

Камилла опустила взгляд, ещё раз указала на свой рот и покачала головой.

Вскрикнула невольно, когда Эдвин вцепился ей в плечи и тряхнул как куклу.

— Говори! Говори, верги тебя дери! Иначе я прикажу твоего мага вздернуть завтра же!

— не надо! — это вырвалось случайно. не слова, мычание.

Эдвин замер, впился в ее лицо хищным взглядом и приказал:

— Еще говори!

— не могу! — Камилла сорвалась на крик, — ты же видишь, не могу-у-у-у!

Слезы покатились по щекам. И ей было невыносимо стыдно плакать перед этим человеком, но она все равно расплакалась, потому что было больно и страшно.

Внезапно Эдвин разжал руки и отступил на шаг назад.

— ну надо же, — проговорил как будто себе, — и в самом деле, похоже, не говоришь. Как такое могло случиться? Это маг с тобой что-то сделал?

Камилла в отчаянии затрясла головой. А потом, спохватившись, жестами показала, как будто пишет на ладони.

— А! — догадался Эдвин, — так бы и сразу.

он повернулся, взял со стола лист бумаги и заточенный грифель и протянул ей. И Камилла, прислонив бумагу к стене, нацарапала:

«Я не могу говорить с того момента, как твои люди убили моих родителей и хотели убить меня».

Ей больше нечего терять, верно? И если он ее захочет довершить начатое… Что ж, тогда она достойно встретит смерть и соединится с теми, кого любила.

А ещё ей отчаянно хотелось скомкать эту бумажку и швырнуть в холеное лицо убийце. но если она так и сделает? не отыграется ли убийца на Аларике?

И поэтому она просто протянула принцу бумагу, а потом положила грифель на край стола и снова отошла к самой двери, сцепив руки за спиной.

Эдвин прочел написанное, затем посмотрел на нее — очень задумчиво, морща лоб.

— Я не убивал их. И никогда не приказывал это сделать, слышишь? меня подставили.

Камилла нахмурилась, снова подошла и, взяв из его рук бумагу, просто наклонилась к столу и дописала:

«Это была месть, не так ли? Я опозорила тебя на балу, и ты решил отомстить».

Эдвин поморщился так, словно прожевал целый лимон.

— И в мыслях не было. ты — дура? Кто тебе внушил это?

«тогда почему ты и мой дядя так поспешно объявили меня мертвой?»

И Камилла, оставив исписанный лист на столе, отошла с победным видом. Пусть теперь выкручивается.

— Потому что… — начал Эдвин и осекся. Почесал подбородок. А затем внезапно улыбнулся каким-то своим мыслям.

— Знаешь что, — сказал он, — с этого дня ты будешь жить там, где я прикажу. А чтобы ты вела себя хорошо и не творила глупостей, давай договоримся: каждый твой промах будет лишать твоего, хм, темного мага, одного пальца. По очереди. Закончатся пальцы на руках, перейдем к пальцам на ногах. Закончатся на ногах, отрежем еще что-нибудь. Как тебе такая идея? Впрочем, если ты не питаешь к нему теплых чувств — чему я тоже не удивлюсь — мы придумаем что-нибудь другое.

Перед глазами стремительно собиралась темнота. И вместе со словами Эдвина, которые падали, словно камни, воображение нарисовало удивительно живую картину того, как это могло выглядеть. тьма приобрела багровый оттенок, и комната внезапно погрузилась во мрак. Камилла подумала о том, как долго она падает — и все исчезло окончательно.

* * *

Когда Камилла открыла глаза, то был день, и находилась она в мягкой постели, на шелковых простынях, укрытая пуховым одеялом по самое горло.

она поморгала, не понимая. В голове закрутился вихрь мыслей: вот ее волоком тащат к принцу, вот он говорит ей жуткие, страшные вещи про Аларика, и она… обморок? А потом? Что было? Ее усыпили и куда-то привезли? Или она по-прежнему во дворце?

Камилла огляделась: она определенно находилась в спальне, роскошно обставленной. Стены были оклеены светло-серыми обоями с серебристой вязью рисунка. Высокое окно завешено нежно-сиреневой полупрозрачной тканью, сквозь нее видны ржаво-красные стволы сосен. Вся мебель — из светлого дерева, да ее здесь и не много: туалетный столик, над которым висит большое зеркало, рядом — стул. Узкий платяной шкаф у стены и… Все. Закрытая дверь.

Сама Камилла лежала на большой, просто огромной овальной кровати. Кто-то переодел ее в шелковую сорочку с длинным рукавом, всю в рюшах, и ей очень хотелось верить, что это делал не Эдвин Лоджерин. Кто-то расплел ее косы…

она села, подтянула колени к груди и обхватила их руками. Время шло, и Камилла все больше начинала чувствовать себя запертой в клетке. Во рту было сухо, хотелось пить, но… ни намека на воду в этой комнате.

тогда Камилла слезла с высокой кровати, ступни тут же утонули в пушистом ковре поверх каменного пола. Чувствуя, как ее пошатывает от слабости, она дошла до закрытой двери и толкнула ее. Разумеется, заперто — чтобы птичка не выпорхнула. Камилла несколько раз стукнула кулаком в дверь, огляделась в поисках чего-нибудь потяжелее — но тут же попятилась, потому что в замке провернулся ключ.

В дверях стояла коренастая женщина в унылом платье то ли прислуги, то ли сиделки, и в белом накрахмаленном чепце.

— Доброе утро, госпожа.

Камилла кивнула. на самом деле сотни вопросов терзали ее: где она? Что это за место? Как долго ее здесь продержат и, наконец, что с Алариком? но, конечно же, эти вопросы следовало задавать не служанке. Камилла еще раз оглядела женщину, в душе вспыхнул призрачный огонек надежды — а вдруг с ней можно сговориться? — и тут же погас. нет, принц Эдвин не станет приставлять к внезапно найденной Камилле Велье ненадежную охрану. Да и служанка Камилле не очень понравилась: у нее было глуповатое длинное лицо, маленькие глазки и большой рот со скорбно опущенными уголками. она не улыбалась, да и вообще, выглядела так, словно все мышцы лица враз окаменели: ни единого движения. только моргает.

— Вернитесь в постель, — скомандовала женщина, — я принесу вам умыться. Если нужно, ночной горшок под кроватью.

Камилла жестами показала, что хочет пить.

— Потом я принесу завтрак, — неохотно добавила женщина, — но сперва приведем вас в порядок.

Где-то час спустя Камилла, облаченная в длинный стеганый халат поверх сорочки, с волосами, заплетенными в косы, умытая, снова сидела на кровати. Рядом стоял поднос с большой чашкой теплого чая и тарелкой с поджаренными ломтиками хлеба, яичницей-глазуньей и мелко нарезанными овощами. Служанка неподвижно стояла у двери, наблюдая за тем, как Камилла завтракает, и молчала. не выдержав, Камилла показала жестами, что нужна бумага и писчие принадлежности, но ее надсмотрщица лишь повела плечами и ничего не ответила.

«Что ж, значит, буду ждать…»

Потом женщина забрала поднос, и Камилла вновь осталась одна. но сил определенно прибавилось, и поэтому, дождавшись, когда в замке снова провернется ключ, она снова слезла с кровати и подошла к окну. Раздернула занавески… Похоже, что в нескольких шагах от дома, в который ее привезли, начинался самый настоящей лес. Стволы сосен, а между ними темные мохнатые ели. И это — как ни пытайся выглянуть и посмотреть, что там по бокам. Вернее, по бокам были каменные стены большого дома, а вокруг все равно лес.

«Значит, меня увезли из города и спрятали», — рассудок оставался удивительно ясным.

она отвернулась от окна, ещё раз осмотрела комнату — пусто и скучно. Подошла к туалетному столику, бегло глянула в зеркало. В струящемся свете дня ей показалось, что волосы сами светятся, нежно, как перламутр. А вот глаза… больные были глаза, покрасневшие и уставшие. Камилла без особого интереса осмотрела содержимое флаконов и коробочек на туалетном столике. ничего интересного для девушки, очутившейся в ее бедственном положении: рассыпчатая пудра, духи, сильно пахнущие цветущим жасмином, немного красок для лица в маленьких коробочках. ни одного предмета, которым она могла бы при необходимости себя защитить или попытаться открыть замок. Камилла подошла к шкафу, раскрыла его: там было пусто, за исключением очень интересного комплекта нижнего белья: совсем коротенькая сорочка, да еще и почти прозрачная, и панталоны с длинными разрезами, такие же тоненькие, словно паутинка. Камилла покачала головой и поджала губы. ну, надо же… ей предлагается носить такое? С другой стороны, какое-то нижнее белье — все равно лучше, чем никакого, и Камилла, подумав, взяла комплект, затем, вслушиваясь в тишину пустого дома, быстро надела белье под сорочку и халат. Почувствовала себя капельку увереннее…

«Что же делать?»

она снова уселась на край огромной кровати.

нужно было как-то… бежать. Придумать способ. И, наверное, нужно было как-то добраться до города, разыскать Светлейшего и рассказать ему о происшедшем?

Снова подошла к окну. Вергов лес, всюду один лес… Интересно, как далеко до ближайшей дороги? И даже если она доберется до нее, поможет ли кто-нибудь добраться до столицы?

«мамочка, папочка… подскажите, что мне делать».

Если бы рядом был Аларик, он бы что-то придумал. но он… горло стиснуло подступившими слезами.

Аларик в плену.

И она совершенно не знает, что с ним будет дальше.

«Я бы все отдала, только бы его отпустили…»

Камилла поежилась, потом снова забралась в кровать, под одеяло. Свернулась калачиком. И вспомнила, как Аларик держал ее на руках, убаюкивая, как гладил по спине. Просто удивительный человек, который делал для нее, что мог — и никогда ничего не требовал взамен. А еще оказалось, что он испытывал к ней чувства примерно такие же, как и она к нему… но настаивал на расставании.

н-да. Удивительно. И очень грустно.

Камилла закрыла глаза, стараясь вызвать образ Аларика в памяти. Удивительно, но получалось вспомнить только глаза — все остальное расплывалось, ускользало как вода сквозь пальцы.

«Пожалуйста, останься со мной…»

И сделалось так больно, так горько от осознания собственной беспомощности, что Камилла разрыдалась, уткнувшись лицом в подушку, а потом и вовсе провалилась в сон.

Ей снова привиделось то, что было уже когда-то: преклонив одно колено, невероятно красивый молодой мужчина протягивал ей кольцо. В белой витой короне на его голове искрились сотни, нет — тысячи бриллиантов. Камилла то смотрела на этого темноволосого красавца, то оборачивалась, и за спиной маячил силуэт. мужской, она не могла понять, кто это — но отчего-то знала, что ей не нужно принимать предложение этого неизвестного мужчины, потому что ей нужно было вернуться… только вот куда?

она проснулась как будто от резкого толчка и села на постели, подтянув одеяло повыше: в замке снова проворачивался ключ. И когда в распахнувшуюся дверь вошел Эдвин Лоджерин, в элегантном светло-сером камзоле с шитьем, причесанный и гладко выбритый, Камилла приуныла.

Принц выглядел так, словно вознамерился вести с ней долгую беседу. И это было плохо.

— Приветствую, — насмешливо сказал он, — ты, цветочек, упала в обморок. Пришлось тебя перевезти в загородный домик. Здесь свежий воздух и тишина, а тебе требуется успокоить нервы, после того, что было. Кстати, — за его спиной маячила безликая фигура женщины в чепце. — Августина, подай мне бумагу и грифель. нам с этой милой девушкой надо переговорить.

он прошелся по комнате, как хозяин, выглянул в окно, затем подвинул себе единственный стул и сел в двух шагах от Камиллы. Воцарилось молчание: Эдвин разглядывал ее с интересом. В его карих глазах плескалось веселье и предвкушение… чего? она не знала. Больше всего на свете ей хотелось вцепиться ногтями в эту самодовольную физиономию, крикнуть — что ты сделал с Алариком, гад? но Камилла помнила и угрозу принца, а потому неподвижно сидела на кровати, уронив руки на колени, поверх одеяла.

Служанка принесла бумагу, кожаный планшет и грифель, с поклоном вручила принцу — а тот, ухмыльнувшись, положил все это на колени Камилле.

— ну что, милочка. Поговорим?

она кивнула. И написала:

«Что с магом?»

— ого, — красивые губы принца растянулись в усмешке, — это единственное, что тебя беспокоит? Да что он с тобой сделал, этот безродный плебей, что ты только о нем и думаешь? Или… — хитро подмигнул, — или он с тобой постоянно делал что-то такое, от чего тебе теперь не хочется отказываться?

Камилла хмуро пожала плечами.

«он меня спас. Когда меня несла река, он меня вытащил и вылечил».

— Знаешь, простого чувства признательности вряд ли довольно, чтобы обосновать такую обеспокоенность его судьбой.

«Ему дал задание Светлейший».

— ну и что? то, что темный маг куда-то пропал, говорит лишь о том, что он куда-то пропал. Сбежал, быть может. А, может быть, это именно он натворил то, о чем так беспокоится Светлейший?

Камилла вздохнула. Похоже, Эдвин не боялся архимага. может быть, зря не боялся, а может быть, обоснованно.

— напиши, что с тобой случилось, — потребовал принц.

И она, хмыкнув, снова писала о том, как на них напали, как убили родителей, а она упала в реку и очнулась в доме темного мага, больная и немая, да и, к тому же, очень быстро похороненная собственным дядей и принцем.

— Думаю, очень скоро я получу доказательства того, что именно твой дядя устроил убийство твоей семьи, — резко сказал Эдвин, — мне не было резона вас убивать, хоть ты и повела себя стервой.

Камилла вздохнула и поникла. о, теперь она понимала, сколь бывает неосмотрительно не думать, что делаешь. но что было, то было.

«отпусти нас, — быстро нацарапала она, — зачем мы тебе?»

— Э, нет, — глаза принца смеялись, — ты же умерла, Камилла. Или забыла? тебя больше нет.

«Я не понимаю, зачем мы тебе».

— ну-у, — протянул он задумчиво, — твой маг мне точно не нужен, а вот ты, мой воробушек, меня развлечешь. не буду себе отказывать в мелких удовольствиях. Собственно, мага придержу, чтоб ты не делала глупостей, понимаешь? И была послушной.

А затем неожиданно оскалился:

— За все сделанное надо отвечать, душечка. Понятно?

Камилла невольно вжалась в высокое изголовье кровати. таким принца она ещё не видела, но, верно, давно чувствовала, что прекрасный облик — это обертка. А там, под ней… ничего хорошего.

Закусив губу, она быстро записала:

«Я прошу прощения за то, что сделала. Я была неправа и я была глупа».

он поморщился.

— Знаешь, дорогуша, ты, конечно, прощение получишь. только вот просят его не так.

«Что я должна сделать? Как загладить вину?»

теперь темные глаза принца были холодны и безразличны.

— ты хочешь, чтоб я тебя простил ради того, чтобы Аларик Фейр уцелел, м-м?

«нет. Я была непра…»

— Довольно! — вдруг Эдвин вскочил со стула, наклонился к ней и, схватив за подбородок, заставил смотреть в глаза, — тебя больше нет, понятно? Все знают, что тебя похоронили. И по-хорошему, мне бы тебя убить прямо сейчас, вон, придушить подушкой, и делов… Даже не знаю, почему ты еще дышишь, цветочек. так что подумай, подумай хорошенько, чем ты можешь купить собственную жизнь, не говоря уже о жизни того мага, который тебя выловил из реки, понятно?

И, почти отшвырнув ее от себя, Эдвин устремился прочь из комнаты.

Камилла съежилась, когда грохнула дверь, и поняла, что забыла, как дышать.

«Дыши», — мысленно приказала себе.

она должна быть сильной, чтобы выйти отсюда. И она должна стать хитрой, чтобы обвести Эдвина вокруг пальца.

* * *

Камилла честно пыталась думать, но единственное, что стало результатом напряженных размышлений — это то, что ее смерть была бы выгодной и Эдвину, но почему-то он ее до сих пор не убил. Вот бы залезть к нему в голову и посмотреть, какие мысли там бродят! но все это были мечты. А в реальности она оказалась в плену человека, который явно желал мести, но пока не придумал, в чем же она будет заключаться. И как же Аларик? Что будет с ним? темный маг был лишним в игре Эдвина Лоджерина, и как бы хотелось, чтобы Аларик оказался на свободе. однако, пока речи об этом не шло, уж это Камилла понимала. Выходило, что-то она должна будет сделать, чтобы ее мага отпустили, пусть даже она при этом и останется вечной пленницей отвратительного принца.

так, в тягостных раздумьях, она просто сидела на кровати. Потом пришла служанка, принесла ужин — немного молочной каши, булочку и чай. Камилла поковырялась в тарелке, но чай выпила и, верно, что-то было подмешано в него, потому что очень быстро ей захотелось спать, да так, что глаза слипались и веки казались парой тяжелых подушек. но сон оказался неприятным: ей постоянно казалось, что за ней кто-то гонится, мутная тень, которая тянула к ней руки и как будто что-то протягивала. А сама она бежала сквозь темный лес, и снова все повторялось: лил дождь, крупные холодные капли хлестали по лицу, и где-то вблизи отчетливо слышался рев разлившейся реки. А потом она увидела родителей — они стояли на холме, два светлых пятна в ночи, и Камилла, захлебываясь рыданиями, побежала навстречу. они раскрывали объятия, и когда она наконец добежала, то попросту повисла на шее у папы, чувствуя, как ее обнимает матушка. И такой счастливой она себя чувствовала, что разрыдалась…

она проснулась со слипшимися от высохших слез ресницами.

ничего не изменилось, по-прежнему в плену.

В окно льется яркий свет… Камилла сперва села, чувствуя слабость во всем теле, затем подошла и выглянула в окно. так и есть: солнце было высоко, что-то около полудня. она со стоном стиснула виски: голова словно ватой набита, горечь во рту. Что-то было в том чае… но отказаться от питья она не могла.

она воспользовалась горшком, потом подошла к двери и несколько раз ударила в нее кулаком.

тишина.

В этот миг Камилле сделалось страшно. Прямо как будто по спине кто-то ледяным когтем прошелся. А ну как все ушли, а ее заперли навсегда? она взвизгнула от этого нахлынувшего ужаса и заколотила в дверь с удвоенной силой. на этот раз, хвала господу, в замке провернулся ключ — Камилла на всякий случай попятилась — и приоткрывшейся двери стала видна…

нет, не служанка с лошадиным лицом и глупыми глазами.

В комнату неторопливо вошла шикарно одетая красавица. не юная, но все ещё свежая и знающая себе цену. Камилле показалось, что вся она как будто янтарно-медовая: рыжеватые волосы, уложенные в высокую прическу из крупных локонов, светло-карие глаза с прищуром, смуглая кожа. И даже платье было цвета чая с лимоном.

Камилла продолжала пятиться. она бы не удивилась, увидев принца, но эту женщину? Кто она и почему здесь?

— Приветствую, — сказала незнакомка и аккуратно прикрыла дверь, — пока твоя нянька спит, попробовав моего угощения, я решила на тебя посмотреть. Интересно, с кем решил позабавиться Эдвин.

— Что вам нужно? — невольно вырвалось у Камиллы. Как обычно, без результата.

Гостья хмыкнула и покачала головой.

— Гляди-ка! Похоже, и правда немая? Или притворяешься?

Замотав головой, Камилла схватила с края кровати свои листки бумаги и грифель, уже изрядно затупившийся.

«не могу говорить!»

И протянула записку женщине. та ее взяла брезгливо, двумя пальцами. Прочла. Потом снова посмотрела на Камиллу и нахмурилась.

— мне не нравится то, что он задумал.

Камилла развела руками. А уж ей как не нравилось.

Женщина прошлась по комнате, искоса поглядывая на пленницу, сложив руки на груди и как будто о чем-то раздумывая. Затем гневно топнула ногой.

— ты же Велье? та самая, которую уже похоронили?

Камилла кивнула и снова размела руками. тут уж она ничего не могла поделать, так получилось.

— Ах, гаденыш, — процедила гостья, — я чувствовала, чувствовала, что он что-то задумал!

Камилла взяла ещё один лист и написала:

«Вы следили за ним? Кто вы? Что вам нужно?»

незнакомка быстро пробежалась взглядом по написанному и, усмехнувшись, ответила:

— Ему точно не нужно знать, что я тебя видела. Я слышала о тебе… кое-что. но не верила, что все вот так повернется. н-да. В свои тридцать я все ещё глупа и наивна. на вопрос — что мне нужно — я юлить не буду. Корона мне нужна, детонька. А ты мне, выходит, мешаешь своим существованием.

Камилла моргнула. При чем здесь она — и корона? И при чем здесь эта красавица?

оглянувшись на кровать, она увидела последний листок, подхватила его и написала:

«Я не понимаю вас. не понимаю, почему мешаю. но если мешаю…»

И тут ей пришла в голову замечательная мысль, которую Камилла тут же выразила на бумаге.

«Если мешаю, помогите мне бежать».

она понятия не имела, куда, и что будет делать дальше. Возможно, доберется к Светлейшему. И, возможно, он ей поможет.

Сейчас ей казалось самым важным — вырваться из рук принца. И потом — точно! — добраться до Светлейшего и рассказать о том, что темного мага схватили и держат в плену.

медовая женщина прочитала и поджала губы, раздумывая. Затем сказала:

— мне проще тебя убить. Приказать задушить. Или отравить, ты же не можешь вообще не пить.

«но я вам не сделала ничего дурного!»

— А кого это волнует? — красавица пожала плечами, — ты мешаешь. Я не ради того полжизни промучилась со стариком, чтобы вдруг лишиться самого главного приза!

Камилла опустила руки, затем просто села на край кровати. Спорить было бесполезно, все равно что лбом биться в стену. И всем-то она мешает. Эдвин объявил, что мог бы ее убить. теперь эта женщина хочет ее смерти. И еще кто-то хотел убить ее и убил ее родителей…

— Ладно, ещё расплачься, — грубо сказала гостья, — послушай, а куда ты пойдешь, если я действительно помогу тебе бежать?

Вздохнув, Камилла написала:

«К Светлейшему».

— но тогда ты скажешь ему про Эдвина? о том, что он тебя похитил?

«могу сказать, а могу и не говорить. но мне нужно, чтобы его высочество отпустил темного мага, которого куда-то увезли».

— А если я тебе пообещаю, что твоего мага выпустят в обмен на то, чтоб ты не сказала Светлейшему про Эдвина? — она, казалось, стала щуриться ещё сильнее.

Камилла встрепенулась. В душе проклюнулся крошечный росточек надежды. И пришедшая таким вот странным образом женщина уже не казалась странной или пугающей — наоборот.

«Вы можете мне помочь? Я хочу отсюда сбежать. Я боюсь принца Эдвина».

— Правильно делаешь, что боишься, — проворчала женщина.

теперь она стояла, уперев руки в бока, позволяя любоваться дорогими кружевами из золотых нитей на рукавах и на корсаже.

— Хорошо, — вдруг сказала она, — давай заключим сделку. Я помогаю тебе сбежать… но не к Светлейшему. Я помогу тебе добраться… м-м-м, у меня есть небольшое имение, в двух днях езды отсюда, там переждешь, пока все успокоится…

«А как же Аларик?»

— Кто такой Аларик? — досадливо поморщилась женщина, — ах, темный маг! ну что ж, я ему тоже помогу сбежать. Вернее, постараюсь сделать так, что Эдвин его отпустит. И после этого вы оба исчезнете. Хоть в другое королевство.

Камилла торопливо закивала. А потом каракулями написала:

«Почему вы мне хотите помочь?»

— Дура ты, — сказала красавица, — или наоборот, я дура. Вместо того, чтобы тихо отравить, жалею тебя. ты ж ещё совсем дитя. У меня могла быть такая дочь, если бы… — и закусила губу, оборвав себя на полуслове.

— тогда я пошла, — услышала Камилла, — жди… знака жди, в общем. Постараюсь все обстряпать. Если хочешь что-то сделать хорошо, нужно делать это самой.

И она ушла, старательно заперев дверь.

Где-то через полчаса явилась зевающая и какая-то бледная служанка, прибралась в комнате, глядя на Камиллу совершенно коровьими глазами. Принесла обед и снова ушла. Камилла без особого аппетита похлебала бульона, вылавливая мясные фрикадельки, намазала маслом булочку. И ее очень скоро снова начало клонить в сон. Похоже, ее надсмотрщикам было выгодно, чтобы она постоянно спала и не делала глупостей.

Хотя, возможно, одну большую глупость Камилла ухитрилась сделать: поверила совершенно незнакомой женщине, которая говорила, в общем-то, странные вещи.

Каким образом Камилла Велье, немая нищая сирота, может помешать этой красавице заполучить корону? Разве что Эдвин бы собрался на ней жениться. но ведь… этого не может быть. он ее ненавидит, потому что схлопотал пощечину на балу. Этого просто не может быть, правда ведь?

* * *

Дни проходили в полусне-полуяви, и Камилла была совершенно бессильна что-либо сделать. один раз она попробовала отказаться от питья, но служанка оказалась на диво злобной и сильной: она попросту скрутила Камиллу и силой вливала ей в рот приторно-сладкий чай, после чего снова пришел беспокойный сон.

так Камилла просыпалась к полудню, и получалось, что, единожды поев, снова валилась и засыпала до следующего полудня.

один раз она посмотрела в зеркало и ужаснулась. Лицо сделалось желтоватым и отекшим, под глазами залегли тени.

«Что они со мной делают? А если я умру?»

И усмехнулась, все ещё стоя перед зеркалом и тыкая пальцами себе в щеки, отчего на них оставались ямки.

Сколько раз она уже побывала на самом краю? не один, это точно. И поэтому уже не страшно. Впрочем, ей хотелось дождаться ту медовую женщину — а вдруг получится убежать? Камилла очень надеялась, что к тому моменту, когда незнакомка навестит ее снова, она сможет хотя бы держаться на ногах…

С каждым разом все тяжелее было открывать глаза. Сон не хотел отпускать, Камилла тонула в бесконечно-мягкой перине, задыхалась в пуху, плавала в серой мути. Родители больше не приходили, и она от этого чувствовала себя совершенно несчастной. маленькой несчастной девочкой, которая сидит в чулане под лестницей и в щель между досками смотрит на то, как вся семья собралась к обеду. Ей уже начинало казаться, что даже во сне ей в рот вливают какую-то едкую гадость, и Камилла уже наяву кашляла и захлебывалась.

— оставьте меня в покое! — кричала она во сне.

там, в снах, она по-прежнему могла говорить.

— Пей! — кто-то рычал ей в ухо, — не смей выплевывать! Пей же!

— ненавижу вас! — кричала Камилла, давясь горячей жижей, — оставьте меня в покое!

…Сознание начало проясняться. Что-то выдрало ее из сна, и Камилла сообразила, что кто-то держит ее на руках, что ее щека прижалась к рубашке, и пахнет эта рубашка свежим одеколоном.

Это не был запах темного мага, к которому она привыкла.

Взвыв от ужаса, Камилла дернулась, но чужие руки держали крепко.

— Я дал тебе лекарство, которое нейтрализует сонное зелье, — прошептал на ухо… принц Эдвин.

Камилла забрыкалась еще сильнее, пытаясь вырваться из кольца нелюбимых рук, но он держал крепко, прижимая ее к себе.

— ну, ну… перестань. Прекрати, я сказал. Верги… Пожалуй, я переусердствовал с зельем. не надо его пить так долго… так можно и сдохнуть. Да… но я думал, так будет лучше. Чтобы ты поспала до того, как я приму окончательное решение.

Камилла окаменела.

он ведь… наверняка решал, что с ней делать. С ней, которая уже умерла и похоронена!

— Сегодня Мартин возвращался, — вдруг тихо добавил Эдвин Лоджерин, — и мы узнали кое-что интересное… Слышишь меня, Камилла? твою семью приказал убить твой дядя.

она содрогнулась всем телом.

Ее дядя? тот улыбчивый, галантный мужчина? но почему?

она видела мужественный подбородок Эдвина.

Ей не нравилась жесткая черная щетина, коричневая с медным отливом — куда лучше.

И пахнет принц как-то… искусственно, лживо. В объятиях Аларика Камилла чувствовала себя в безопасности, из объятий принца хотелось выдраться и бежать куда подальше, несмотря на то, что он только что сказал…

— наверняка ты хочешь знать, почему, — тоном искусителя прошептал Эдвин, продолжая прижимать ее к себе.

И Камилла кивнула.

Да, она действительно хотела это знать, какой бы ужасной не оказалась правда.

— У ваших семей был спорный участок земли, предгорье, — тихо сказал Эдвин, — твой дядя никак не хотел его отдавать твоему отцу, хотя в завещании твоего деда это и было прописано. на том участке нашли серебро, мой цветочек… Сама понимаешь, никто такое не отдаст. И тогда дядюшка решил одним махом срубить две головы: избавиться от претендента на будущий рудник, а заодно немного расчистить своему сыну дорогу к трону. Все видели, как ты дала пощечину принцу… И это было очень удобно для того, кто хотел пошатнуть мое право на престол. так-то, цветочек.

он наконец разжал руки, и Камилла шариком скатилась на кровать, тут же отодвинувшись от Эдвина как можно дальше. В голове… царил сумбур.

он говорит, что не убийца ее родителей. Все-таки дядя. И тогда понятно, почему именно дядя объявил ее мертвой, не найдя тела: Камилла Велье оставалась единственной наследницей сереброносной земли.

Камилла пристально посмотрела на Эдвина. он тоже смотрел на нее и выглядел… торжествующим. Как будто одержал великую победу. наверное, ему можно было бы даже поверить, но… Всего один вопрос.

Камилла огляделась в поисках бумаги, подорбрала на полу уже изрядно исписанный, и на краю вывела:

«Почему тогда вы объявили меня мертвой, ваше высочество? Какой вам от этого толк?»

Ей было страшно. Казалось, что сейчас Эдвин разозлится, начнет кричать и, возможно, сделает что-то… недопустимое.

но принц был настроен благодушно.

— Видишь ли, мышка, вся беда в том, что в твоих венах течет королевская кровь, признанная моими предками. И, выходит, ты тоже вполне себе можешь претендовать на мой трон. Вот так вот бывает.

И картинно развел руками.

Камилла нахмурилась.

В нем… было слишком много наигранного, ненастоящего. И даже сейчас, находясь с ней один на один, Эдвин Лоджерин упивался собственной победой, как будто только что одолел соперника на рыцарском турнире.

Внезапно накатившее раздражение почти прогнало страх.

«Значит, тебе тоже выгодно меня убить?» — написала она.

он склонил голову к плечу, глядя на нее с покровительственной улыбкой.

— Совершенно верно, цветочек.

«Почему ты этого не сделал?»

— У меня появилась идея получше, — вкрадчиво сказал принц, — я на тебе женюсь, малышка. Сразу же после коронации. Как тебе мысль стать королевой?

Камилла сперва думала, что ослышалась.

мгновения текли одно за другим, и наконец она осознала. И, даже не успев подумать, мотнула головой.

— нет? — принц вздернул соболиные брови, — это почему же? Я что, хуже твоего мага? Да тебя, после того, как ты побыла подстилкой темного, никакой забулдыга замуж не возьмет!

Камилла замотала головой решительнее.

— Я ж могу его убить, — осклабился Эдвин, — знаешь, я его держу в цепях, в подвале. обычно люди умирают за месяц, если их держать закованными и в полной тьме.

Камилла сжала грифель и вывела:

«Как это низко».

— низко? Возможно, птенчик. но тут, видишь ли, есть две вещи. Первая — это то, что я могу жениться на единственной оставшейся в живых наследнице. И вторая — знаешь ли, я тебя просто хочу. мне будет приятно тебя поиметь во всех возможных и невозможных позах. А ты будешь извиваться и просить еще. К слову, я тебе ещё на балу предлагал. Согласилась бы — и, возможно, ничего бы не произошло ни с твоими родителями, ни с тобой. Женившись на тебе, я укреплю свое положение…

Щекам стало нестерпимо жарко. Камилла вскочила на ноги, ее качнуло, она едва не упала… А Эдвин сидел и наблюдал. Затем размеренно произнес:

— Знаешь, мне начинает нравиться эта игра. Все больше и больше. Давай начнем с малого? ты меня поцелуешь — и твой маг останется жив, по крайней мере, ещё пару дней. Или… нет! Даже не так! Я предоставлю тебе самой выбирать свою судьбу, Камилла Велье. Или ты сейчас подходишь, садишься мне на колени и целуешь меня так, как будто мечтала об этом всю жизнь, или… или, дорогая, ты становишься на колени и целуешь носки моих сапог. ну и… опять же, маг твой проживет ещё пару дней. Как тебе?

Комната поплыла перед глазами. К горлу подкатила тошнота.

то есть, он предлагал ей поцеловать его? Прелюдия к свадьбе?!

— Я все равно на тебе женюсь, — напомнил Эдвин.

И Камилла написала: «ты можешь меня убить».

— Это будет слишком просто и неинтересно, — ответил Эдвин, — ну, давай же, ты решила? Поиграем, Камилла?

она посмотрела в лицо принцу. И вспомнила о том, что, отправляясь на бал, она мечтала о том, что выйдет за него замуж? Бойтесь желаний своих.

теперь же… Камилле казалось, что еще никого она не ненавидела так сильно, как Эдвина Лоджерина.

Да, он объяснил, кто приказал убить семью Велье.

Да, он не сделал этого сам, но…

но он приказал бросить Аларика в темницу. он шантажировал Камиллу его жизнью. он собирался сделать ее своей женой — но не потому, что любил, а потому, что ему так было удобнее, он хотел оградить себя от каких-либо неприятностей в будущем.

А еще он просто хотел играть с ней, как с куклой. И, похоже, ему просто нравилось причинять ей боль, ломая сопротивление.

но, даже будь Эдвин Лоджерин святым, Камилла попросту не смогла бы целовать его так, как до этого целовала Аларика, потому что это было бы самым настоящим предательством всего того прекрасного, хрустально-чистого, что было между ней и темным магом.

она вздохнула.

— Иди ко мне, пташка, — позвал Эдвин, — уверяю тебя, я ублажу тебя не хуже твоего тощего рыжего мага. И когда я побываю у тебя между ног, ты поймешь, как это делают особы королевской крови.

Камилла передернулась.

«Даже слова у него… грязные, как и мысли».

И, подойдя ближе, стиснула челюсти и опустилась на колени.

— А, вот как? — прошипел Эдвин, — вот что ты выбрала, дура? ну тогда… приступай.

он вытянул вперед ногу, и Камилла, зажмурившись, безмолвно коснулась губами начищенного носка его сапога. на самом деле, ничего ужасного. И отец и матушка одобрили бы. не то, что она целует кому-то сапоги, а то, что не предала ни себя, ни того, кого успела полюбить…

Внезапно Эдвин больно дернул ее за волосы, заставляя поднять голову. Его лицо оказалось совсем близко, бледное, перекошенное в ярости. И принц, брызжа слюной, прошипел:

— можешь привыкать стоять на коленях, маленькая сучка. Я найду, чем тебя занять.

В следующий миг он резко отшвырнул ее от себя, вскочил с кровати и выскочил за дверь. Камилла, кряхтя, преодолевая головокружение, кое-как поднялась, дошла до кровати и села. Последние силы покинули ее, но она знала, что в ближайшее время не заснет. Почему не приходила больше та женщина в платье цвета чая с лимоном? Вдруг что-то случилось?

«Я не выйду за него замуж», — подумала Камилла.

Или… или придется выйти, чтобы сохранить жизнь Аларику?

но так она все равно предаст их обоих. Принял бы Аларик такую жертву? Камилла не знала. она уже ничего не знала, мысли путались, и во рту горчило от вкуса ваксы, которой были наполированы сапоги его высочества.

ГЛАВА 12. Королевская кровь

Эдвин никогда не думал, что это будет так остро, так больно — словно бритвой по запястьям или босиком по битому стеклу. Более того, он никогда и предположить не мог, что это случится именно с ним — с ним, роскошным, уверенным в себе, завтрашним королем.

он, провались все к вергам, никогда не думал, что какая-то нищая пигалица привяжет его к себе на крепкий поводок, и — уж что совсем невероятно — предпочтет ему какого-то темного мага, у которого нет ничего, а сам он — часть ковена.

И это оказалось действительно… больно.

В груди словно кипела смола, не находя выхода, распирая, заставляя кровь ухать в висках, а кулаки сжиматься.

Вот, значит, как!

Эта дура предпочла целовать его сапоги!

Да он… он отдаст ее солдатне, чтоб понимала. он выставит ее голой на городской площади. отрежет магу уши и пришлет их ей в шкатулке…

Ветер хлестал в лицо, когда Эдвин, пригнувшись к лошадиной шее, мчался во дворец. И охрана терялась где-то сзади, не поспевая, но было на все наплевать. Из-за ветра слезились глаза, все плыло, а в груди жутко бухало: «сдохни, маленькая тварь». Зря только на нее зелье потратил. надо было, чтоб она и дальше спала, и умерла во сне — действительно умерла! И тогда, наверное, ему было бы легче…

Уже во дворце, вихрем пронесясь по пустым залам, Эдвин заскочил в спальню, содрал с плеч нарядный камзол и швырнул его на пол. Его трясло, перед глазами прыгали цветные точки.

Да как так-то?

Что она о себе возомнила?

История на балу так ничему и не научила? особенно тому, что некоторым людям вообще не принято отказывать…

— Дура, — сквозь зубы процедил Эдвин, — верги, какая дура… Заносчивая дура!

он метался по спальне. Хотелось что-нибудь разбить, разорвать в клочья, избить кого-нибудь. А он ей ещё рассказал о том, почему убили родителей. Да не нужно было ничего говорить, нужно было бросить ее на постель, задрать юбки и показать, кого надо слушаться!

Эдвин остановился посреди комнаты, отметил про себя, что уже несколько раз протоптался по брошенному камзолу… плевать. он король, будущий король, и таких расшитых камзолов будет столько, сколько он пожелает!

однако… нужно было как-то успокоиться.

Ведь не может же какая-то нищая дура так испортить настроение?

он остановился рядом с кроватью, закрыл глаза, стараясь дышать медленно и размеренно. Сердце постепенно успокаивалось, переходя с суматошного бега на размеренный ход. Вергова девка. И почему каждый раз, когда он ее видит, то кажется, будто она сияет? мягкими жемчужными отблесками. И глаза чистые и спокойные, сияющие, как пара бриллиантов…

«Сентиментальная чушь», — Эдвин фыркнул.

К нему постепенно возвращалось самообладание, и он уже начинал удивляться тому, почему отказ Камиллы привел его в такой бешенство.

он еще постоял немного, перекатываясь с носков на пятки, уперев руки в бока, и внезапно расхохотался. А что? он все равно на ней женится. но если раньше он представлял себе это как снисходительное такое покровительство, то теперь… о-о, Камилла Велье пожалеет, что не умерла тогда, в лесу. Потому что — да, он будет беречь свою королеву… на людях, естественно. А когда их не будут видеть, то будет пользовать эту девку, как последнюю подзаборную шлюху.

Чтобы понимала, кому можно отказывать, а кому — нельзя.

И Эдвин мгновенно представил себе Камиллу, заплаканную, обязательно на коленях. он ее ударит — обязательно, разобьет губы, и она будет всхлипывать, давиться слезами — великолепное зрелище. И когда он сполна насладится ее унижением, то заставит делать то, что делают все шлюхи: им ртом лучше работать, чем говорить.

Реакция тела на воображаемые сцены унижения Камиллы Велье была столь однозначной, что Эдвин даже испугался. Верги. так нельзя. Король должен быть… хладнокровным. Хотя бы чуточку. Король не должен воспламеняться, как хорошо промасленная пакля, только от одних мыслей, как прелестный ротик Камиллы Велье сомкнется мягким кольцом на его члене. Проклятая девка! Да что ж его так ведет только от одних мыслей о ней? Лучше бы в самом деле ее убить…

«Спокойно, — подумал Эдвин, — она и так умрет, потому что твоя месть за отказ будет ужасной. но умрет после того, как удовлетворит все твои фантазии».

но уязвленное самолюбие по-прежнему требовало выхода, и Эдвин уже знал, куда отправится через несколько минут.

* * *

он пошел туда сам, без охраны — не нужны сплетни вокруг таких дел, как это. И бояться нечего: два верных человека ждут на месте, и сделают все, что только он прикажет.

Переодевшись и умывшись, Эдвин неторопливым шагом двигался в левое крыло дворца — там отец любил селить любовниц, некоторых даже силой, отбирая у семей… мало кто возражал, а если и возражал, то недолго. одного графа, возмущенного участью супруги, король выслал куда-то на север, в болота, где тот благополучно и помер. Другой… который закатил скандал, был найден мертвым в собственной постели. Папаша был тот еще весельчак, в этом не откажешь.

Эдвин прошелся по пустым комнатам: каждая из них была великолепно отделана, здесь постоянно убирали — но все равно, почему-то именно в левом крыле дворца воцарился дух запустения и печали. он-то всех любовниц папашки знал в лицо. И знал, что все они потом куда-то делись, их при дворце больше не видели. наверное, именно поэтому постоянно казалось: вот-вот выплывет из-за угла какая-нибудь очередная аристократка, обдавая навязчивым запахом духов и пудры. но никого не было больше, не звучал ни раскатистый смех короля, ни истеричное хихиканье какой-нибудь аристократки. тишина… как будто скорбная, давящая. По навсегда ушедшим.

мало кто знал об одной особенности этого крыла: если зайти в «абрикосовую» спальню, там, где нежно-кремовые стены расписаны ветками цветущих абрикосовых деревьев, старательно закрыть входную дверь — так, чтобы щелкнул запирающий замок, а потом подойти к этажерке с мраморными статуэтками и развернуть ее вокруг своей оси, в углу откроется потайная дверь. Дальше — узкая лестница, спиралью уходящая в толщу стен и вниз, туда, где из освещения только магкристаллы. Пока спускаешься по лестнице, не отпускает чувство, что ступени ведут за грань. Гаснут звуки, и даже шорох шагов по стертому камню тонет среди толстых стен, рассыпается сухим шелестом пепла на ветру. Лестница приводит глубоко под фундамент дворца, туда, где много лет назад держали особенных узников, неугодных монархам. Каменные лабиринты, в которых так тяжело дышится, отстраивали ещё до того, как сгорел старый замок и на его месте построили нечто ажурное, совершенно непригодное к обороне, зато пригодное к нескончаемому празднику правления. Кое-где, по углам, в ржавых цепях висели скелеты в истлевшей одежде. А пару раз Эдвин видел скелет, прикованный к жаровне… Эдвин знал историю: когда-то давно произошло землетрясение, разрушившее старый замок. А из подземелья бежали те, кто мог. те, кто не мог, так и остались там навсегда.

И вот теперь Эдвин, насвистывая простенький мотивчик, шагал по широкому, но постоянно изгибающемуся коридору. магкристаллы светили ровно, выхватывая то ввинченные в стену ржавые кандалы, то какое-то тряпье в углу. Хорошим ориентиром здесь служил скелет, не только прикованный, но еще и насквозь пронзенный мечом. Эдвин первое время даже задумывался, кому понадобилось убивать прикованного узника. но, возможно, во время землетрясения просто был отдан приказ убить наиболее значимых узников, и на этой гипотезе Эдвин успокоился.

он свернул в боковое ответвление и довольно поцокал языком: все было в порядке. Двое его людей, из личной охраны, и темный маг, сидящий на полу, с руками, растянутыми на цепях так, что опустить он их мог только тогда, когда поднимался в полный рост.

Эдвин потянул носом, поморщился. Попахивало здесь не самым лучшим образом.

Едва заслышав шаги, маг поднял голову и уставился на Эдвина так, словно готовился одним взглядом выжечь в нем дыры. но взгляд оставался мутным. мага тоже поили… нужным составом.

на миг Эдвину даже показалось, что сквозь спутанные пряди волос, упавших на лицо, на него смотрит сама тьма, и он невольно передернулся.

«Да ничего он тебе не сделает», — тут же напомнил себе.

К нему подошел один из охранников, коротким кивком обозначая поклон.

— Ваше высочество.

— Я тебя слушаю, — негромко ответил Эдвин, искоса поглядывая за замершего мага, — что скажешь?

— Проснулся недавно, зелья больше не давали. молчит.

— Конечно, молчит. А что ему говорить?

Эдвин оглядел охрану и скомандовал:

— на час свободны.

И когда они ушли, подвинул себе табурет, на котором сидел один из его людей, и сел, с любопытством рассматривая господина Фейра. Выглядел тот неважно. откуда-то свежие кровоподтеки на лице появились. И нос ему явно сломали. Запястья уже были изрядно стесаны железными ободами, которые, конечно же, были ржавыми и с заусенцами. но при этом маг выглядел недостаточно плохо, даже невзирая на отеки на лице. И, что самое отвратительное, не боялся, это было видно. Презирал, а не боялся.

Вергов маг.

Эдвин усмехнулся, глядя на пленника. тот, все так же сидя на холодном каменном полу, смотрел на него и молчал. минуту, две… И Эдвин почему-то не выдержал.

— ничего спросить у меня не хочешь?

— Хочу, — почти мгновенно отозвался маг, — я хочу спросить, что здесь делаю, почему меня опоили какой-то дрянью, и почему таким образом вносится помеха в выполнение прямого приказа Светлейшего. он будет крайне недоволен.

— Понятное дело, будет недоволен, — Эдвин хмыкнул, стараясь говорить холодно и презрительно, — но недоволен он будет тобой, потому что это ты не делаешь то, что он тебе приказал.

— Когда он узнает…

— А с чего ты взял, что Светлейший узнает? — Эдвин картинно приподнял брови, — ничего он не узнает. И ты ему уже ничего не расскажешь…

он все ожидал, когда же маг испугается, задергается, начнет умолять… но ничего не происходило. Лицо Аларика Фейра как будто окаменело. Казалось, сотри с него засохшую кровь — и оно окажется выточенным из самого лучшего белого мрамора…

— Что я здесь делаю, ваше высочество? — снова заговорил маг.

«Вы с Камиллой водили меня за нос, ты ее прятал и наверняка собирался насолить мне в самый неподходящий момент», — подумал Эдвин.

Помолчал.

И снова задумался о том, зачем ему темный маг. на самом деле, он уже был готов приказать задушить поганца — но ровно до того момента, как увидел, как боится за него Камилла Велье. Именно тогда Эдвин подумал, то смерть — это слишком мало за такое, за то, что Камилла предпочла какую-то ворону прекрасному орлу. Узнать бы, как Аларик сам относится к Камилле? Бабская глупая влюбленность — это одно. но вот что думает по этому поводу темный маг?

— ты здесь, потому что я так хочу, — получилось несколько рассеянно.

— Странное желание, — выдохнул маг.

— мне плевать на твое мнение.

— Я не понимаю, чем провинился перед вашим высочеством, — пробормотал Аларик.

Казалось, он покорен. но чернильная тьма следила за Эдвином сквозь глаза мага, ожидая удачного момента для нападения.

— ты сунул нос туда, куда не следовало, понятно? — снисходительно ответил Эдвин, — ты стал играть в игры, которые тебе не по зубам. Сидел бы в ковене и не лез не в свое дело.

— А какое дело — не мое? — вдруг спросил Аларик и начал медленно подниматься, — не мое дело — это спасти Камиллу Велье, которую потом вы объявили мертвой, м-м? Почему такая спешка была, ваше высочество?

— не дурак, это точно. но все-таки — дурак. Я собирался убить эту девку, она мне мешала, но… — и с лучезарной улыбкой закончил, — теперь я на ней женюсь. Да, мой драгоценный. После того, как ты побывал меж ее прелестных ножек, я заберу ее себе. надеюсь, она не беременна.

И тут Эдвин внезапно понял, что его удар попал в цель: маг дернулся, и его безмятежное лицо на миг исказилось такой мукой, что, казалось, его живьем режут на куски.

«Ба, да у вас там любовь!» — осознал Эдвин.

И ему стало смешно. И одновременно больно, потому что за одно мгновение он как будто погрузился в ту чистоту чувств, которой окружили себя эти двое. Это раздражало. Сияющий ореол хотелось сорвать и растоптать… Почему? он и сам не знал. но теперь желание сделать больно им обоим стало просто необоримым. И — да. Разумеется, для этого убивать их не нужно.

— Я женюсь на Камилле Велье, — с удовольствием повторил Эдвин, наблюдая за магом, за тем, как он упрямо стискивает челюсти, сжимает кулаки, — она будет королевой. И я буду любить ее каждую ночь. Впрочем, как и она меня. Сегодня она подарила мне весьма изысканное удовольствие, и я не собираюсь от этого отказываться.

— оставь ее в покое, — взгляд мага резал, — она просто несчастная немая девочка.

— так и прекрасно, что немая! — Эдвин вконец развеселился, — нет ничего лучше, чем немая жена. Стонать она умеет, я в этом убедился, а большего и не нужно.

— она скорбит по родителям, которых, возможно, отняли твои люди. И, знаешь, слишком мелочно для будущего короля мстить глупенькой девчонке за пощечину.

«Здесь уже не только пощечина», — подумал Эдвин.

нащупав болезненную для мага точку, он продолжал наслаждаться тем эффектом, которые производили его слова.

Что ещё сильнее унизит влюбленного?

только ложь о том, что объект его любви ему добровольно изменил.

— При чем здесь месть? Камилла ведь влюбилась в меня ещё тогда, да и как можно не влюбиться? так что, женившись, я сделаю ее счастливой.

Аларик ещё раз дернулся.

А потом вдруг его лицо снова обрело выражение полной безмятежности. он посмотрел на Эдвина — и одновременно куда-то сквозь.

— Когда я выберусь отсюда, ваше высочество, вам не поздоровится.

Эдвин едва не расхохотался. Поднялся с табурета и, шагнув к пленнику, произнес:

— ты никогда не выберешься отсюда. ты сгниешь здесь заживо, Аларик Фейр. но ты будешь еще жив, когда я поведу под венец Камиллу Велье. Возможно, ты даже доживешь до того момента, как она родит мне первенца. И обо всем этом я постараюсь тебе рассказать во всех подробностях. Да-да, и о том, как она будет кричать от удовольствия, когда я буду в ней. А если ты надеешься на то, что Светлейший узнает о твоем местонахождении, то ты глубоко заблуждаешься. Да и не нужно это Светлейшему. Если бы этот чурбан хотел что-то сделать, то уже бы сделал.

несколько мгновений он наслаждался беспомощным видом пленника, а затем пошел прочь, думая, что охранники скоро вернутся. И тихим шорохом сыплющегося песка в спину донеслось:

— Самонадеянность никогда не бывает безнаказанной, в отличие от прочего творимого зла.

«Да ты поэт, — Эдвин усмехнулся, — ну ничего, посмотрим, как запоешь через месяц».

Что до Светлейшего…

В самом деле, этот чурбан уже мог что-то сделать — но не сделал.

Светлейший мог спасти умирающего папашу, в этом Эдвин был почти уверен, но не стал лезть в дела, далекие от дел Храма.

Светлейший мог подсобить с герцогом Велье — но опять не стал вмешиваться.

С чего ему начинать разбирательство из-за какого-то исчезнувшего темного мага? тем более, что никакая тьма не грозила более будущему королю.

Эдвин усмехнулся.

«не самонадеянность наказуема, а бездействие. И, клянусь, возмездие докатится до нашего архимага».

он вернулся в спальню с цветами абрикосового дерева так же, как и ушел оттуда. однако, стоило высунуться из потайной двери — в спальне ждал его сюрприз.

неприятный, мягко говоря, сюрприз — поскольку сразу же стало ясно, что кое-кто сует нос не в свое дело.

— Какого верга ты тут делаешь? — спросил он замершую и отчего-то побледневшую Лафию.

он застыла, так и не добежав до двери. Выходит, следила? Шла за ним в эту спальню, кралась на цыпочках, чтоб он не услышал?

Эдвин так и впился взглядом в ее лицо. Как пить дать, следила. Что-то вынюхивала. Иначе бы не побледнела так, что даже под слоем пудры заметно.

но Лафия решила не сдаваться легко.

на полных губах мгновенно расцвела улыбка — как полагал Эдвин, насквозь фальшивая, и женщина, наивно хлопая ресницами, пропела:

— Ах, Эдвин. Я тебя искала. Весь дворец обошла, а сюда напоследок заглянула. И мне показалось, что там… — кивок в угол, — мышь.

В ее голосе слышалась растерянность. И дураку было понятно, что Лафия пробралась в «абрикосовую» спальню до того, как он вновь воспользовался тайным ходом. Потому и бросилась к выходу, что не знала — или наоборот, слишком хорошо понимала, кого оттуда ждать. Что она здесь вынюхивала? тайный ход в подземелье? но зачем ей?

Эдвин и бровью не повел.

— ну надо же… мышь. Кто бы мог подумать?

он улыбнулся женщине.

— Пойдем, дорогая, в мое крыло. Я не прочь бы и отдохнуть…

— но мышь! — картинно пискнула Лафия, все ещё изображая наивную дурочку.

Зря она это делала, ой зря. Эдвин терпеть не мог, когда прочие принимали его за дурачка. А ещё он искренне считал, что женщина не должна совать нос туда, куда не следует.

* * *

он распахнул перед Лафией двери в собственную спальню, улыбаясь, пропуская ее вперед. Поймал ее взгляд — и на миг показалось, что Лафия нервничает и боится. отблеск паники в карих глазах… но она продолжала сладко улыбаться и щебетала, не умолкая, несла какую-то раздражающую чушь. Эдвин старательно закрыл двери, остановился, прислонившись к ним спиной и рассматривая свою любовницу — отличную, ненасытную, но, к сожалению, слишком любопытную и охочую до власти.

Лафия же, понимая, что он рассматривает ее, прошлась по мягкому ковру, потом развернулась — картинно, изогнувшись так, чтобы каждый изгиб ее роскошного тела стал заметен: пышная грудь, тонкая талия, округлые бедра. Похоже, она специально носила такие платья, без кринолина, чтобы ткань мягко обтекала тело, распаляя фантазию.

она была хороша, очень хороша — Эдвин никогда этого и не отрицал.

но зашла слишком далеко. Еще не было такого, чтобы какая-то баба за ним следила. А может быть, она давно следит, а он, занятый своими мыслями, только теперь заметил?

И, глядя на Лафию, всю искрящуюся золотом в ярком свете дня, Эдвин спросил:

— Зачем тебе все это?

Женщина замерла на миг, затем заулыбалась — но этого мгновения уже хватило, чтобы убедиться: все она прекрасно понимает. но продолжает изображать наивную дуру.

Зря.

— Что — это? — с придыханием спросила она.

— Хорошо, я спрошу по-иному. Зачем ты за мной следила?

Лафия остановилась перед ним и как будто надула губы.

— Я же сказала, Эдвин. Я тебя искала, и это правда. ну, а то, что мышь…

— Потайной ход, — устало поправил он, — хватит, Лафия. Этот твой детский лепет уже надоел. Чего ты хочешь? Давай начистоту.

— А вы чего хотите, ваше высочество? — совсем другим голосом спросила она. Как будто в данный момент ей было больно.

— Я женюсь на Камилле Велье, которую нашел живой и здоровой, если ты об этом, — он сложил руки на груди, — не потому, что я ее люблю. но так будет правильно для моей будущей династии.

— А как же я? — выдохнула едва слышно Лафия, подходя вплотную, — как же я, Эдвин?

— А что — ты? — он приподнял брови, — разве я тебе хоть раз обещал жениться? Вот видишь, даже не обещал. так чего ты теперь хочешь? И я тебя насильно в постель не тащил, ты сама.

— ну, конечно, — горько сказала она и покачала головой, — во всем виновата сама…

Кажется, Лафия о чем-то глубоко задумалась. так они и стояли друг напротив друга: она со склоненной головой и он со сложенными на груди руками, и в лучах солнечного света беззвучно кружились золотые пылинки.

Затем Лафия метнула на него рассерженный взгляд, ломая неподвижность момента, и время понеслось вскачь дальше.

— ты бы подумал о том, что Светлейшему может не понравиться то, что ты делаешь.

Эдвин пожал плечами.

— А откуда он узнает? Кто донесет? Уж не ты ли? Да и о чем?

Лафия вздрогнула всем телом, и Эдвин сообразил, что попал в точку. Ах ты ж… пригрел на груди, называется.

— Я не буду доносить, — хрипло сказала она, — но вокруг и без меня есть люди, которым это может быть интересно. темный маг, которого ты держишь… ты ведь из подземелья шел?

— тебе не откажешь во внимании к мелочам.

— Что есть, — особенно зло произнесла она и отвернулась.

Солнце обрисовывало ее силуэт, очень женственные формы. Камилла… по сравнению с Лафией что луна против солнца.

но если солнце ярко светит, то луна манит бестелесной мечтой.

— Сколько тебе дать денег, чтоб ты успокоилась? — поинтересовался Эдвин, — что тебе нужно? Земли? Золота?

— ты не понимаешь, — тихо произнесла она, все ещё стоя к нему спиной, — я столько лет была, по сути, в заточении, что теперь я хочу получить все. Все, чтобы не жалеть об ушедшей юности, о молодости, проведенной в четырех стенах наедине с мерзким стариком.

— И поэтому ты за мной следишь, да?

— Эта девочка, которую ты вернул из мертвых… — все так же ровно продолжила Лафия, — она не принесет тебе счастья, вот увидишь. Чем ты ее травил, Эдвин? она ещё совсем ребенок. несчастный ребенок.

«Ба, так ты и там побывала?» — он удивился, теперь уже искренне.

С такой хваткой, возможно, Лафия бы стала прекрасной королевой.

И с такой хваткой она не должна была стать врагом королевы, которую он собирался посадить на трон рядом с собой.

— Когда речь идет о правлении, никто не говорит о счастье, милая, — возразил он, — уж ты-то не маленькая, должна понимать.

Лафия снова отвернулась и замолчала.

определенно, оставлять за спиной такую змею было делом опасным и ненужным…

Поэтому Эдвин, чтобы разрядить обстановку, прошелся в дальний угол спальни, где на специальном столике стоял хрустальный графин с темно-красным вином. он налил в два бокала, себе побольше, Лафии — как и полагается даме, поменьше, затем подал ей бокал. В ответ на непонимающий взгляд пояснил:

— тебе надо немного расслабиться. Да и мне тоже. Давай попробуем все это обсудить в более, хм, дружелюбной атмосфере. У меня такое чувство, что мы перестали понимать друг друга, а это плохо, Лафия.

она молча взяла бокал и, пребывая в собственных мыслях, сделала несколько глотков. Затем пробормотала:

— Я не хочу больше сидеть взаперти, Эдвин. Я просто хочу получить так много, как ты можешь мне дать. Я устала… быть никем.

— И именно поэтому ты решила за мной следить, вынюхивать, чем я занят, а потом шантажировать?

— нет… не так! — она затрясла головой, — но я не знаю, как тебя переубедить… Знаешь, мне сегодня снился сон… нехороший такой, — в карих глазах мелькнул страх, — мне снилось, что эта девочка, Велье, она вовсе не та, за кого себя выдает. мне снилась столица в огне, Эдвин. И мне снилось, что тело Светлейшего разорвано на куски и обескровлено…

— ну так если он и дальше будет настолько бездеятельным, я уже ничему не удивлюсь, — проворковал примиряюще Эдвин, — у этого чурбана была куча возможностей что-то сделать, но он не сделал ничего. Воистину, вот он, самый тяжкий грех — грех бездействия.

— Кто не делает, тот и не ошибается, — заметила Лафия.

— Это не всегда так, и тебе это известно.

Эдвин внимательно смотрел на лицо своей любовницы, и когда у нее пошла кровь носом, удовлетворенно хмыкнул.

— Что… это? — взвизгнула Лафия.

она вытерла тыльной стороной ладони кровь, тихо выругалась. но кровь, кажется, потекла еще сильнее, пятная платье.

— Что это такое? — она выхватила из рукава платок, зажала нос и жалобно посмотрела на Эдвина, — со мной такого ещё не было!

— Конечно, не было, — согласился он, — и вряд ли уже будет.

Лафия закашлялась, схватила за шею, а потом ее попросту согнуло пополам, и вырвало. Кровью. на роскошный ковер.

Эдвин поморщился. Впрочем, это был любимый ковер папеньки, все равно пора бы и избавиться от него.

— т-ты, — внезапно Лафия выпрямилась и посмотрела прямо в глаза Эдвину, — это ты!

— Извини, — ответил он, — я не люблю, когда суют нос в мои дела.

А сам подумал, что эксперимент с отравленным вином в графине вполне удался.

Лафия схватилась обеими руками за живот. Ее лицо напоминало кровавую маску — только зубы и белки закатившихся глаз белели. И ещё через мгновение она безмолвно рухнула на пол, хрипя и захлебываясь в собственной крови. Из ее раскрытого рта доносилось бульканье, какое бывает, когда воду выливают в сток ванны.

«Сама виновата», — рассеянно подумал Эдвин.

он обошел содрогающееся в агонии тело, открыл двери и вышел из спальни. надо было позвать Эскиса, чтоб прибрался, а заодно чтоб заказал новые ковры. Старые уже не очистить.

* * *

Просто удивительно, как Эскис ле Гранж умел напустить на себя совершенно безмятежный вид — даже стоя над трупом. Эдвин почему-то запомнил даже не спокойное пухлое лицо Эскиса, нет, а его туфлю с золоченой пряжкой, на невысоком каблуке рядом с застывшим лицом Лафии.

Потом Эскис достал из кармана табакерку, удивительно разукрашенную разноцветными камнями, неторопливо взял понюшку табака и, покачав головой, заметил:

— Коли беретесь за такое, ваше высочество, надо думать и о том, как прибирать будете.

— ну так и прибери, — парировал Эдвин, — ты мне зачем?

Эсвис также неторопливо спрятал в карман табакерку и сухо заметил:

— Я-то приберу, я вашему отцу верой и правдой служил. И вам буду, — сделал ударение на слове «вам», — но мы не одни, вокруг есть и другие люди. И не со всеми вам так повезет, как с герцогом Велье. не все помирают столь внезапно. многие напакостить успевают. Или сказать чего лишнего…

Эдвин пожал плечами и отвернулся. Герцог Велье стал перевернутой и почти забытой страницей. Мартин все сделал хорошо и незаметно. Впрочем, уже и Мартина не было… По крайней мере, так было сказано в записке от Эскиса.

— Давайте пройдем в гостиную, — снова зазвучал сонный голос Эскиса, — у меня к вам разговор, ваше высочество.

Эдвин снова посмотрел на роскошную туфлю ле Гранжа и застывшее в вечном покое лицо Лафии. на мгновение ее стало жаль, но он тут же себя одернул: король не может позволить, чтобы в его дела совали нос всякие вздорные женщины. она сама была во всем виновата.

— Идемте, идемте, а мои люди пока приберут…

И, подавая пример, он бодро прошагал к двери и распахнул ее. В комнату вошли два крепких мужчины, и Эскис кивнул на распростертое тело.

— В реку ее. Утопилась от несчастной любви.

А сам, не задерживаясь, вышел. Эдвину ничего не оставалось, как следовать за бывшим отцовским советником, который задорно катился впереди, как тот стеклянный шарик…

миновав длинную галерею, они оказались в небольшой гостиной, выдержанной в изысканных сиреневых тонах, и там Эскис остановился, огляделся по сторонам.

— Присаживайтесь, ваше высочество.

И, не дожидаясь, пока Эдвин сядет, отодвинул себе стул и тяжело на него опустился. Закинул ногу на ногу.

«Интересно, он думает, что сможет мной управлять?»

Эдвин хмыкнул и так же неторопливо уселся на свободный стул. Копируя позу Эскиса, сцепил пальцы на колене и замер, выжидая.

Советник смерил его задумчивым взглядом, затем почесал щеку и сказал:

— ничего не хотите мне сказать о том, откуда у Мартина взялись сведения о том, что это герцог Велье приказал убить семью своего брата? Я бы предпочел, ваше высочество, чтобы вы от меня не пытались утаивать мотивов своих действий… Знаете, так и правда будет лучше. Вот сказали бы сразу, что Мартин отправился с вашим заданием, и не плели бы ерунду о том, что он поехал к родственникам…

— Вы меня за этим сюда позвали? — Эдвин без труда выдержал тяжелый взгляд собеседника, — с чего я должен отчитываться, Эскис? мой отец тоже отчитывался о каждом своем шаге?

— Возможно, вы будете удивлены, но — да, — прошелестел советник, — это пошло на пользу всем.

Эдвин нахмурился. ну, да. Конечно, это выглядело несколько глупо, когда тело Мартина обыскали и нашли писанное самим герцогом Велье признание. Это ж как Мартин расстарался! Эта бумага полностью оправдывала самого Эдвина и обеляла его в глазах придворных, да и всех подданных.

С другой стороны, то, что он действовал, ни с кем не делясь своими замыслами, позволяло быть на шаг впереди. А ну как… допустим, Эскис не был столь верен короне, как то описывал? тогда бы Велье ждал Мартина с распростертыми объятиями. И никакая темная магия не спасла бы от арбалетного болта, летящего в сердце.

И, словно вторя мыслям Эдвина, ле Гранж весомо произнес:

— Я верен вам, ваше высочество, слышите? Я присягал вашему отцу, беречь вас. И, кстати, вот…

Его пухлая рука нырнула во внутренний карман, и Эдвин увидел сложенный вчетверо лист бумаги.

— Это то, что мы нашли у Мартина, — по губам советника скользнула тонкая улыбка, — в самом деле, ваше высочество, нам бы лучше объединять усилия. тогда, быть может, и ковры не придется менять. Сама бы утопилась. А сейчас позволю себе откланяться, ваше высочество. Приятного дня.

И, с мрачной торжественностью вручив Эдвину бумагу, советник коротко поклонился и вышел.

Эдвин дождался, когда стук его кожаных каблуков по паркету стихнет, а потом развернул послание — и даже не удивился, увидев меж строк брызги высохшей крови.

он понятия не имел, как Мартин заставлял герцога написать то, что было изложено, но, наверное, это было страшно и больно: буквы прыгали и расплывались кляксами. Видать, не до каллиграфии было.

«Я, герцог Велье, пишу это признание по доброй воле и находясь в здравом рассудке. Я приказал убить семью брата своего, барона Велье, потому что по завещанию он имел права на серебряный рудник, что в …ских землях, я же хотел его присвоить. Кроме того, признаю, что, пользуясь полученными от осведомителей сведениями, подослал убийцу с целью убить принца Эдвина Лоджерина для того, чтобы мои потомки могли претендовать на престол…»

Последнее предложение Эдвин перечел дважды — смысл все никак не доходил, рассыпаясь осколками, словно фарфоровая ваза, упавшая на пол.

«Кроме того, признаю, что, пользуясь полученными от осведомителей сведениями, подослал убийцу с целью убить принца Эдвина Лоджерина для того, чтобы мои потомки могли претендовать на престол…

— Да как так-то? — пробормотал Эдвин, — как это они так сыграли? Это же… это же папаша хотел от меня избавиться!

но признание было перед ним, писаное герцогом Велье перед тем, как Мартин его убил.

И в этом признании говорилось о том, что убийцу подослал герцог.

не король.

Герцог…

на мгновение Эдвину сделалось очень холодно — как будто он очутился в самом сердце ледяной глыбы. А перед глазами — то, как стелется под ноги ночная тропа, и он требует, чтоб Мартин убил папашку, потому что… кровь бросилась в голову, страшно бухая вместе с пульсом.

Верги. так он… ошибся, выходит?

И отец действительно хотел его спасти?

озноб пробирал до костей, Эдвин невольно обхватил плечи руками.

то есть, он приказал убить отца, совершенно искренне веря в то, что тот хотел избавиться от неугодного сына.

А во всем был виноват Велье, этот вергов Велье!

«надеюсь, умирал ты мучительно», — подумалось Эдвину.

он потер ладони, разгоняя в пальцах кровь. ну надо же… как досадно. Вспомнил матушку, как она уезжала в монастырь, чтобы умереть там спустя несколько лет… А он, маленький еще, смотрел из окна. Ему даже не дали попрощаться…

Эдвин передернул плечами. Что ж… ошибся, бывает.

но, собственно, и жалеть здесь было не о чем. И некого.

— туда тебе и дорога, папенька.

И снова попытался воскресить в памяти дорогое лицо матушки, и снова ничего толком не получилось: черты оплывали, размазывались. Вместо лица — расплывчатое пятно, и только иногда удается выхватить какие-то отдельные черты. Выбившийся из прически пушистый локон. Сжатые губы. Родинку на щеке…

«Важен только результат», — вот что любил говорить папенька.

ну, уж результат-то имелся. И теперь, когда Велье сдох, перед этим написав признание, и темный маг, живший во дворце, исчез, а также исчез темный маг, которого подослал Светлейший… Пожалуй, теперь уже ничто не мешало сесть на трон и водрузить на голову корону.

К слову, отчего Эскис ни одним словом не обмолвился о том, что сынка Велье тоже не стало?..

«А потом я женюсь», — с усмешкой подумал Эдвин.

но от этой мысли стало хуже. он вспомнил, что дерзкая девчонка предпочла вылизывать сапоги вместо того, чтобы целовать его. И это вызывало желание причинить ей боль. А заодно как следует помучить того, кто был ещё жив и совершенно беспомощен в подземелье. Да, хотелось как следует насладиться его мучениями. Рассказать о том, как Камилла Велье раздвигала ноги и просила еще.

* * *

И он в самом деле поехал туда, к ней. Перед этим захотелось выпить чего-нибудь покрепче — и он выпил, потому что так можно не обращать внимания на презрение в бриллиантовых глазищах этой шлюшки. В том, что Камилла именно такая, Эдвин не сомневался. Все бабы такие. Что Лафия, что Камилла. Главное, показать ей, как он хорош в постели — и после этого она уже ни на кого смотреть не будет. А потом можно будет долго и со вкусом рассказывать тому рыжему, с каким упоением Камилла ему изменяет.

Смысл последнего, правда, ускользал.

не проще ли мага убить?

Ведь не нужен он, как ни крути. А если Светлейший прознает?

«А ну и что? он ничего не сделал до сих пор, ничего и не сделает. Вергов святоша. Делает вид, что ему дела наши неинтересны. Ишь, какой возвышенный…»

И в который раз Эдвин подумал, что самый тяжкий грех — это бездействие, тем более, бездействие Светлейшего. Кому много дано, не должен вести себя, как бревно, несомое водой. Потому как даже большое и тяжело бревно вода может унести далеко… навсегда.

мысли, подпитанные крепким вином, немного плыли в разные стороны, и поэтому уже в следующий миг Эдвин представлял себе, как будет сдирать с Камиллы тоненькие панталончики, и как войдет в нее грубо, резко, чтобы она задохнулась от боли и удовольствия.

Представлять это было… почти невозможно.

Всю дорогу до особняка он ерзал на кожаном сиденье кареты, руки сами собой сжимались в кулаки, а ладони потели.

Возможно, он выпил чуть больше, чем следовало, но, но… так в самом деле он не будет думать о каких-то мелочах вроде ее взглядов. Баба вообще не должна смотреть. можно юбку ей на голову закинуть, в конце концов…

Когда из кареты он вынырнул в теплые сумерки, в голове немного прояснилось. Эдвин вдруг подумал о том, что не совсем понятно, зачем он здесь, если все равно женится?

он тряхнул головой. Да, кстати, можно будет сказать Камилле, чтоб вела себя хорошо, и чтоб не вздумала чудить во время ритуала Соединения, потому что тогда… тогда он что-нибудь сделает с этим рыжим, который теперь как заноза в заднице.

Эдвин даже не посмотрел в сторону служанки, которая ему открыла. Сразу побежал по лестнице наверх. нестерпимо хотелось ее увидеть… Дерзкую, колючую и не сломленную. Пожалуй, ломать такую будет отдельным, изысканным удовольствием, которого в жизни принца не так, чтобы и много было. одно сплошное «нельзя». А теперь он почти король — и поэтому все можно, что бы там ни говорили… И — о, да. он будет ломать Камиллу Велье, ровно до тех пор, пока она не станет примерной женой. он будет чередовать боль и удовольствие, и как же это будет прекрасно и увлекательно во всех отношениях!

он ударом ноги распахнул дверь комнаты. Успел заметить, как Камилла сделала какое-то судорожное движение, забилась в угол за кроватью. оттуда уже не убежать, и Эдвин, глядя на тоненькую фигурку в одной сорочке, глупо улыбнулся.

Камилла… выглядела испуганной, очень.

И это возбуждало.

— Доброго вечера, — объявил Эдвин, — а я пришел навестить вас, моя дорогая невеста.

она не ответила. Просто смотрела. И то изрядное количество вина, которое он выпил перед этим, в самом деле позволило не замечать омерзение в ее взгляде — или, по крайней мере, оно не внушало беспокойства, не задевало за живое.

Камилла молчала и смотрела, поджав губы.

Как будто с укором смотрела. Гордо выпрямившись. И сквозь тонкую ткань проглядывали остренькие вершинки ее грудей.

— молчишь? — Эдвин громко захлопнул дверь, — не желаешь приветствовать будущего мужа?

она и вовсе отвернулась, стала лицом к окну.

И от этого кровь ударила в голову. Эдвин стремительным прыжком преодолел то расстояние, что было между ним и кроватью, схватил девку за волосы и дернул на себя. она вскрикнула и повалилась на спину, извиваясь, как червяк, хватаясь руками за голову. Волосы были длинные, Эдвин намотал их на кулак и потянул наверх, вынуждая Камиллу тоже подняться, а потом и вовсе встать на колени на кровати, к нему лицом.

— ты плохо себя ведешь, — выдохнул он ей в губы, — я тебя научу, как надо.

А про себя подумал — небось, с этим рыжим, она была ласковой. А он, он чем хуже?

Эдвин впился в ее нежные губы, но она сжимала зубы и уворачивалась. Безмолвно. не умоляя, не упрашивая, прожигая взглядом. он дернул вниз ворот ее сорочки, разрывая до пояса, стиснул упругую грудь — и вдруг острая боль пронзила щеку. Стало так больно, что хмельной туман мгновенно растаял, но рассудок тут же затопило злостью.

он выпустил ее волосы, провел пальцами по месту, где болело — на них осталась кровь.

— Ах ты, сучка! Я твоему магу член отрежу, и тебе привезу! — прохрипел он в совершенно белое лицо Камиллы.

Почему-то он ожидал слез, но их не было. она смотрела совершенно сухими глазами, и именно это бесило больше всего.

Поэтому Эдвин отвесил ей оплеуху, разбил губы, прошипел:

— на колени, дура! Сейчас… я с тобой наиграюсь. Я тебя научу, как должна себя вести любящая… жена.

И, стаскивая ее с кровати на пол, сделал несколько шагов назад и потянулся к завязкам на штанах.

Все-таки он изрядно выпил, потому что каменные стены брались мелкой рябью. такого ведь не бывает со стенами, верно?

И эта светлая фигурка у его ног, пытается подняться, и такая ненависть в глазах…

Эдвин крепко зажмурился.

Стены как будто сошли с ума, но как это происходит? тогда бы рухнул дом. А так… словно что-то большое шевелился в каменной толще. И на полу тоже, под ковром все ходуном ходит.

он посмотрел на Камиллу — над ее головой как будто что-то светилось. И это что-то формой напоминало зубчатую корону.

— Что за… — выдохнул Эдвин.

И больше ничего не успел сказать. Раздалось шипение, к нему как будто бросились коричневые змеи — и ему стало так больно, так невыносимо больно, что даже вдохнуть было невозможно. он дернулся и успел понять, что не может сдвинуться с места, и что… прямо под ключицей из его груди торчит окровавленный шип. не может быть! не может?!

Через миг все затопила тьма. Еще несколько мгновений он видел свечение во тьме, ту самую корону… А потом погасла и она.

ГЛАВА 13. Сияние

— Посмотри, до чего ты себя довел, — прошептала тьма, — жалкий, беспомощный. ты бы мог купаться в крови своих врагов. ты бы мог убить их всех и насладиться их мучениями…

— Заткнись.

— но ты ведь знаешь, что я права. ты всегда это знал. Вы — мои дети, часть меня в вас, но вы добровольно запираете в себе ту великую мощь, что я могла бы предложить.

— не добровольно. но, может быть, это и правильно… мало кто способен устоять от соблазна…

— Да какой соблазн? Вы предпочли силе — слабость. И теперь ты здесь, в то время как единственную женщину, которая представляет для тебя ценность, насилует мерзавец в короне!

— Заткнись…

— И ведь знаешь, что я права.

он дернулся и открыл глаза, задыхаясь, чувствуя, как заходится сердце в груди.

Сон… это был всего лишь сон, когда тьма говорила с ним.

И в то же время Аларик понимал, что не совсем… сон. И что она, та сущность, которая делала темных магов — магами, во многом была права. Печать не дает обрести силу, которая бы позволила… многое бы позволила. Уж хотя бы защитить себя и Камиллу, не говоря о могуществе, да он ведь никогда и не мечтал о нем, он просто хотел жить. но жить, как обычный человек — эта привилегия не дана темным магам.

Страшно было то, что он разобрал слова тьмы. Шепот, который раньше представлялся бессмыслицей и сводил с ума, внезапно приобрел четкость, яркость… Как будто слепой прозрел.

И здесь одно из двух: либо он сошел с ума, либо… тьма подобралась совсем близко. В отчаянии он позволил ей приблизиться, прикоснуться к собственному сознанию… или просто она это сделала, когда он спал. Все эти дни, которым он потерял счет, ему что-то подмешивали в воду. А сегодня, вот, не дали. наверное, потому что Эдвин соизволил явиться.

он пошевелился.

Все так же сидел на полу, прислонясь спиной к камню. Руки висят в цепях. Все это наверняка приведет к грудной лихорадке, а там и к могиле — и это даже будет хорошо, потому что принц останется с носом, издеваться будет не над кем.

Щурясь на рыжеватые отблески светильника, Аларик облизнул пересохшие губы. они были солоны от крови, потому что… Ему нос сломали, кость знатно хрустнула. И теперь время от времени шла кровь. Аларик наклонял голову, она текла по подбородку, а потому и вкус на губах.

тюремщики его, сидя на грубо сколоченных табуретках, подвинули себе перевернутый бочонок и играли в кости, смачно ругаясь. тут же в груди шевельнулся холодный сгусток тьмы.

«неужели тебе не хочется, чтобы они умерли? они избивали тебя, беспомощного, закованного в цепи».

он вздохнул. может быть… но толку, если убить кукол? Кукловод-то жив.

«тебе надо всего лишь принять меня, и я дам тебе свободу».

— Заткнись, — уже вслух, не выдержав, прохрипел он.

тюремщики разом замерли.

— ты что-то сказал, придурок? — пробасил один из них.

Этого Аларик запомнил. Звали его Секач, наверное, за соответствующее телосложение. Крепкий и здоровый, почти квадратный, с длинными руками.

«Интересно, что должно случиться, чтоб ты меня принял?» — и тихий смех, от которого мурашки по коже.

— Что молчишь?

И Секач поднялся на ноги. то, что ему доставляло удовольствие бить того, кто не мог сопротивляться, это Аларик уже понял. Поэтому, глядя на тяжело сопящую тушу, попросту сгруппировался, подтянул колени к груди, попытался сжаться в тугой мяч на полу — очень вовремя, потому что получил пинок сапогом в ребра. А руки — наверху, прикованы, и это плохо…

— Что уставился, вергово отродье?

Еще удар здоровенным кулаком куда-то по спине. Правда, Секач сообразил, что толку от этого не много, и занес кулак для того, чтобы врезать по голове… Вот этого не хотелось бы.

— Прокляну, — прошипел Аларик, — заживо гнить будешь!

— Чего? — Секач отпрянул. С минуту смотрел вытаращенными глазами, а затем выплюнул:

— ты ничего не можешь сделать людям!

— Убить не могу, — проговорил Аларик, — а проклясть — очень даже. Принц ваш уже проклят.

— Да врет он! — заявил второй тюремщик, — не слушай его, Секач! Двинь ему так, чтоб зубы повылетали!

Аларик вжал голову в плечи и попытался отвернуться.

— Да ладно, — неохотно процедил Секач, — ну его… к вергам. Свяжешься, потом всю жизнь… тьфу…

И отошел.

Аларик мысленно поздравил себя с победой — маленькой, первой победой. По крайней мере, ему не сломали челюсть, не выбили зубы и даже не переломали ребра.

И, чтоб не провоцировать громил, он так и остался сидеть на полу, сжавшись в комок. он должен был уцелеть, выбраться из подземелья и спасти Камиллу, пусть даже ценой собственной жизни. Пусть даже Лоджерин и женится на ней! Все равно, ее можно будет выкрасть из дворца, увезти куда-нибудь… где принц не нашел бы их никогда.

Да, нужно было думать о том, как выбраться.

А потом — как разыскать его жемчужину, которая затерялась в темноте…

тьма обиженно булькнула в груди, и все тело будто омыло холодком. место, куда пришелся удар сапога, болеть перестало.

Аларик прикрыл глаза. на самом деле, ему нравилась мысль о том, чтобы убить Секача — превратить его в комья гниющей плоти, это нравилось тьме. Еще больше ему нравилась мысль о том, чтобы убить принца Лоджерина, потому что такой мерзавец не то что не должен сидеть на троне, а вообще не должен ходить по земле. теперь уже и сомнений не осталось, что именно Эдвин нашел мага без печати, чтоб убить отца. И основная причина того, что Аларик сидит в темнице — именно эта. А вот объяснения тому, почему Эдвин его не убил, Аларик не находил. ну, в самом деле, держать в темнице узника, чтоб рассказывать ему о Камилле Велье — как-то нерационально и глупо. Разве что ненависть настолько велика, что хочется помучить? Или же… зависть? но чему завидовать? Да и вообще, как можно завидовать столь несчастному созданию, как темный маг? Вот этого Аларик не мог понять, и оттого строил догадку за догадкой, и казалось, что идет он по зыбкому болоту…

мысли совершили круг и снова вернулись к Камилле.

Ее нужно было спасти. Любой ценой. от мыслей о том, что Эдвин раз за разом берет ее силой, становилось еще хуже, чем когда его избили здесь в первый раз. то, что он здесь рассказывал — вранье. Камилла не отдалась ему добровольно. И это же подтверждало то воодушевление, с которым Эдвин лгал — так хвастаются тем, чем не обладают. но вот принудить… запугать… или даже избить, а потом изнасиловать — о, это принц вполне мог сделать.

Понять бы еще, где она, Камилла, что с ней… Вряд ли Эдвин держит его бесценную жемчужинку во дворце. там люди, и особенно не развлечешься…

Камилла так и стояла перед глазами. Удивительный все-таки у нее цвет волос, удивительные глаза. он никогда не видел таких у людей. Как будто лунный свет воплотился в девушке…

«Я должен хотя бы узнать, где она и что с ней, — подумал он, — и тогда буду решать, что делать дальше».

В конце концов, тьма действительно могла дать мощь, с которой мало кто справится. И он бы успел спаси Камиллу и ее спрятать, а там… там уж все равно.

* * *

«Если прикоснуться к поверхности Великой тьмы и заглянуть в ее глубину, то можно увидеть все, что пожелаешь, — говорил наставник, — только не забывай, что в это время тьма тоже будет смотреть в тебя».

однажды… Это было давно, лет шесть или семь назад. однажды Аларик все-таки заглянул в это бесконечное, тягучее, аспидно-черное море. И попросил показать, где и как живет сейчас его мама.

Это походило на резкий, болезненный толчок под ребрами, тьма всколыхнулась, ответила. он словно бы завис в непроглядном жирном мраке, и только далеко внизу светлела точка. она приближалась и приближалась, и походило это на замочную скважину, на прокол в пространстве, куда можно было подглядеть одним глазком. И Аларик заглянул. он увидел дом, в котором вырос. он увидел мать — постаревшую, но живую и бодрую. И ещё увидел двоих маленьких детей на лавке, догадался, что это его братики, рожденные уже сильно позже того, как его забрали монахи. А потом вдруг понял, что тьма тоже смотрит, но не на него — а на женщину, поседевшую, постаревшую — но такую родную. И страх за мать и за братиков оказался таким сильным, что Аларик вылетел пробкой из транса, с дикой мигренью… И после никогда больше не просил показать тех, кого любит.

«А если ты позволишь тьме течь сквозь себя, то сможешь путешествовать вместе с ней, — говорил наставник. И, помолчав, всегда добавлял, — но после этого ты будешь, как дырявое корыто. твой дар больше не будет задерживаться в тебе, и ты останешься без магии».

Аларик задумался.

А что, если уйти отсюда именно таким способом?

Правда, после этого он перестанет быть темным магом… но толку с его темной магии, когда она не помогает защитить Камиллу? Да и себя самого, в общем-то…

ну, а верги? Как же он будет сражаться с вергами?

И тут ему стало почти смешно.

ты дурак, Аларик Фейр. Воистину дурак.

Всю жизнь ты защищал людей, которые плевали тебе вслед. И теперь, когда настало время немного подумать о себе и о той, кого любишь, ты еще и размышляешь?

он осторожно посмотрел на тюремщиков: они снова играли в кости. не трогали — и хорошо… Будет время войти в нужное состояние, чтобы открыть в себе протоку для тьмы. Для бурлящего ледяного потока, который выдерет и унесет прочь его собственный Дар, но при этом отнесет туда, куда будет нужно.

А куда это — нужно?

Конечно же, туда, где Камилла Велье.

В конце концов, с людьми он привык сражаться при помощи оружия и собственных рук. И уж что-нибудь придумает, чтобы вызволить Жемчужинку. В конце концов, доберется до Светлейшего…

«Да, нужно к Светлейшему, причем сразу», — решил он для себя.

Внезапно принятие того, что платой за свободу будет его магия, не было тяжелым или болезненным. Аларику даже показалось, что мысль о себе, как об обычном человеке, несет облегчение и свет.

А если так — зачем медлить?

он мысленно прикинул: прошло несколько часов с того момента, как Эдвин ушел. Вряд ли вернется скоро, вряд ли помешает…

И Аларик, закрыв глаза, сосредоточился на ощущении тьмы — в себе и вокруг.

Это была та самая медитация, при помощи которой в прошлый раз он подсмотрел, как живет его матушка. Сперва холодом облизало все внутри, затем в вязкую тьму погрузились кончики пальцев, кисти рук, запястья…

«ты тонешь, и тебе это нравится» — вновь проснулся шепот тьмы.

«Замолчи. твое дело — слушать меня».

«Жалкий человечек. неужели ты думаешь, что тьма может кого-то слушать? Вы все — песчинки в моем потоке».

«тем не менее, ты подчинишься».

Холод сомкнулся над макушкой, и Аларик смотрел только вперед, уже не слушая ехидных шепотков за спиной. Ему было плевать, что там бормочет тьма, которую он внезапно начал понимать так хорошо, плевать, что он близок к ней, как никогда. Если все получится, как задумал, то он сможет выкорчевать тьму из себя. А если не получится — что ж, будет плыть в ней вечно.

но попробовать было нужно. И, раз уж они с тьмой так недопустимо близки, то он это использует.

Впереди, словно жемчужина, сиял прокол в пространстве. Именно то, что ему и нужно было, посмотреть на Камиллу, увидеть, что она жива и дождется помощи…

«надо было это сделать раньше, гораздо раньше».

но он не мог. он даже не был в состоянии посчитать, сколько он проспал. Каждый раз, когда просыпался, его били, разжимали челюсти и вливали в рот какую-то приторно-сладкую дрянь…

Эдвин Лоджерин, пожалуй, допустил ошибку, не приказав снова опоить пленника.

Аларик приблизился к сочащемуся светом проколу и заглянул в него.

он увидел небольшую комнату и громоздкую кровать. там, на кровати, извивалась Камилла, а принц Эдвин, намотав на кулак ее волосы, заставлял ее подниматься. И необычайно близко Аларик увидел глаза Камиллы — светлые, с темными ободками по краю радужки… В них больше не было жизни, в этих глазах. Камилла хотела умереть.

В этот миг что-то с ним случилось. По крайней мере, он не делал этого сознательно: словно кто-то раскромсал грудь, позволяя потоку тьмы хлынуть туда — и насквозь.

— нет! — успел выдохнуть он.

И это не было протестом тьме, которая закружила его, подхватила и понесла — туда, куда рвалось израненное сердце.

* * *

Вот оно как, ощущать себя дырявым корытом. Сознание гаснет, держится на самой кромке чувств: осязание, зрение, обоняние… что там еще? Как ни странно, в потоке тьмы есть звуки, как будто вьюга завывает, и есть запахи — воняет паленой шерстью, а иногда обдает мятным холодком, что даже приятно. ты как будто перестаешь существовать отдельно от тьмы, и она, где-то там, смеется, ее смех походит на шорох сыплющегося песка… или пепла. но все это так неважно — вся эта магия, верги, ковен… Все утратило смысл, как только он почувствовал всю боль жемчужной девушки, о которой так мечтал. осталось желание убивать, причем самым изощренным образом. Перегрызть Эдвину горло и пить его кровь. Разорвать ему грудную клетку и вырвать сердце.

тьма смеялась. Ей нравилось то, что она слышит.

И Аларику больше не было страшно оттого, что он почти слился с ней. Вообще, он был готов навсегда остаться в этом жутком потоке — но только после того, как вырвет Вельмину из лап принца.

тьма, усмехнувшись, попросту выплюнула его… куда-то.

он проморгался, сфокусировал зрение. Грудь была залита чем-то горячим, но — плевать. Прямо перед ним оказалась закрытая дверь, Аларик пнул ее ногой, распахивая… не сразу понял, что происходит. Показалось, что весь дом содрогается, что-то скрипит, скрежещет в каменных стенах… не было времени понять, что же это.

но когда он ввалился в распахнутую дверь, то невольно замер — все силы как будто ухнули в пропасть, без остатка.

Комната была… все та же. Кровать была та же. И принц… был. И его Жемчужинка…

К горлу подкатил горький ком, но Аларик все стоял и смотрел, не в силах шевельнуться.

Его Жемчужина сияла. мягко, словно лунный свет. И над головой у нее как будто парила призрачная корона. она в немой мольбе протягивала руки к Аларику, но сама в ужасе смотрела на принца, который…

Который больше никогда не станет королем. Его крупное тело повисло между полом и потолком, нанизанное на каменные шипы, которые выросли из пола и стен. И его голова была вывернута под таким странным углом, что Аларик мог рассмотреть застывшее на лице Эдвина выражение безмерного удивления. А под ним уже натекла темная лужа, отвратительно пахнущая.

— Аларик! — внезапно простонала Камилла.

В разодранной сорочке, вся белая, сияющая… И свет — нечеловеческий, свет чужого мира идет как будто изнутри, скапливается бриллиантовой пудрой на коже. По подбородку… струйка крови из разбитой губы.

— Аларик… — едва различимый вздох.

А он все стоял и смотрел. на нее, на мертвого Лоджерина, на каменные стены, которые вдруг стали казаться мягкой глиной. Люди не умеют делать подобное с камнем, ни темные маги, ни светлые. Людская магия вообще не может изменять неживое. Зато это умеют делать верги. И эта призрачная корона над головой Камиллы, и убитый ею принц — это ведь она его убила — внезапно воскрешали давно забытые слова.

«До тех пор, пока королева не убьет короля».

ничем иным происходящее не объяснишь. они встретились, далекие потомки.

Его прекрасная, его жемчужная девочка оказалась потомком королевы вергов. той самой, похищенной, опозоренной и погибшей. Проклявшей эти земли.

В Камилле Велье проснулась старая кровь.

…Аларик опомнился оттого, что невыносимо жгло в груди.

Еще через удар сердца пришло понимание, что Камилла впервые назвала его по имени.

И в следующее мгновение Аларик шагнул вперед, обходя тело принца. Камилла одновременно шагнула к нему, и, упав на грудь, горько разрыдалась. Аларик гладил ее по волосам, ему в глаза назойливо светила призрачная корона.

— Это не я, — всхлипывая, выдавила Камилла, — не я… я не знаю, что это. Я… что со мной? Что?

— ты становишься королевой, — он невольно улыбнулся.

— Я не хочу, не хочу… я не буду королевой! он заставляла меня… знаешь, он хотел… чтобы я была королевой. но я не хочу. С тобой быть хочу… ты видишь, я теперь снова могу говорить?

— Вижу, — он прижал ее к себе изо всех сил. Камилла была такой хрупкой, такой худенькой и маленькой, что Аларик был готов загородить ее от всех врагов этого мира.

— Я не убивала его, — шепнула Камилла. — Что теперь будет?

— не знаю, — и ему, на самом деле, было наплевать.

Самое главное, что Жемчужинка снова была в его руках. наплевать, что королева вергов…

— не бросай меня, — он чувствовал, как тонкие пальцы Камиллы Велье мертвой хваткой вцепились в рубашку, — только не бросай… ты мне нужен, очень нужен. И ты — самое прекрасное, что у меня было…

но в груди болело. Как-то само собой стало ясно, что исчез оттуда привычный холодный пузырь магического дара, утекла частица тьмы. И теперь болело горячо, очень по-человечески…

Аларик пошатнулся, когда пол заходил ходуном.

Скорее всего, это была магия Камиллы, которой та не могла управлять.

— Все позади, — он нежно погладил ее по спине, — успокойся.

— Я не могу, — просто ответила она, — я чувствую, что-то происходит… но я не понимаю, как это остановить.

— надо остановить, милая.

она вскинула на него испуганное лицо.

— не могу. Что… теперь будет?

— не знаю, — повторил он и прижался губами к ее макушке.

невольно дернулся, когда наверху заскрежетала балка.

— надо уходить, Камилла.

Поддерживая ее за талию, Аларик развернулся — и остолбенел. Дверь, в которую он вошел, перестала существовать. И каменные стены изгибались, складывались, как неудало слепленный кувшин из слишком сырой глины. Внутри сделалось щекотно и противно. Захотелось закричать — нет, этого не может случиться теперь, когда они нашли друг друга!

«но кого это волнует?» — хихикнула тьма на задворках сознания.

Быстрый взгляд на окно — и Аларик с отстраненным спокойствием понял, что туда они тоже не успеют. окно закрылось, словно гигантский глаз. Стало темно.

Камилла невнятно всхлипнула и прижалась к нему щекой.

— Я не дам нам умереть, — шепнул Аларик, — не бойся.

то, что он сделал потом, было за пределами всех писаных и неписаных правил ковена. И, конечно же, не осталось архивов о том, что кто-то это делал раньше.

В нем самом была сквозная дыра, сквозь которую хлестала тьма, сквозь которую практически ушел и его собственный Дар — он его больше не мог удержать. В тот миг, когда весь особняк начал складываться, как будто хорошо нагретый воск, Аларик успел черпнуть самой тьмы и связать ее жалкими крохами того Дара, что в нем ещё задержались. В тот миг, когда потолок рушился, он успел сплести защитный кокон вокруг них с Камиллой и удерживать его, когда сверху летели дубовые балки, и падала крыша. Стены складывались внутрь, оплывали… но он все еще держал защиту, подливая и подливая в нее тьму и собственную жизнь.

Потом они куда-то падали. Слишком долго, чтобы это было просто падением в подвал. И он летел сквозь мрак, чувствуя, как за него держится Камилла. А потом открыл глаза и понял, что даже в кромешной темноте она светится — это было чистое, мягкое сияние, оно тоже окутало его под защитным коконом и как будто баюкало, даря покой и утешение.

— Я тебя люблю, — сказала Камилла, — я так рада, что ты можешь это услышать.

— Я тоже тебя люблю, — шепнул он, — всегда буду любить.

Их швырнуло на что-то твердое, кокон раскололся, и Аларик полетел во мрак беспамятства.

ЭПИЛОГ. За день до рождения королевы

Мартин возвращался домой, храня у сердца признание герцога Велье — нынче покойного герцога Велье. Денек выдался превосходный — теплый и солнечный. По обе стороны от дороги в кустах возились воробьи, шелестел лес, переплетая шепот деревьев со скрипом телег и людскими голосами. До столицы оставалось недолго, на тракте было людно: тащились обозы с товарами, изредка мелькала богатая повозка. Сидя в седле, Мартин с высоты с интересом всех рассматривал, и эта дорожная суета с легкостью закрывала воспоминания о том, как Велье, задыхаясь, пуская кровавые пузыри, писал свое признание.

«Если ты напишешь правду, я позволю тебе жить», — пообещал Мартин, не собираясь выполнять обещанное.

Скорее всего, Велье ему и не поверил, но что он мог сделать, оказавшись в тисках темной магии?

он умолял пощадить сына. Мартин пообещал. Ему вообще было несложно обещать многое, у него был прекрасный учитель — принц Эдвин. Вот уж кто мастер забытых обещаний! Впрочем, это было неважно.

Важным было то, что он выполнил задание и теперь возвращался домой, во дворец, неся у сердца сложенный вчетверо лист бумаги.

Проезжая мимо чьей-то открытой повозки, Мартин поймал заинтересованный взгляд сидящей там женщины. она была молодой, привлекательной брюнеткой, и Мартин мимоходом подумал, что, ежели она направляется ко двору, с ней можно будет свести знакомство. Ведь, вопреки слухам, что упорно ходили по дворцу, женщины ему нравились, даже очень.

Странное это было ощущение, но Мартин чувствовал себя умиротворенным. Этому состоянию не мешал даже запутанный шепот тьмы, который Мартин никогда не пытался понять. Попробовал пару раз вслушаться, но затем сам себе запретил: чем больше стараешься разобрать, что она там шепчет на границе сознания, тем больше запутываешься. так недолго и себя потерять…

«Даже если сам себе и не принадлежишь».

он полагал, что вернется во дворец к вечеру. И, проезжая мимо единственной на этом отрезке дороги таверны, решил завернуть и перекусить. Собственно, таверна здесь была весьма востребованной, в нее заглядывали многие, и Мартин не стал исключением. Когда припекает солнце, и ты несколько часов пробыл в седле, начинает хотеться пропустить кружку холодного морса и немного размять спину.

Подумав немного, Мартин направил коня прочь с дороги, затем спешился и, оставив благородное животное у коновязи, отправился в обеденный зал.

В том, что таверну поставили в удачном месте, сомнений не было: с трудом отыскав свободное место, Мартин втиснулся между здоровяком и милейшей на вид матроной. тут же к нему подбежал мальчишка, спрашивая, что угодно господину.

Господину было угодно суп с телячьими почками и кувшин холодного морса.

Когда мальчишка унесся прочь, грохоча деревянными башмаками по полу, Мартин устроился удобнее, оперся локтями о край стола и задумался.

Признание герцога Велье решало все проблемы Эдвина Лоджерина и полностью обеляло его в глазах подданных — если какие-либо вопросы вообще возникнут. Мартин даже хихикнул, вспоминая, как потрясен был герцог, когда обнаружил в собственной спальне неведомо как попавшего туда Мартина, как пытался кого-то позвать — пока не понял, что худощавый молодой человек обладает властью куда большей, чем он сам.

«Пощади моего сына, он хороший мальчик, и он болен».

«Знаем мы этих ваших больных мальчиков», — подумал Мартин тогда и приказал записать признание.

…Перед ним поставили глиняный кувшин, вспотевший в тепле, и кружку. Мартин налил себе морса, с удовольствием выпил. Клюквенный морс напоминал ему далекое детство, огрызки которого он сохранил в памяти. матушка готовила морс, ставила большой чан на лед, и оттуда можно было черпать, сколько хочешь — кривым жестяным половником.

так вот, сын…

оставив то, что часом раньше было могущественным герцогом, Мартин спокойно вышел из герцогской спальни и пошел искать Велье-младшего. Его не заботило то, что его увидят и убьют: Мартин умел отводить взгляды так, что оставался незамеченным. И он-таки нашел герцогского сыночка беззаботно спящим в кровати.

несколько минут Мартин с интересом рассматривал того, кто мог бы стать королем: он был моложе самого Мартина, белокурый, с рыжим отливом, волосы вились пружинками, но какой-то чересчур уж бледный. нахмурившись, Мартин простер руку над спящим — он иногда так делал, когда в чем-то не мог разобраться, полагаясь на тьму — и внезапно понял. Герцог не солгал: мальчишка и в самом деле болел, его внутренние органы были в язвах, и даже удивительно, что он мог вот так спокойно спать. Хотя… сон ему дарило дурманящее снадобье.

Мартин, все еще стоя над постелью, вспомнил Эдвина, пышущего здоровьем… Это будет милосердно, убить во сне того, кто и так скоро умрет.

А затем почему-то наклонился и потряс юношу за плечо. мир накренился и полыхнул яркой вспышкой.

… — Господин, что с вами? Вам плохо?

над ним… потолок с закопченными балками. Испуганные лица, незнакомые. Мартин покрутил головой, не понимая… что случилось? Почему он на полу? Почему такая резь в желудке?

И на границе сознания захохотала тьма.

— Я…

Его стошнило, он едва не захлебнулся, а потом, когда увидел, заорал в голос: рвало его кровью, страшно, с черными сгустками. И боль… Внутрь как будто раскаленных углей насыпали.

— Да его же отравили! — крикнул кто-то.

— не может быть! — выдохнул Мартин, все ещё не понимая.

А потом внезапно понял. Фрагменты мозаики вдруг стали на места, и все сделалось ясным, как день. он стал неудобным для Эдвина.

«Я не хочу… не хочу умирать», — подумал Мартин.

Сознание медленно гасло, и ему казалось, что он тонет в сумерках, хотя сейчас должен был быть день.

— Лекаря, зовите лекаря! — надрывался кто-то над ним, но Мартин уже знал, что лекарь и не успеет, а если бы успел, то все равно бы не помог.

Шепот тьмы сделался громче, он завораживал, притупляя боль, и Мартин невольно вслушался — хотя всегда знал, что это бесполезно.

«ты ведь не хочешь умирать? Я тебе помогу».

— А плата? Чем… заплатить? — прохрипел он едва слышно.

Боль сводила с ума, и ему хотелось только одного — чтобы все закончилось. Пожалуйста… только пусть это прекратится.

но она не ответила. А у Мартина перед глазами замелькали цветные картинки. они проплывали и гасли, словно кто-то гасил разноцветные фонарики, один за другим.

— Кто вы? — юноша сел на постели. А потом внезапно догадался, — вы пришли меня убить, да?

И у Мартина не хватило духу соврать. он кивнул, не отрываясь глядя на бескровное лицо, на потрескавшиеся губы.

— Светлые могут лечить. Почему твой отец не зовет монахов? — спросил Мартин.

наследник герцога Велье пожал костлявыми плечами.

— он звал, несколько раз. мне немного легчало, но потом… все снова.

— Ерунда какая-то, — и Мартин задумался.

В его понимании, не было таких болезней, которые бы не мог вылечить монах. При желании, конечно.

— Я и сам не понимаю, почему так, — сказал Велье-младший, — так вы пришли, чтобы меня убить? А мой отец…

Мартин безмолвно кивнул.

— Хорошо. тогда… сделайте это быстро. Все равно… мне недолго осталось. А так я встречу отца…

— Дурак, — сказал Мартин, — а теперь слушай меня внимательно. ты соберешь побольше золота и уйдешь туда, где тебя не найдут, понял? И будешь… будешь жить дальше. Пока живется.

он еще раз протянул руку, коснулся плеча юного герцога, вливая в него свой Дар, напитанный тьмой. но если раньше тьма Мартина только убивала, то теперь она латала жуткие язвы, поглощая саму болезнь, заставляя здоровую кровь быстрее бежать по венам. И совершенно внезапно Мартин увидел и понял источник странной и неизлечимой болезни этого парня. И рассмеялся. Причиной всему был медленный яд, который подмешивали в питье и который не оставлял явных следов.

тьма вдруг раскрылась, распахнула тонкие, словно стрекозиные крылья, позволяя видеть истинные причины всего происходящего.

Сына герцога Велье всего лишь медленно убивал верный слуга барона Велье, приставленный учителем к юному наследнику.

Потому что, в случае пресечения герцогского рода, все земли его отошли бы его нищему брату.

Который всего-то мечтал о том, чтобы его единственная дочь, его любимая девочка прожила счастливую и безбедную жизнь.

только для нее он все и делал.

И в признании своем герцог Велье написал только ту правду, которую хотели от него услышать. теперь-то Мартин знал, что в тот, последний разговор барон Велье пригрозил своему старшему брату, сказал, что здоровье юного герцога ещё можно поправить, ежели будут возвращены спорные земли. Старый же герцог, сопоставив сказанное и происходящее, попросту сделал правильные выводы и отправил вслед за братом отряд… А потом, подумав ещё немного, избавился и от учителя, тело которого, к слову, так и не нашли, но тьма разоткровенничалась, донесла, что оно в выгребной яме.

Герцог ожидал, что после этого его сын начнет поправляться, но, похоже, дело зашло слишком далеко, и исправить что-то оказалось невозможным.

…он стремительно падал во мрак, и было так холодно, что зубы стучали. Или скрежетали, потому что челюсти свело судорогой.

«ты умираешь, — шепот тьмы за спиной, — хочешь, я тебе помогу?»

Мартин очень хотел. Ему было страшно, потому что мир вокруг исчез, и он остался совершенно один, не зная, что будет дальше.

И неожиданно он увидел безбрежное море, аспидно-черное, сверкающее тысячами бликов. откуда-то он знал, что нужно сделать: всего лишь протянуть руку… и коснуться его поверхности.

Конец