Маргарет Этвуд

Телесные повреждения

Так я сюда и попала, говорит Ренни.

Это случилось на следующий день после того, как съехал Джейк. Я вернулась домой около пяти. Ходила на рынок, и кроме своей сумочки, несла корзинку с покупками. Теперь, когда Джейк ушел, не так уж много приходится таскать на себе, что к лучшему, поскольку мышцы левой руки болят, а гимнастику я делаю спустя рукава. Деревья уже облетали, и листья падали на тротуар, желтые и коричневые, и я думала, — не так уж все и плохо, я все еще жива. Мой сосед, старый китаец, имени которого я не знала, подметал в своем дворике. Мой дворик был вымощен булыжником, так что можно было запарковать машину прямо перед домом. Это означало, что дела скорее идут в гору, чем наоборот, и через несколько лет, я, возможно, перееду; хотя я уже перестала мыслить категориями лет. Сосед уже выдрал мертвую поросль и теперь сгребал все в продолговатую кучу. Весной он посадит растения, названия которых я не знаю. Помню, когда-то я думала, что со временем, если останусь здесь жить, их выучу.

Я заметила патрульную машину, которую оставили на стоянке как обыкновенную тачку, без мигалки, но это было за несколько домов от меня, поэтому я не придала этому никакого значения. В здешних местах можно встретить больше полицейских машин, чем дальше к северу.

Парадная дверь нараспашку, что вполне уместно в такой теплый день. Соседка снизу, пожилая женщина, ведущая себя как хозяйка, хотя ею никогда не была, держит кошек и любит оставлять входную дверь распахнутой, чтобы они могли потом пролезть к ней через кошачью дверцу. «Кошачья нора», называет ее Джейк, любил называть.

Моя дверь на верхней площадке тоже была открыта. Внутри явно были люди, мужчины. Я услышала их разговор, кто-то рассмеялся. Я не представляла, кто бы это мог быть, явно не Джек, но кто бы то ни был, они, похоже, не слишком волновались, что об их присутствии станет известно. Ключ лежал под ковриком, где обычно, косяк расщеплен, а замок отжат. Я прошла в гостиную, все еще заваленную коробками с книгами, которые Джейк упаковал, но не увез. Все осталось на своих местах. Через кухонную дверь я смогла увидеть ступни и ноги: сияющие ступни, отутюженные икры.

За столом сидели двое полицейских. Я испытала мгновенный приступ страха: опоздала в школу, застигнута на мальчишеской территории, поймана. Единственный повод, который пришел мне в голову, — они нагрянули из-за травки, но ящики выдвинуты не были, а коробки с чаем и кофе стояли там, где им положено стоять. Затем я вспомнила, что Джейк всю заначку забрал с собой. Почему бы и нет? Его собственность. В любом случае, травка уже давно никого не волнует. Этим сейчас балуются все, даже полицейские, это стало почти легальным.

Тот, что помоложе, встал, тот что постарше — остался сидеть, улыбаясь мне снизу вверх, как будто я пришла наниматься на работу.

— Вы мисс Уилфорд? — спросил он. И дальше — без паузы. — Вы чертовски везучи.

У него была массивная голова, с остриженными коротко, как у панка, волосами. Но он скорее сохранился таким с пятидесятых, никаких зеленых прядей.

— А что? — сказала я. — В чем дело?

— У вас хорошие соседи, — заметил младший. Он выглядел как учитель физкультуры в старших классах или баптист, лет 22, честный и суровый.

— Та, что снизу. Она-то нам и позвонила.

— Был пожар? — спросила я. Ничем таким и не пахло, и вообще никакого намека на пожар не было.

Старший рассмеялся, лицо молодого не дрогнуло.

— Нет, — сказал он. — Она услышала шаги наверху, а поскольку видела, как вы уходили, и не слышала, чтобы кто-нибудь поднимался по лестнице, она поняла, что это не вы. Он выдавил ваше кухонное окно.

Я поставила корзинку с покупками на стол и взглянула на окно, которое было приподнято примерно фута на два. Белая краска поцарапана.

— Это можно сделать складным ножом, — сказал полицейский. — Вам бы надо поставить предохранительные задвижки. Гость услышал наши шаги и ушел тем же путем.

— Он что-нибудь взял? — спросила я.

— Вот вы нам это и скажите, — ответил старший.

Младший держался напряженно.

— Мы не думаем, что это был грабитель, — сказал он. — Незнакомец приготовил себе чашку Овалтина[1]. Я полагаю, что он просто поджидал вас.

Действительно, на столе стояла чашка, наполовину заполненная чем-то коричневым. Я ощутила дурноту. Кто-то, кого я не знаю, хозяйничал в моей кухне, открывал мой холодильник и шкафы, возможно мурлыча что-то себе под нос, как будто он здесь жил, как если бы был мне близким другом.

— Зачем? — спросила я.

Старший встал. В кухне сразу стало тесно.

— Взгляните, — сказал он, — весь такой крутой и довольной собой. Оказалось, что для меня незнакомец приберег сюрприз. Полицейский прошел в гостиную, а затем в спальню. Я про себя порадовалась, что в это утро застелила постель, ведь в последнее время я делала это далеко не всегда.

На покрывале лежал аккуратно свернутый моток веревки. Не какой-то там особенной, в ней не было ничего зловещего — грязная белая веревка, средней толщины. Это могла быть бельевая веревка.

Единственное, что мне это напоминало, так это игру, в которую мы любили играть в детстве. Детектив или Ключ, как-то так она называлась. Вам сообщали три вещи: имя, место, способ убийства. Мистер Грин, в консерватории, разводным ключом. Мисс Плам, в кухне, ножом. Только я никак не могла вспомнить, чьи инициалы должны быть указаны в конверте: убийцы или жертвы. Мисс Уилфорд, в спальне, веревкой.

— Он просто решил вас подождать, — сказал младший за моей спиной. «Попивая свой Овалтин», — заметил старший. И улыбнулся мне сверху вниз, рассматривая мое лицо, почти с восторгом, как взрослый, который только что сказал какому-нибудь неосторожному малышу с ободранной коленкой: я же тебя предупреждал.

— Так что вам повезло, — сказал тот, что помоложе. Он прошел за мной и поднял веревку, осторожно, будто заразную. Теперь я заметила, что он старше, чем я подумала вначале, вокруг глаз у него пролегли тревожные морщинки.

Старший открыл дверь в кладовку, непринужденно, как если бы имел на это полное право. Там все еще висели два костюма Джейка.

— Вы живете одна, верно? — спросил он.

Я ответила: да.

— Это ваши костюмы, — спросил старший, ухмыляясь.

— Нет, — ответила я, — моего друга.

— Просто друга, значит, — сказал старший.

— Он, должно быть, выслеживал вас некоторое время, — сказал тот, что помоложе. — Он знал, когда вы приходите домой. Нет идей, кто бы это мог быть?

— Нет, — сказала я. — Мне хотелось сесть. Я подумала, может спросить их, не хотят ли они пива?

— Какой-нибудь псих, — сказал старший. — Если бы вы знали, кто только не шатается тут на свободе, вы бы никогда из дома не вышли. Вы задергиваете занавески в ванной, когда принимаете душ?

— В ванной нет никаких занавесок, — сказала я, — там и окон-то нет.

— А когда переодеваетесь на ночь, задергиваете занавески?

— Да, — ответила я.

— Он вернется, — сказал тот, что помоложе. — Такие всегда возвращаются.

Старший не отставал: «У вас часто бывают мужчины? Разные мужчины?»

Он хотел, чтобы я почувствовала свою вину, хотя бы немного; это была смесь нескромности и провокации. Следующим номером он начнет мне читать лекции о замках, об одинокой жизни, о безопасности.

— Я задергиваю занавески, — сказала я. — Я не принимаю мужчин, я выключаю свет, я раздеваюсь сама, в темноте.

Старший ухмыльнулся мне, он-то знал про одиноких женщин, и внезапно я разъярилась. Я расстегнула блузку, вытащила левую руку из рукава и спустила тесемку с плеча.

— Что вы, черт подери, делаете? — спросил старший.

— Я хочу, чтобы вы мне верили, — сказала я.

Там в Барбадосе, двухчасовая стоянка занимает часа два или около того, сказали ей. Ренни находит женский туалет в новом, отполированном аэропорту и меняет свою тяжелую одежду на хлопчатобумажное платье. Она изучает свое лицо в зеркале, ищет следы. На самом деле выглядит она вполне неплохо, она выглядит просто нормально. На ней льняное голубое платье, лицо не слишком бледное, косметики ровно столько, чтобы не выделяться: ни хиппушка, ни член Плимутской братии, ни кто-то еще в этом роде. Именно тот эффект, к которому она стремится, — обезличенность; как она любила говорить Джейку, ей это необходимо для работы: незаметность.

— А попробуй-ка вот это, — как-то предложил ей Джейк в период одной из своих кампаний по ее переделыванию. Что же это было в тот раз? Пурпурный сатин с блестящими искрящимися узкими лямками. — Заяви о себе.

— Другие заявляют о себе, — сказала она, — я только записываю их заявления.

— Ты не полицейский, — сказал Джейк, — если тебе есть что показать, не тушуйся.

— Что ты и делаешь с Божьей помощью, — сказала Ренни.

— Ты меня опять осаживаешь, — обиделся Джейк, любезно продемонстрировав свои безупречные, если не считать длинных клыков, зубы.

— Тебя невозможно осадить, — сказала Ренни. — Потому я тебя и люблю.

В туалетной комнате есть сушилка для рук. Предполагается, что она защищает от инфекции. Инструкции на французском и английском, сделаны в Канаде. Ренни моет руки и сушит их под сушилкой. Она целиком за защиту от инфекции.

Она думает о том, что осталось позади. О том, что она зачеркнула или не дала себе труда зачеркнуть. Что касается квартиры, то она просто захлопнула дверь на новый блестящий замок и ушла, оставив все, поскольку ей необходимо было именно оставить все это. И теперь с каждым днем все легче и легче: тарелки в раковине — две недели, три недели — только слегка заплесневели; она даже перестала чувствовать себя виноватой, в один прекрасный день понимаешь, что это может стать бесконечным.

Ренни повезло, ей, в отличие от большинства, удается периодически ускользать от реальной жизни, большинству это не под силу. Она ни к чему не привязана, и в этом ее большое преимущество. Хорошо, что она человек разносторонний — легко сходится с людьми, в данном случае с Китом. Кит недавно перевелся в «Визор» из «Торонто Лайф». Для нее он просто приятель, это не то же самое, что друг. Пока она валялась в больнице, то решила для себя, что почти все ее друзья оказались просто приятелями.

— Я хочу уехать куда-нибудь подальше отсюда, где тепло, — сказала она.

— Кафе во дворике подойдет? — спросил он.

— Нет, — серьезно ответила Ренни. — Мою жизнь именно сейчас заколдобило. Мне нужно загореть.

— Хочешь написать о Неуемных Каррибцах? — спросил он. — Каждый хочет.

— Никакой политики, — сказала она. — Я могу состряпать тебе отличную курортную развлекуху, с картами вин и теннисными кортами, я знаю, как ты это любишь.

— Место, куда ты дезертируешь, я бы тебе порекомендовал в последнюю очередь, — сказал Кит. — Ты же только что вернулась из Мексики.

— Это было в прошлом году, — сказала она. — Послушай, мы же старые приятели. Мне необходимо на время уехать.

Кит вздохнул, а затем согласился, слишком быстро для него, обычно он дольше сопротивляется. Наверное, узнал про операцию, возможно, он знал даже об отъезде Джейка. В его взгляде сквозила легкая беспомощность, как будто он хотел ей что-то предложить, к примеру, свое сострадание. Ренни ненавидела сострадание.

— Это ведь не совсем халява, я же напишу что-нибудь.

— Выбери остров, — сказал он. — Только это должно быть место, о котором мы еще не писали. Как насчет этого? Мой знакомый там был, попал по ошибке. Говорит, что это вдалеке от наезженных трасс.

Ренни никогда о нем не слышала. «Звучит великолепно», — сказала она. В обычной ситуации она бы подготовилась, но сейчас она слишком спешила. В этот раз она летела вслепую.

Ренни упаковывает вещи, запихивает чулки в наружный карман чемодана, тот что с часами. Затем идет в ресторан, заказывает джин с тоником. Она не смотрит на море вдалеке, оно слишком синее, чтобы в него можно было поверить.

Ресторан полупустой. Всего несколько женщин поодиночке, стайками и пара семей. Одинокие мужчины отсутствуют. Обычно они идут в бар. Она знает (научилась этому с тех пор, как ушел Джейк), что если проведет достаточно времени, обводя зал слегка рассеянным взглядом, какой бывает у женщин, когда они хотят дать понять, что не желают оставаться одни, то кто-нибудь из одиночек может к ней присоединиться. Так что, сейчас она смотрит на свои руки и кубики льда в стакане, которые, несмотря на кондиционер, тают почти мгновенно.

Когда она подходит к воротам, ей говорят, что самолет опаздывает. Таща за собой чемодан и фотоаппарат, Ренни идет между киосков: маленькие черные самодельные куклы, сигаретницы и зеркальца, инкрустированные раковинами, ожерелья из акульих зубов, еж-рыбы, сплющенные и высушенные, миниатюрный стальной оркестрик, водруженный на кусок плавника, с лягушками-солистами. Вглядываясь пристальнее, она видит, что лягушки настоящие, чучела, покрытые лаком. Раньше, она купила бы этот кошмар и послала бы кому-нибудь в подарок.

Ренни родом из Грисвольда, Онтарио. Грисвольд, так называется ее фон. Хотя это больше похоже не на фон, не на театральный задник — живописные красные викторианские дома и осенние деревья на склоне холма вдалеке — а на прикорневой слой, что-то такое, чего не видишь, но оно все равно, полное крошащихся старых скал и занесенных пней, червей и костей; не то место, куда хочется попасть. Те, что сейчас поднимают шум по поводу корней, никогда и близко их не видели, любила говорить Ренни. А вот она видела и предпочла бы быть другой частью растения.

Прежде Ренни любила рассказать анекдоты про Грисвольд, чтобы позабавить друзей. Например: сколько людей из Грисвольда требуется, чтобы заменить лампочку? Весь город. Один заменяет, десять суют повсюду свой нос, а остальные обсуждают, как это с вашей стороны грешно желать больше света. Или: сколько людей из Грисвольда требуется, чтобы заменить лампочку? Ни одного. Если она перегорела, на то воля Божья, а кто ты такой, чтобы сетовать?

Люди, родом из больших мест, в особенности Джейк, думают, что в Грисвольде есть свой экзотический примитивный шарм. Ренни так не думает. По большей части она вообще избегает думать про Грисвольд. Она надеется, что именно то, что в этом городе ее отталкивает, важнее для ее самосознания.

Но от Грисвольда не всегда легко избавиться. Когда Ренни увидела кусок веревки у себя на кровати, она знала, что бы сказали об этом в Грисвольде. Вот, что случается с такими, как ты. Чего ты хочешь, ведь ты этого заслуживаешь. В Грисвольде все получают то, что заслуживают. А заслуживают в Грисвольде всего самого худшего.

В ночь перед операцией Джейк повел Ренни обедать, чтобы взбодрить ее. Идти не хотелось, но она знала, что в последнее время стала занудой, а ведь когда-то, когда ей было около двадцати, она зареклась никогда никому не быть в тягость. Выполнить зарок оказалось труднее, чем она ожидала.

Ренни считалась специалистом по скуке после своей статьи для колонки «Взаимоотношения» в «Пандоре». Она писала, что скучают всегда двое, а не один: скучающий и скучающая. Запредельной, зубодробильной скуки, от которой сводит скулы, можно избежать путем легкого переноса внимания. Изучайте его галстук, рекомендовала она. Если вам надоело, создайте воображаемую коллекцию ушей и поместите туда его уши. Наблюдайте, как ходит вверх-вниз его Адамово яблоко. Улыбайтесь. Исходной посылкой было то, что активным началом, источником могущественной силы скуки является мужчина, а пассивным реципиентом — женщина. Конечно, это было не совсем верно, но кто, кроме женщин, станет читать колонку «Взаимоотношения» в «Пандоре». Когда она писала для журналов, ориентированных на мужчин, таких как «Крузо» или «Визор», она предлагала полезные советы: «как прочесть ее мысли?» «Если она слишком пристально смотрит на ваши уши, или на то, как ходит вверх-вниз ваше Адамово яблоко, смените тему».

Джейк повел ее к Фентону, что обычно было ему не по средствам, и они расположились под одним из растущих прямо в ресторане деревьев. Сначала он держал ее за руку, но она чувствовала, что он делает это потому, что считает себя обязанным, и, действительно, через некоторое время они уже не касались друг друга. Он заказал бутылку вина и заставил ее выпить больше, чем ей хотелось. Возможно, он думал, что она станет менее скучной, если напьется, но это был не тот случай.

Она избегала говорить об операции, но ни о чем другом думать не могла. Может, она окажется доброкачественной, с другой стороны, может быть они ее разрежут и обнаружат, что она распространилась, перфорировалась, проросла изнутри. В лучшем случае она останется без груди. Ренни знала, что должна думать о том, как умереть достойно, но ей вовсе этого не хотелось. Она вообще не собиралась умирать.

Джейк травил байки о знакомых, сплетни с нехорошим душком, он любил их смаковать. Она пыталась веселиться, но вместо этого думала о пальцах Джейка. Он держал стакан левой рукой за основание, легко, но костяшки были абсолютно белыми. У него была привычка никогда не выкидывать пустые упаковки; сегодня утром она достала коробку бисквитов, и она оказалась пустой. Откуда Ренни может знать, что пора обновлять запасы, если он хранит на полках пустые жестянки из-под орехового масла, меда и какао. Она удержалась от того, чтобы сказать ему об этом. Ренни почувствовала, что взгляд Джейка соскальзывает с ее лица на верхнюю пуговицу блузки; затем, как бы достигая предельной линии, запретной точки, опять возвращается на ее лицо. Он зачарован, подумала она.

Они шли домой обнявшись, как будто все еще были влюблены друг в друга. Пока Джейк принимал душ, Ренни стояла в спальне перед распахнутой дверцей шкафа, раздумывая что бы ей надеть. Две ее ночные рубашки, черная с прозрачным кружевным верхом и красная сатиновая, разрезанная по бокам, подарки Джейка. Он любил покупать ей подобные вещи. Дурной вкус. Подвязки, красные трусики бикини с золотыми блестками, лифчики для проституток с получашечками на костяшках, которые сжимают и выпячивают грудь. Они выражают твою суть, говорил он с иронией и надеждой. Кто бы мог подумать. Следующим на очереди будет черная кожа и хлыст.

Она хотела помочь ему, поддержать в нем иллюзию, что ничего плохого с ней не случилось и не случится. В зеркале отражалось ее тело, такое же как обычно. Она не могла поверить, что через неделю, через день, часть его может исчезнуть. Она подумала, что делают с тем, что отрезают.

В конечном счете она ничего не надела. Она ждала в постели, когда Джейк выйдет из душа. Он будет пахнуть шампунем и тело его будет влажным и скользким. Она всегда любила, когда он, еще такой влажный, плавно входил в нее, но сегодня она лишь бесстрастно ждала, словно в приемной у дантиста, ожидая своей очереди. Процедура.

Сначала он не смог. Слишком много неожиданного для одного дня: ведь только сегодня стало известно об операции. Она могла понять и его шок, и отвращение, и те усилия, которые он предпринимал, чтобы скрыть свои эмоции, только она чувствовала то же самое. Она хотела ему сказать, что не надо, не стоит она таких усилий, но он бы этого не принял, он бы подумал, что она не довольна.

Пару раз он проводил рукой по ее груди, по больной. Потом он начал плакать. Это было как раз то, чего она с ужасом ожидала от себя. Она Крепко обняла его, поглаживая по затылку.

После этого он любил ее болезненно и долго. Она слышала, как стискиваются его зубы, как если бы он злился. Он не сдавался, ожидая пока она кончит. Он думал, что делает ей одолжение. Он действительно делал ей одолжение. А она не могла вынести даже мысли о том, что кто-то делает ей одолжение. Ее тело было бесчувственным, вялым, как будто она уже была под наркозом. Он это почувствовал и весь подобрался, вкручиваясь, извиваясь, он вламывался в нее без нежности, проталкивая себя внутрь нее, стараясь прорваться через этот барьер омертвевшей плоти. В конце концов она притворилась. Еще один зарок, данный ею когда-то: никогда не притворяться в постели.

К моменту, когда объявили вылет, уже стемнело. Они стоят в воротах, их около дюжины, и наблюдают как садится самолет. Собственно это даже и не ворота, а проход в цементной стене с перекинутой поперек цепочкой. Представители авиакомпании, двое юнцов, светло-коричневая девушка, на вид лет шестнадцати, и мальчик с парой наушников никак не могут решить, около какого прохода им стоять, поэтому вся группа некоторое время блуждает между одной дырой в стене и другой. Человек в затемненных очках предлагает понести ее фотоаппарат, но Ренни вежливо отказывается. Она не хочет, чтобы кто-нибудь сидел рядом с ней в самолете, в особенности человек, который способен носить пиджак сафари. Она не любила эти пиджаки, даже когда они еще были уместны. Это единственный белый в группе.

Когда дыру наконец открыли, Ренни идет за другими к крошечному самолету, который выглядит устрашающе доморощенным. Ренни пробует убедить себя, что в таком маленьком самолете гораздо больше шансов на выживание, чем в реактивном гиганте. У Джейка есть одна шутка по поводу самолетов. Он говорит, что на самом деле они не могут летать, абсурдно даже предположить, что такой тяжелый кусок металла может взлететь; единственное, что его удерживает в воздухе — иррациональная вера пассажиров, и все авиакатастрофы можно объяснить потерей этой веры.

С этим самолетом у него вышла бы загвоздка, думает она, каждому понятно, что он никогда не оторвется от земли. Сан-Антонио небогатая страна, возможно они покупают самолеты из четвертых рук в других странах, затем связывают их ремнями, затягивают и летают на них, пока они окончательно не развалятся. Это как махинации с жиром в ресторанах. Ренни много чего знала по поводу махинаций с жиром в ресторанах: приличные заведения продают использованный жир второсортным и так далее по цепочке, пока жир не достигает сети дешевых гамбургерных прилавков. Статья Ренни о махинациях с жиром называлась «И узнайте их по жирам их». Редакторский вариант, не ее. Она хотела озаглавить «Засаленный город».

Она взбирается по шатким металлическим ступенькам в жаркой темноте. К жаре на улице добавляется жар от самолета. Ремешок от фотоаппарата режет ей плечо и над левой грудью; шрам опять тянет. Когда он так дает о себе знать, она боится смотреть вниз, она боится увидеть кровь, как она просачивается, как вылезает прокладка. Для такого рода операции шрам не очень большой, с другими случаются вещи и похуже. Она везучая. Почему же она не чувствует себя везучей?

— Я не хочу делать операцию, — сказала она. Она одновременно верила сразу в две вещи: что с ней все в порядке и что она все равно приговорена, зачем же время терять? Она панически боялась, что кто-то вонзит в нее нож и отрежет от нее кусок, к чему по сути и сводится операция, как это не называй. Ей была неприятна идея быть похороненной по кускам, а не целиком, это слишком напоминало тех женщин, которых постоянно находили разбросанными по оврагам или распиханными по зеленым мусорным ящикам. Мертвая, но не замученная. Когда она впервые встретила это слово в Торонтской газете в возрасте восьми лет, она решила что мучитель-молестер это тот, кто ловит моль. Молестер это человек, который ведет себя непристойно, сказала ее бабушка. Но поскольку это определение ее бабушка относила почти ко всему, толку в этом особого не было. Ренни все еще иногда употребляла это слово, так для смеха.

Дэниэл, в тот момент доктор Луома, посмотрел на нее так, как будто разочаровался; без сомнения другие женщины говорили аналогичные вещи. Это ее смутило, поскольку еще так недавно она была уверена в собственной уникальности.

— Вы не обязаны. Или, хорошо, вы не ДОЛЖНЫ ничего делать. Никто вас не принуждает, все зависит только от вас. — Здесь он помедлил, позволяя ей вспомнить, что альтернативой является смерть. Или-или. Богатый выбор, ничего не скажешь.

Утром того дня, когда у нее был назначен рутинный ежегодный визит к гинекологу, Ренни работала над статьей о бижутерии из металлических цепочек от раковин и ванн. «Вы можете купить их за гроши в ближайшем магазине, — писала она. — Покупайте столько, сколько нужно, делайте цепочки любой длины с помощью хитроумных маленьких замочков в форме орешка и носите на любой части тела: запястье, шее, груди, даже на щиколотках, если хотите приобрести имидж рабыни. Это последняя новинка Куин-стрит, — писала она, — дешевое направление в настоящей бижутерии в стиле Новой Волны, даже более чем Новой Волны, wavé nouveau».

На деле это конечно не было последним писком Куин-стрит, это вообще ничем не было, просто украшение, которое Ренни углядела на одной из своих подруг, Иокасте, та содержала «Дранье», магазин подержанной одежды на улице Питер-стрит. Магазин специализировался на чудовищно уродливой одежде пятидесятых; туфлях на шпильках, ботинках тигровой раскраски, вечерних туалетах с торчащими грудями и слоями блесток и тюля.

Иокаста была ростом пять футов, девять дюймов и имела скулы экс-модели. Ходила она в коротких пальто из искусственного леопарда. Женщины, что ошивались в «Дранье», были вполовину ее моложе и одевались в черную кожу. Их волосы были выкрашены в зеленый или ярко-красный цвета, и они выбривали посередке гребень-ирокез. У некоторых в ушах торчали булавки. Они благоговели перед Иокастой, которая как раз была в авангарде созидательного дешевого стиля и еще могла превзойти себя. В своей витрине она выставляла сооружения, которые называла Панк-Утиль: механизированное чучело ящерицы, совокупляющееся с норковым воротником в детском кресле-качалке, пирамидка из искусственных зубов с подпирающим ее возрожденным лозунгом «Как Мне Спастись?». Однажды она повесила вешалку с надутыми презервативами, обрызганными красным лаком, и значок: ВСЕНАЦИОНАЛЬНАЯ НЕДЕЛЯ — ПОЛЮБИ БЕЖЕНЦА.

— Конечно, это непристойно. Но таков мир, понимаешь, что я хочу сказать? Я расслаблена. Немного глубже подышать, односложные мантры, отруби на завтрак. Что я могу поделать, если я привет из будущего?

На самом деле ее звали не Иокаста: ее звали Джоанна. Она сменила имя, когда ей исполнилось тридцать восемь, потому что, как она выразилась, что можно сделать с таким именем, как Джоанна? Слишком милое. Она не красилась в зеленый цвет и не носила булавок. Она нашла эквивалент — она назвала себя Иокаста. «Хороший вкус убивает», — говорила она.

Ренни встретила Иокасту, когда работала над статьей про ренессанс Куин-стрит для «Торонто Лайф», о перестройке скобяных лавок и оптовых фабричных рынков во французские рестораны и стильные салоны. Она не была убеждена, что стильный салон шаг вперед по сравнению с оптовым рынком, но она знала достаточно, чтобы избегать подобных негативных заявлений в прессе. Поначалу она думала, что Иокаста лесбиянка, из-за ее манеры одеваться, но потом решила, что та просто эксцентрична. Ренни понравилась Иокаста, потому что она была значительно более эксцентрична, чем сама Ренни могла себе когда-либо позволить. Отчасти она восхищалась этим качеством, отчасти чувствовала его небезопасность, а отчасти, будучи все же из Грисвольда, испытывала к нему определенное презрение.

Иокаста носила металлические цепочки, потому что была нищей. Она их даже не покупала. Она просто совершала набеги на соседние рестораны, вернее на их туалеты. Я всего лишь вынимаю пробку при помощи пары плоскогубцев.

Иногда Ренни любила писать статьи о направлениях в моде, которых реально не существовало, чтобы посмотреть, не сможет ли она их внедрить. Шесть против одного, что она увидит, по крайней мере, с десяток женщин с цепочками от ванной болтающимися на шее, через две недели после того, как выйдет статья. Успехи такого рода давали ей странное удовольствие, кисло-сладкое, люди готовы на все, лишь бы кто-нибудь не подумал, что они отстали от моды.

Обычно ее статьи о дутых направлениях так же приветствовались, как и о настоящих. Иногда даже больше, потому что в них она больше выкладывалась. Это забирало даже редакторов, а если и нет, то они все равно пропускали ее статьи, в глубине души веря — то что написала Ренни, все равно окажется правдой, даже если сейчас это и не так. Когда она не дурит, она необычайно проницательна, говорили они друг другу: похоже, что она может предвидеть будущее.

Если бы я могла предвидеть будущее, сказала Ренни одному из них (тому, кто все время предлагал ей на днях встретиться и что-нибудь выпить), то неужели вы думаете я бы стала тратить свое время на всю эту муру? Цвет женской губной помады, длина юбок, высота каблуков, пластмассовые или золотые побрякушки, какие вы предпочитаете? Я вижу настоящее, вот и все. Оболочку. Внешнюю сторону. Не та уж и много.

Ренни быстро стала специалистом по внешним обложкам, как только впервые уехала из Гринсвольда. (Получив университетскую стипендию: другой достойный путь из Грисвольда для молодой одинокой девушки вел, как она любила говорить, прямо в землю.) Внешняя оболочка определяла, насколько серьезно тебя воспринимали люди, и то, что открывало тебе дорогу в Грисвольде, чаще всего оказывалось в реальной жизни смешным. Например, в Грисвольде очень рано была взята на вооружение синтетика.

Сначала она смотрела, чтобы подражать; позже она смотрела, чтобы не подражать. Потом она просто смотрела. Когда профессоры марксистского толка и крутые феминистки задавали ей жару на вечеринках по поводу фривольности предмета ее деятельности, она в ответ приводила цитату из Оскара Уайлда о том, что только поверхностных людей не волнует внешность. Затем она тактично предлагала внести некоторые изменения в их гардеробе, которые бесконечно улучшат их собственную внешность. Обычно собеседники оказывались достаточно тщеславны, чтобы заинтересоваться, никому не хотелось проявлять дурной вкус.

Большинство людей, которых она знала, считали что Ренни идет на шаг впереди, но в своем собственном восприятии она была сторонним наблюдателем. Ей нравилось занимать такую позицию. Много раз она отмечала типичную позу для артистов, знаменитостей на фотографиях в журналах, рекламных плакатах и, в особенности, на сцене. Зубы обнажены в обворожительной улыбке, руки широко разбросаны в сторону, ладони открыты и демонстрируют отсутствие дурных помыслов, голова откинута назад, горло беззащитно: они себя предлагают, демонстрируют. Она не испытывала зависти. На самом деле ей было за них неловко, за их пыл, за их отчаяние, потому что это было именно отчаяние, даже когда им сопутствовал успех. И это отчаяние заставляет их делать все: раздеваться если нет другого выхода, стоять на голове, все что угодно в этой безумной погоне за популярностью. Она предпочитала быть тем, кто пишет о таких людях, а не тем, о ком пишут.

Ренни закончила первую часть статьи о бижутерии из металлических цепочек и провела некоторое время в раздумьях о заголовке. Наконец она отклонила «Каторжников» и приняла «Цепную реакцию». Будет легко сделать фотографии, но это она оставила журналу. У нее никогда не получались качественные глянцевые снимки.

В одиннадцать тридцать Джейк удивил ее, заскочив домой на «обеденный тяп-ляп», как он это называл. Это было мило, она любила, когда он делал ей сюрпризы. В то время он еще проявлял изобретательность. Иногда, вместо того чтобы входить в дверь, он взбирался по пожарной лестнице в окно, или посылал ей неграмотные, похабные письма, как бы он сумасшедшего, составленные из вырезанных из газет слов. Он прятался в шкафах и напрыгивал на нее якобы из засады. Не считая первого шока, ее это не особенно пугало.

Так что они изобразили обеденный тяп-ляп, после чего Ренни приготовила поджаренные сэндвичи с сыром и они ели их прямо в постели, что оказалось не так приятно, как она предполагала, поскольку крошки и расплавленный сыр попали на простыни; после чего Джейк ушел обратно в офис. Ренни приняла ванную, поскольку ее прошлое было все еще при ней, и она чувствовала, что не подобает идти к гинекологу сразу после того, как занимаешься любовью, не приняв ванную.

— Уже готова рожать? — спросил доктор, его стандартная первая шутка пока он натягивает свои перчатки. — Скоро горючее кончится. — Он говорил это годами. Через полчаса шутки перестали быть смешными.

Несмотря ни на что, пока она шла домой, она продолжала думать в обычном для себя ключе. К примеру, сможет ли она сделать об этом материал. «Рак, или То, что на подходе». Это может взять «Хоуммейкер» или «Чутелейн». Как насчет «Когда кончается горючее»?

Начнет так: «Это случилось с вами, это факт, и прямо сейчас вы не можете в это поверить. Вы привыкли думать о себе, как о личности, но внезапно вы становитесь просто статистической величиной». Умирать, без сомнения, дурной вкус. Но в какой-то момент это может стать направлением, в той среде, которую она знала. Может она вырвалась вперед и в этом.

В самолете разносили теплое имбирное пиво в бумажных стаканчиках и сэндвичи, завернутые в целлофан, из кусочков белого хлеба со слегка прогорклым маслом и тонкого ломтика ростбифа между ними. Ренни вынимает латук: она работала в Мексике и все знает про амебную дизентерию.

Сиденья жесткие, покрытые грубым темно-бордовым плюшем, как в допотопных автобусах. Стюардессы, их две, одна с распрямленными волосами торчком под Бетти Грейбл, другая с косичками, заплетенными цветными лентами, в ярко-розовых платьях с маленькими белыми фартучками. Они передвигаются, покачиваясь, по узким проходам в открытых сандалиях на высоких каблуках, со множеством ремешков, «закидонистых», как назвал бы их Джейк. Когда самолет ныряет, они хватаются за спинку ближайшего сиденья, но, кажется, они к этому привыкли.

Хотя самолет полупустой, рядом с Ренни сидит человек. Не тот белый в пиджаке сафари, тот сидит в самом носу, читая газету, а мужчина постарше, темный. Несмотря на жару, на нем темный костюм и галстук, в котором сверкает маленькая жемчужина. Она замечает, что он взял только половину сэндвича. Когда остатки сэндвичей собирают, он заговаривает с Ренни, пытаясь перекричать шум моторов. «Вы из Канады», — говорит он, скорее констатируя, чем спрашивая. Ему около шестидесяти, высокий с открытым лицом, нос с горбинкой; в нем есть что-то арабское. Выступающая челюсть, нижние зубы слегка выдаются над верхними.

— Откуда вы знаете? — спрашивает Ренни.

— К нам приезжают в основном канадцы, — отвечает он. — Простодушные канадцы.

Ренни не может понять, иронизирует он или нет.

— Не такие уж мы и простодушные, — говорит она.

— Я проходил подготовку в Онтарио, друг мой, — говорит он. — Когда-то был ветеринаром. Специализировался на заболеваниях овец. Поэтому мне знакомы простодушные канадцы. — Он улыбается, очень старательно произнося слова. — Они известны своей доброжелательностью. Когда у нас был ураган, милые канадцы преподнесли нам в дар тысячу банок ветчины. Премия Кленового Листа, это предназначалось беженцам. — Он рассмеялся, как будто это было удачная шутка, которую Ренни не поняла. — Беженцы не видали этой ветчины, как своих ушей, — терпеливо разъяснил он. — Скорее всего они никогда в жизни не ели ветчины. Что ж, они упустили свой шанс. — Он опять рассмеялся. — Удивительным образом ветчина обнаруживается на банкете в честь Дня Независимости. Чтобы отпраздновать нашу свободу от Англии. Исключительно для уважаемых граждан. Многие из нас позабавились, друг мой. Был гром аплодисментов в честь милых канадцев.

Ренни не знает, что на это сказать. Она чувствует, что над ней потешаются довольно своеобразным способом, но не в состоянии понять почему.

— Это был сильный ураган? — спрашивает она. — Кто-нибудь погиб?

Он игнорирует ее вопрос.

— А зачем вы едите на Сан-Антонио? — спрашивает он, как будто в этом есть нечто странное.

— Я пишу статью об острове, — объясняет она. — Путевые заметки.

— А, — произносит он. — Чтобы завлекать милых канадцев.

Он начинает раздражать Ренни. Она смотрит на карман в кресле перед собой, в надежде найти там что-нибудь, что бы она смогла почитать, или скорее сделать вид, что читает, например журнал авиакомпании, но в кармашке ничего не оказалось, кроме карточки, поясняющей таможенные процедуры. Перед полетом на Барбадос, она купила в аэропорту триллер, но за время пути дочитала его и оставила в самолете. Допустила ошибку: сейчас она беззащитна.

— Вы должны посетить наш Ботанический Сад, — говорит он. — Британцы их очень хорошо организуют по всему миру, в медицинских целях, знаете ли. Наш — один из старейших. Он все еще в хорошем состоянии: всего только месяц, как их нет. Теперь, когда мы свободны, придется самим полоть сорняки. У нас еще есть небольшой музей, вы должны его посмотреть. Разбитые горшки, созданные Карибскими индейцами, и так далее. Они делали не очень совершенную керамику. Несколько штук у нас еще сохранилось, мы не целиком модернизировались.

Он лезет в карман пиджака и вынимает бутылочку с аспирином. Он выкатывает две таблетки на ладонь и предлагает бутылочку Ренни, как сигарету. У Ренни не болит голова, но она чувствует, что хотя бы одну взять нужно, из вежливости.

— Еще там есть форт, — продолжает он. — Британцы и в этом были искусны. В постройке фортов. При англичанах он назывался Форт Джордж. Но наше правительство все переименовывает. — Он делает знак стюардессе и просит стакан воды.

— У нас только имбирное пиво, — говорит он.

— Сойдет. — Его зубы скалятся в бульдожьей гримасе. — В моей стране это очень употребимое выражение.

Появляется имбирное пиво, он глотает аспирин и предлагает пиво Ренни.

— Я сберегу на потом, — говорит она. — Спасибо.

Ренни держит аспирин в руке, опасаясь, не нагрубила ли она, но если даже и нагрубила, то он, похоже, этого не заметил.

— В моем распоряжении много статистики, которая вам может понадобиться, — произносит он. — По безработице, например. Или вы предпочитаете Ботанический Сад? Был бы счастлив вас сопровождать, я интересуюсь растениями.

Ренни решает не спрашивать его о ресторанах и теннисных кортах. Она благодарит и говорит, что лучше поймет, что ей надо, когда попадет на место.

— Кажется, мы приближаемся, — говорит он.

Самолет ныряет. Ренни выглядывает в окно, надеясь что-нибудь увидеть, но там слишком темно. Она замечает границу, горизонт, что-то неровное и более темное, чем небо, но тут самолет идет вниз под углом в сорок пять градусов и через секунду они ударяются о землю. Ее кидает вперед, на пристяжной ремень, самолет резко тормозит.

— У нас здесь очень короткая полоса, — замечает он. — Пока я еще не высказал свои сожаления нынешнему правительству, но я пытался что-нибудь сделать. В то время я был министром по туризму. — Он выдал ей свою кривую улыбку. — Но у премьер-министра свои приоритеты.

Самолет останавливается, и в проход набиваются люди.

— Было приятно познакомиться, — говорит Ренни, когда они встают.

Он протягивает ей руку. Ренни перекладывает аспирин.

— Надеюсь, вы хорошо проведете время, друг мой. Если вам нужна помощь, звоните мне, не колеблясь. Каждый знает, где меня найти. Меня зовут Минога. Доктор Минога, как рыбу. Мои враги шутят на эту тему! Маленькая рыбка в маленькой луже, говорят они. Это искаженный французский, изначально звучало Minôt, одно из многого, что от них сохранилось. В семье все были пиратами.

— Правда? — говорит Ренни. — Как дико.

— Дико? — спрашивает доктор Минога.

— Очаровательно, — поправляется Ренни.

Доктор Минога улыбается.

— Когда-то пираты были обычным явлением, — говорит он. — Некоторые из них считались вполне респектабельными людьми, они вступали в брак с англичанами и так далее. У вас есть муж?

— Простите? — говорит Ренни. Вопрос застал ее врасплох: ее знакомые давно не задают ей таких вопросов.

— Мужчина, — поясняет он. — Мы здесь не очень носимся с формальностями.

Ренни интересно, есть ли у этого зондирования сексуальная подоплека. Она колеблется.

— Здесь нет, — отвечает она.

— Может быть он присоединится к вам позже? — спрашивает доктор Минога. Он наблюдает за ее смущением, и Ренни понимает, что это не предложение, это забота. Она улыбается ему, поднимая свой фотоаппарат.

— У меня все будет хорошо, — говорит она. Во что сама она не верит.

Когда Ренни выплыла из наркоза, она ничего не почувствовала. Она открыла глаза, увидела мягкий зеленый свет и снова закрыла их. Она не хотела смотреть вниз, она боялась увидеть, на сколько уменьшилось ее тело. Ренни лежала с закрытыми глазами, осознавая, что пришла в себя, по не радовалась этому. Она поняла, что ожидала умереть во время операции, хотя раньше не признавалась себе в этом. Она слышала о людях, у которых случался шок из-за аллергии на наркоз. Теперь этот вопрос уже не стоял.

Ее левая рука онемела. Она пыталась пошевелить ею и не смогла. Тогда она пошевелила правой рукой и только сейчас поняла, что кто-то держит ее за руку. Ренни повернула голову, с усилием открыла глаза, и увидела вдалеке, как сквозь перевернутый бинокль, образ мужчины, прозрачный и четкий, облик, окруженный темнотой, Дэниэл.

— Все в порядке, — сказал он. — Она была злокачественной, но я думаю, что мы вырезали все.

Он говорил ей, что спас ей жизнь, по крайней мере, на данный момент и тащил ее обратно в нее, в эту самую жизнь, которую спас. За руку. «Злокачественная», — подумала Ренни.

— Что теперь, — спросила она. Она ощущала, что во рту у нее все раздулось. Она посмотрела на его руку, обнаженную до локтя, которая лежала рядом с ее собственной на белой простыне; волоски блестели на коже как отблески темного пламени. Его пальцы были у нее на запястье. Она видела не руки, а странную поросль, как растения или щупальцы, нечто распадающееся. Рука двигалась, он ее гладил.

— Теперь, спите, — сказал он. — Я вернусь.

Ренни взглянула вновь, и его рука соединилась с локтем, который тоже оказался его частью. Она влюбилась в него, потому что он был первым, что она увидела после того, как жизнь ее была спасена. Это единственное объяснение, которое она смогла придумать. Позже, когда уже не кружилась голова и она сидела, пытаясь не обращать внимания на маленькие дренажные трубки и на непрекращающуюся боль, ей хотелось, чтобы рядом стоят горшок с бегонией или блюдо с фаршированным кроликам, какой-нибудь безопасный посторонний предмет. Джейк прислал ей розы, но было уже поздно.

«Я спроецировалась на него, — подумала она, — как утенок, как маленький цыпленок». Явление природы, она писала про это: однажды, когда она сидела без денег, она состряпала очерк для «Оул Мэгазин» о человеке, считавшем, что хорошей и безопасной заменой сторожевым собакам могут служить гуси. Главное — присутствие при рождении; когда гусята вылупляются из яиц, говорил он. Они последуют за вами на край земли. Ренни усмехнулась, человек, видимо, полагал, что быть сопровождаемым на край земли выводком влюбленных гусей весьма романтично.

Сейчас она вела себя как гусыня, и это приводило ее в мерзкое расположение духа. Было совершенно неуместно влюбляться в Дэниэла, в котором она не могла заметить ни одной примечательной черты. Она даже с трудом представляла себе, как он выглядит, поскольку за время предоперационных исследований не удосужилась даже взглянуть на него. На врачей не смотрят, доктора — функционеры, те, за кого, как надеялись ваши матери, вы когда-нибудь выйдете замуж, им уже за пятьдесят, свое они уже отжили. Это было не только неуместно, но и нелепо. Это было предсказуемо. В своего доктора влюбляются замужние женщины средних лет, женщины в мыльных операх, женщины в новеллах для медсестер или в сексуально-медицинских эпопеях, с названием типа «Хирургия». Об этом пишут в «Торонто Лайф», сентиментальная чепуха, маскирующаяся под беспристрастное исследование и разоблачение. Ренни не могла перенести того, что влипла в такую банальность.

Но Ренни ничего не могла поделать. Она с нетерпением ожидала, когда появится Дэниэл (она никогда точно не знала, когда он придет, во время обтирания или позже, когда она будет ползти в туалет, опираясь на здоровую медсестру с двойным подбородком), дергалась как наркоман, от этих похлопываний рукой, заученных слов ободрения, и местоимений множественного числа в первом лице. («Мы хорошо поправляемся».) И пребывала в жалкой ярости по этому поводу. Дерьмо. Он даже не был симпатичным, теперь-то она его хорошо рассмотрела: неправильные пропорции, слишком высок для своих плеч, волосы чересчур короткие, руки чрезмерно длинные, сутулится. Она со злостью сморкалась в салфетку, которую наготове держала для нее сестра.

— Поплачь хорошенько и станет лучше, — сказала сестра. Тебе повезло, говорят у тебя ничего не осталось, а некоторые прямо набиты этим, вырезают, а оно выскакивает в другом месте. Ренни подумала о тостерах.

Дэниэл принес ей памфлет под названием «Мастэктомия. Ответы на приземленные вопросы». Приземленные. Кто все это крапает? Никто в ее положении не захочет задумываться о земле. Уменьшается ли сексуальная активность? В памфлете предлагалось спросить об этом у своего врача. Она решила, что так и сделает.

Но ничего не вышло. Вместо этого она спросила: «сколько вы от меня отрезали?» Из-за того, что она была в него влюблена, а он этого не замечал, ее тон был совсем не таким, какой подобает. Но его, казалось, это не волнует.

— Около четверти, — мягко сказал он.

— Вы так говорите, будто я — пирог, — сказала Ренни.

Дэниэл улыбнулся, потакая ей, проявляя чуткость.

— Полагаю, что должна быть счастлива, — сказала Ренни, — что вы не вырезали меня целиком.

— Мы больше этого не делаем, если нет массивного поражения, — сказал Даниэль.

— Массивное поражение, — повторила Ренни. — У меня никогда этого не было.

— Он следит, — сказала сестра. Многие из них только исполняют свою работу и все. А он любит знать, как идут дела, в жизни и вообще. Он проявляет личный интерес. Говорит, что многое от этого зависит: от настроения больного, знаете ли.

Джейк принес шампанское и паштет и поцеловал ее в губы. Он сел рядом с ее кроватью и старался не смотреть на ее забинтованную грудь и трубочки. Намазал паштет на крекеры, которые тоже принес с собой, и кормил ее. Он хотел, чтобы его похвалили.

— Ты посланец богов, — сказала она. — Здесь немыслимая еда. Зеленый студенистый салат и на выбор: горошек и горошек. — Она была рада его видеть, но он ее не волновал. Она не хотела, чтобы в присутствие Джейка вошел Дэниэл.

Джейк не мог скрыть свою нервозность. Он был здоров, а здоровых людей смущает слабость, она это понимала. Еще она была убеждена, что от нее исходит особый запах, что в комнате стоит легкий запах распада, как от выдержанного сыра, он сочится из-под повязки. Она хотела, чтобы Джейк поскорее ушел, и он сам хотел уйти.

— Все придет в норму, — говорила она себе, хотя вспомнить, что такое «норма», уже не могла. Она попросила сестру поправить постель, чтобы можно было лечь на спину.

— Какой милый молодой человек, — сказала сестра. Джейк был милым молодым человеком. В нем все было на месте. Хороший танцор, который даже не давал себе труда танцевать.

Ренни карабкается вниз по ступенькам самолета и жара скользит по ее лицу как тяжелый коричневый вельвет. Граница представляет собой короткую полосу с единственным турникетом. В тусклых огнях взлетной полосы он выглядит серым, но когда Ренни подходит, она видит, что на самом деле он желтый. Над дверью висит бронзовая плита с благодарностью Канадскому правительству за этот дар. Странно видеть, что Канадское правительство за что-то благодарят.

На таможеннике темно-зеленая униформа, солдатская, а рядом с ним привалились к стене два настоящих солдата, в хрустящих голубых рубашках с короткими рукавами. Ренни считает их солдатами, поскольку у них наплечные кобуры и внутри настоящее оружие, по крайней мере, выглядит оно так. Они молоды, у них загорелые невинные тела. Один из них похлопывает своим щегольским стеком по брючине, у другого маленький радиоприемник, который он держит около уха.

Ренни осознает, что все еще сжимает в левой руке аспирин. Она в нерешительности, не знает, что с ним сделать, почему-то она не может просто его выбросить. Открывает сумочку, чтобы положить его вместе со своими таблетками, и солдат со щегольским стеком направляется в ее сторону.

Ренни чувствует, как внутри у нее все холодеет. Ее собираются задержать: может быть, он думает, что у нее в пузырьке какое-то запрещенное лекарство или наркотик.

— Это аспирин, — говорит она, но он только хочет продать ей билет на вечер в честь полиции Сан-Антонио, вечер полуофициальный, выручка в счет Спортивного Фонда. Стало быть, это всего лишь полицейские, не солдаты. Ренни выясняет это, читая билет, она ни слова не поняла из того, что он сказал.

— У меня нет нужной валюты, — говорит она.

— Мы возьмем то, что у вас есть, — говорит он, ухмыляясь, и на этот раз она его понимает. Она дает ему два доллара, потом добавляет третий; возможно это входная плата. Он благодарит ее и бредет обратно, к своему напарнику, и они вместе смеются. Больше в очереди они никого не побеспокоили.

Перед Ренни стоит маленькая женщина, в ней нет и пяти футов росту. На ней пальто из искусственного меха и черная шерстяная жокейская кепка, лихо заломленная на ухо. Сейчас она обернулась и смотрит снизу вверх на Ренни.

— Это плохой человек, — произносит она. — Не имей с ним ничего общего.

И протягивает Ренни большой пластиковый пакет, полный сырных палочек. Из-под козырька кепки с темного морщинистого лица выглядывают ее глаза. Ей должно быть не меньше семидесяти, но точно сказать трудно. Глаза яркие, открытые, озорные, глаза настороженного ребенка.

— Это мой внук, — говорит она. Распахивает пальто, и перед Ренни открывается оранжевая майка, на которой большими красными буквами написано принц мира.

Ренни никогда раньше не видела религиозных маньяков так близко. Когда она училась в университете, ходили слухи, что студент с экономического факультета однажды ночью пробежал по общежитию с воплями, что он прародитель Девы Марии, но это списали на предэкзаменационную усталость.

Ренни улыбается как можно естественней. Если эта женщина считает себя святой Анной или еще кем-нибудь в этом роде, лучше ее не расстраивать, по крайней мере, не в очереди на таможню. Ренни берет несколько сырных палочек.

— Да, это мой внук, — говорит женщина. Она чувствует, что ей не верят.

Подходит ее очередь, и Ренни слышит, как она говорит таможеннику визгливым голосом.

— Создашь мне проблемы, мой внук надерет тебе задницу.

Это, похоже, производит нужный эффект, таможенник немедленно проштамповывает ее паспорт, и она проходит.

Когда он подходит к Ренни, то, видимо, чувствует, что должен быть в два раза строже. Он изучает ее паспорт, хмурится, разглядывая визы. Он носит толстые очки и сдвигает их на кончик носа, а паспорт держит на вытянутой руке, как будто от него дурно пахнет.

— Рената Уилфорд? Это вы?

— Да, — произносит Ренни.

— Не похоже на вас.

— Плохая карточка, — говорит Ренни. Она знает, что похудела.

— Пропусти ее, парень, — окликает его один из полицейских, но таможенник игнорирует его слова.

Он злобно смотрит на нее, потом на фотографию.

— Какова цель визита?

— Простите? — Ренни делает усилие, чтобы понять вопрос. Она оглядывается в поисках доктора Минога, но того не видно.

— Что вы здесь делаете? — Он таращится на нее, его глаза увеличены линзами.

— Я писательница, — говорит Ренни. — Журналистка. Пишу для журналов. Делаю путевой очерк.

Человек бросает взгляд на двух полицейских.

— О чем вы собираетесь здесь писать? — спрашивает он.

Ренни улыбается.

— О, как обычно, — говорит она. — Вы же знаете, рестораны, достопримечательности, все такое.

Таможенник фыркает.

— Достопримечательности, — произносит он. — Тут не разбежишься.

Наконец, штампует ее паспорт и пропускает.

— Пишите хорошо, — говорит он, когда она проходит мимо. Ренни думает, что он ее поддразнивает, как это сделал бы его коллега в Хитроу, Торонто или Нью-Йорке. Они бы сказали: «Удачи, солнышко, или милочка, или дорогая». Они бы улыбнулись. Но когда Ренни оборачивается, чтобы улыбнуться в ответ, то видит, как он смотрит прямо перед собой, через стекло на летное поле, где в темноте самолет уже развернулся и теперь заходит на взлет между рядами белых и голубых огней.

Ренни меняет немного денег, затем выжидает, пока усталая женщина в униформе пошарит в ее сумочке и чемоданах. Ренни говорит, что ей нечего заносить в декларацию. Женщина делает пометку мелом на каждом чемодане, и Ренни проходит сквозь дверь в главный зал. Первое, что она видит, это большой плакат, который гласит: ПОДНИМАЕТ НЕ ТОЛЬКО НАСТРОЕНИЕ. ВАС СЛОВНО ПРИШПОРИВАЕТ. Нарисован петух. Оказывается это реклама рома.

Снаружи толпа народа, это шоферы такси, и Ренни идет с первым же, который берег ее за локоть. В обычной ситуации, она бы с ним поговорила, расспросила бы: пляжи, рестораны, магазины. Но слишком жарко. Она погружается в зефироподобную обивку машины, пережиток пятидесятых, и шофер чересчур быстро едет по извилистой узкой улице, гудя на каждом повороте. Машина едет не с той стороны дороги, и Ренни не сразу вспоминает, что на самом деле это английская система.

Они взлетают на пригорок, мелькающие дома трудно различить. Фары выхватывают из темноты крупные кусты, обрамляющие дорогу, с пышными красными и розовыми цветами, они напоминают Ренни бумажные цветы на школьной вечеринке. Теперь они уже в освещенной части города. На перекрестках и перед магазинами толпы людей, но они не гуляют, а просто стоят или сидят на ступеньках или стульях, словно в комнате. Через открытые двери струится музыка.

На некоторых мужчинах вязаные шерстяные шапочки, как стеганые чехлы для чайника, и Ренни поражается, как они могут в них выдерживать в такую жару. Они поворачивают головы вслед за такси и некоторые машут и кричат, скорее водителю, чем Ренни. Она начинает ощущать себя очень белой. Она напоминает себе, что их черные не такие, как наши: затем соображает, что под «нашими черными» она подразумевает злобных негров в Штатах, в то время как «наши» должно означать именно этих. Выглядят они вполне дружелюбными.

Тем не менее, Ренни находит их праздность раздражающей так же, как и у себя на родине. Слишком это напоминает тинэйджеров на рыночных площадях, стадо. Она вдруг обнаружила, что действительно уже не дома. Она вне его, снаружи, к чему так стремилась. Разница между домом и островом скорее не в том, что она здесь никого не знает, а в том, что никто не знает ее. В некотором смысле она невидима. В некотором смысле она в безопасности.

Когда Джейк съехал, естественно образовался вакуум. Что-то должно было его заполнять. Может быть, тот человек с веревкой не столько ворвался в ее квартиру, сколько был брошен туда под действием сил гравитации. Это тоже подход, подумала Ренни.

Однажды она сочинила вокруг этого человека целую историю, которая вполне бы сгодилась для ланча, как приправа к фруктовому салату. Но что-то удерживало ее от этого, и она не могла сказать наверняка, что именно. Она носила эту историю в себе, возможно, потому, что не было конца или потому, что Ренни не представляла себе лица этого мужчины. История получалась безликой. Когда Ренни бывала в городе, то гуляя по улицам, она по-новому смотрела на проходящих мужчин: это мог быть один из них, это мог быть кто угодно. Она чувствовала себя причастной, хотя ничего такого не сделала, да и ей тоже ничего не сделали. Ее разглядывали, чересчур откровенно, ее лицо смяли и исказили, разрушили, некоторым образом присвоили, она не могла понять, как это произошло. Так что для ланча все-таки не годилось. Кроме того, Ренни не хотела, чтобы ее считали мужененавистницей, а когда рассказываешь подобные истории, это неизбежно.

Первое, что она сделала после ухода полицейских, — вставила замок. Затем укрепила задвижки на окнах. И все равно, ее не покидало чувство, что за ней наблюдают, даже когда она была в комнате одна при закрытых дверях и задернутых занавесках. У нее появилось ощущение, что кто-то бывает в квартире в ее отсутствие, заглядывает в шкафы, холодильник, изучает ее. Когда она приходила домой, ей казалось, что запах в комнатах изменился.

Она начала видеть себя со стороны, как будто бы была движущейся мишенью у кого-то на прицеле. Она даже слышала безмолвный комментарий: в настоящий момент она открывает банку консервированных кальмаров, готовит омлет, ест его, моет посуду, сидит в гостиной, встает, идет в спальню, снимает туфли, выключает свет.

Ей стали сниться кошмары, она просыпалась в поту. Как-то ей привиделось, что рядом с ней в постели кто-то лежит, она могла ощутить чужие ноги и руки.

Ренни решила, что она глупа, а возможно, и невротична. Ей совсем не хотелось превратиться в одну из тех женщин, которые бояться мужчин. Это твой собственный страх смерти, говорила она себе. Вот почему ты шарахаешься от любого кресла. Ты думаешь, что умираешь, хотя и спасена. Ты должна быть благодарна, ты должна быть безмятежна и спокойна, а вместо этого ты приписываешь все какому-то трагическому року, который больше тебя не коснется. Забудь об этом поскребывании в окно, которое тебе послышалось прошлой ночью.

Все это было бы забавно, но человек действительно существовал; он был захватчиком, и в какой-то момент она поняла, что больше ничего не хочет о нем знать. Кусок веревки являлся уликой и полиция забрала его с собой, но веревка была и посланием, это была чья-то извращенная идея любви. Она видела моток веревки каждый раз, когда шла в спальню, он лежал на кровати, хотя его уже давно там и не было.

Сама по себе веревка была вполне нейтральной, даже полезной вещью, ее можно было использовать для чего угодно. Ренни гадала, собирался ли этот человек ее задушить, или только связать. Он хотел остаться трезвым, в холодильнике стояло пиво и полбутылки вина, она была уверена, что он все посмотрел, но выбрал именно Овалтин. Он хотел знать, что она делает. Возможно, увидев шрам, остановился, извинился, развязал ее и пошел бы домой к жене и детям. Ренни не сомневалась, что так оно и было бы. А возможно, он знал, об операции, и именно это его и подтолкнуло. Мистер X, в кровати, с веревкой.

А если потянуть за веревку, конец которой тянется в темноту, что появится? Что же там на конце, на конце? Рука, предплечье, плечо и наконец лицо. На конце веревки кто-то есть. У каждого человека есть лицо, не бывает такого: душитель без лица.

Ренни опаздывает на обед. Ей приходится подождать около раздачи, пока для нее накрывают в столовой стол, за углом вне ее поля зрения, падает на пол поднос с серебром и слышится спор на пониженных тонах. Через пятнадцать минут выходит официантка и сурово говорит, что Ренни может пройти, как будто это не еда, а испытание. Когда Ренни идет к столовой, оттуда выходит женщина с загаром цвета чайной заварки. У нее светлые волосы, заплетенные и уложенные вокруг головы. Она одета в платье без рукавов цвета магента с оранжевыми цветами. Ренни ощущает себя бесцветной.

Женщина улыбается ей сияющей улыбкой, глядя на нее круглыми голубыми глазами, как у фарфоровой куклы. «Эй, привет», — говорит она. Ее дружелюбный отсутствующий взгляд напоминает Ренни заученные приветствия хозяек ресторанов при постоялых дворах. Ренни ждет, что она скажет: «Приятного отдыха». Улыбка длится чуть больше, чем нужно, и Ренни спрашивает себя, не знает ли она этой женщины. С облегчением решает, что нет, и улыбается в ответ.

Столы накрыты крахмальными белыми скатертями и в стаканы для вина воткнуты льняные салфетки, сложенные веером. К каждой вазочке с мальвой прислонена маленькая, отпечатанная на машинке карточка, не совсем меню, поскольку выбора не предлагается. Еду разносят три официантки в светло-голубых платьях с пышными юбками, белых передниках и наколках. Они абсолютно безмолвны и бесстрастны, может быть их вызвали с обеда.

Ренни начинает сочинять, скорее по привычке и чтобы занять время, поскольку не думает, что Сансет Инн будет отражена в ее очерке.

Обстановка незамысловатая, больше всего напоминает английскую провинциальную гостиницу с цветастыми обоями и несколькими картинками на охотничью тему. Вентилятор на потолке завершает эту приятную картину. Мы начали с местного хлеба с маслом сомнительной свежести. Затем последовал тыквенный суп (она сверилась с меню), который готовят здесь не в смягченном варианте, привычном для североамериканцев. Мой спутник…

Но спутника нет. В таких очерках всегда необходим спутник, хотя бы на бумаге. Картинка — женщина, в одиночестве обедающая в ресторане, — подействует на читателя угнетающе. Они желают веселья, намек на флирт, и чтобы обязательно фигурировала карта вин.

Когда появляется ростбиф, жилистый и зеленый, политый соусом, приготовленным из порошка, Ренни сдается. В качестве гарнира предлагается кубик ямса и нечто светло-зеленое, что явно слишком долго варили. Такую еду можно есть только сильно проголодавшись.

Ренни все это напоминает ту издевательскую статью, которую она написала несколько месяцев назад о закусочных для раздела «Свингинг Торонто» в «Пандоре». Как-то она подкинула им вещичку о том, насколько ненавязчиво и безопасно подцеплять мужчин в прачечных-автоматах. В статье приводились адреса хороших прачечных. «Проверьте их носки; если они просят у вас мыльную стружку, забудьте о них». Статья о закусочных со скидкой называлась «Вкуснятина из опилок» с подзаголовком, гласящим: «Лучше уж потратить лишнюю тысченку, так как хлеб и вино здесь никуда не годятся».

Чтоб собрать материал, она облазила все «Макдональды» и «Кентукки Фрайд Чикенс» в недрах даунтауна, исправно все пробуя. «Мой спутник взял яйца Мак Маффи, которые оказались слегка сопливыми, а мои булочки — совсем черствыми».

Ренни мусолит иноземные овощи, оглядывая зал. Кроме нее обедает только один мужчина, он сидит в дальнем конце комнаты, читая газету. Перед ним блюдо, на которое наложено нечто напоминающее взбитое лаймовое желе. Подцепила бы она его, если бы это была прачечная? Он переворачивает страницу, дарит ей полуулыбку соучастника, и Ренни смотрит в свою тарелку. Она любит разглядывать людей, но не любит, когда ее на этом ловят.

Их глаза встретились, лишь на миг. Она не удивлена, когда он откладывает газету, встает и направляется к ее столу.

— Довольно глупо сидеть в разных концах столовой, — говорит он. — По-моему, здесь никого, кроме нас, нет. Что если я к вам присоединюсь?

Ренни ничего не отвечает. У нее совсем нет желания его подцепить. На самом деле она никогда не знакомилась с мужчинами в прачечных-автоматах. Только делала вид, а потом объясняла, что просто выполняет задание. Этим она всегда может отговориться при необходимости. В то же время нет нужды быть невежливой.

Он идет на кухню и просит еще чашку кофе. Одна из официанток приносит ее. Она так же приносит блюдо зеленой субстанции для Ренни, а затем, вместо того, чтобы возвратиться на кухню, садится на освободившееся после мужчины место и приканчивает его десерт, злобно пожирая его глазами по ходу дела. Мужчина сидит к ней спиной и ничего не видит.

— На вашем месте я не стал бы это есть, — говорит он.

Ренни смеется и смотрит на него более внимательно. До операции они с Иокастой любили играть в одну игру на улицах и в ресторанах. Выбери мужчину, любого, и найди в нем примечательные черты. Брови? Нос? Тело? Если бы он попал тебе в руки, как бы ты его обработала? Стрижка ежиком, мокрый костюм? Это была жестокая игра, и Ренни это понимала. Иокаста, почему-то, нет. Послушай, говорила она, ты же делаешь им одолжение.

Ренни думает, что этот человек не позволил бы себя обработать. С одной стороны, он для этого слишком стар: уже вышел из возраста глупых забав. Ренни решает, что ему не меньше сорока. Грубый загар, вокруг глаз глубокие белые морщины. Небольшие усы и волосы пост-хипповой длины, по мочку уха спереди, по воротник сзади, слегка неровные, как будто он сам подстригался кухонными ножницами. Одет он в шорты и желтую майку, на которой ничего не написано. Она любила когда-то майки с надписями, когда они только появились, но теперь она считает их убогими.

Ренни представляется и ненавязчиво замечает, что она журналистка. Она любит начинать с этого, прежде чем ее примут за секретаршу. Мужчина говорит, что его зовут Поль и что он из Айовы. «Изначально», — говорит он, подразумевая, что путешествует. Он не живет в отеле, только ест здесь. Это одно из лучших мест.

— Если это лучшее, то что же худшее? — удивляется Ренни, и они оба смеются.

Ренни спрашивает, где его дом. Это нормальный ход, поскольку Ренни уже для себя решила, что съемом и не пахнет. Поместим это под рубрику «Попытка человеческого общения». Ему просто хочется с кем-нибудь поболтать. Он убивает время. Что приятно, так это то, что она все делает сама. Она ловит себя на желании просунуть голову под скатерть и посмотреть, на что похожи его колени.

— Дом? — говорит Поль. — Вы имеете в виду, где я оставил свое сердце?

— Это был слишком личный вопрос? — спрашивает Ренни. Она начинает есть десерт, который оказывается приготовленным из подслащенного мела.

Поль усмехается.

— Большую часть времени я живу на судне, — говорит он. — Там, на Святой Агате. Там бухта лучше. Я здесь всего на пару дней по делам.

Ренни чувствует, что от нее ждут, что она спросит по каким делам, поэтому она не спрашивает. Она решает, что с ним будет скучно. Она встречала таких мужчин и раньше, и единственное о чем они могли говорить, так это их лодки. Суда вызывали у нее морскую болезнь.

— Какое судно? — спрашивает она.

— Вполне быстроходное. На самом деле у меня их четыре, — говорит он, глядя на нее. Теперь ей полагается быть заинтригованной.

— Полагаю, это означает, что вы жутко богаты, — говорит она.

На этот раз он смеется.

— Я сдаю их напрокат, — поясняет он. — Сейчас они все в море. В некотором смысле это геморрой. Я не люблю туристов. Они всегда жалуются на еду и слишком задирают нос.

Ренни, которая тоже туристка, пропускает это замечание мимо ушей.

— Как вы их приобрели? — спрашивает она.

— Здесь можно купить лодку по дешевке. Например, у того кому опротивело море, или у маклеров на пенсии, или у владельцев с которыми случился сердечный приступ и они решили, что слишком много возни карабкаться по снастям. Конечно есть и настоящее пиратство с собственностью.

Ренни не хочет, чтобы он порадовался ее невежеству, но он ей улыбается, собирая загар морщинками вокруг глаз, он хочет, чтобы она спросила, она сдается и спрашивает.

— Люди крадут собственные суда, — говорит он. — Получают страховку, а потом их продают.

— Но вы же никогда этого не сделаете, — говорит Ренни. Она заинтересовалась. Ни золотых серег, ни деревянной ноги, ни крюка на руке, ни попугая. И все-таки что-то есть. Она смотрит на его руки, с квадратными пальцами, рабочие руки, руки плотника, спокойно лежащие на скатерти.

— Нет, — говорит он. — Я никогда этого не сделаю.

Он слегка улыбается, глаза у него светло-голубые, и она кое-что в нем понимает, его намеренную обезличенность. Он делает то же, что и она, уходит в тень, и сейчас ей становиться по-настоящему любопытно.

— У вас есть работа? — спрашивает она.

— Когда имеешь четыре судна, то здесь работа особо не нужна, — говорит он. — Я достаточно получаю с найма. Раньше работал. Был агрономом в Департаменте сельского хозяйства США. Они послали меня сюда советником. Предполагалось, что я расскажу аборигенам, что они тут еще могут выращивать, кроме бананов. Я пробивал красную фасоль. Ловушка в том, что на самом деле никто не хочет, чтобы они выращивали что-нибудь еще, кроме бананов. Но меня никуда больше не пошлют, так что я вроде в отставке.

— А где вы бывали до этого? — спрашивает Ренни.

— Там-сям, — отвечает он. — Во Вьетнаме перед войной, то есть вполне легально. Потом в Камбодже. — Он произносит это, все еще улыбаясь, но глядя ей прямо в глаза, слегка воинственно, как будто ожидая, что она как-то прореагирует, с ужасом или, по крайней мере, с отвращением.

— А что вы там делали? — говорит Ренни любезно, откладывая свою ложку.

— Советовал, — отвечает он. Я всегда давал советы, что вовсе не означает принуждение.

— И что на этот раз? — спрашивает Ренни. Она чувствует себя так, как будто они участвуют в радиопередаче.

Маленькая пауза, еще одна морщинистая улыбка.

— Рис, — говорит он, пристально глядя на нее.

От нее что-то требуется, но она не знает, что именно. Не восхищение, не признание. Может быть от нее вообще ничего не требуется, что было бы к лучшему, поскольку у нее осталось не так уж много, что сказать.

— Должно быть это интересно, — говорит она. Она не просто так пишет очерки, она не дура, знает что есть скрытый фактор. Десять лет назад она бы почувствовала бы себя обязанной ощутить моральное негодование, но это не ее дело. Люди оказываются вовлеченными в неподконтрольные себе вещи, сейчас ей уже в пору это знать.

Он расслабляется, откидывается на спинку кресла. Она прошла испытание, какое бы оно ни было.

— Когда-нибудь я вам об этом расскажу, — говорит он, замахиваясь на будущее, что ей уже не по плечу.

Комната Ренни в «Сансет Инн» обклеена обоями в мелкий цветочек, голубой и розовый, под потолком, пятнадцати футов вышиной, несколько бледно-оранжевых подтеков. В голове кровати, односпальной, узкой, покрытой шинельным белым покрывалом, висит картина с зеленой дыней, разрезанной так, что видны семечки. Над кроватью — собранная москитная сетка, не такая белая, как покрывало. На ночном столике рядом с кроватью накомарник в блюдце, коробка спичек и лампа с абажуром из гофрированной бумаги. Лампа представляет собой наяду, которая в поднятых над головой руках держит лампочку. Грудь ее полуоткрыта, на ней гаремный жакет, расстегнутый спереди. Края его скрывают соски. В ящике ночного столика еще две москитных палочки в коробочке с этикеткой…

На бледно-зеленом бюро стоит термос с водой, стакан и написанная от руки карточка, предупреждающая гостей не пить сырой воды. Ренни открывает ящики: в центральном — сине-зеленое одеяло, в нижнем — безопасная булавка. У Ренни мелькает мысль, что может быть ей всю оставшуюся жизнь придется провести в таких комнатах. Не в своей.

Она зажигает москитную палочку, включает наяду и ставит дорожный будильник на Библию. Распаковывает хлопчатобумажную ночную рубашку и сумку на молнии, в которой хранит свою зубную щетку и другие туалетные принадлежности. Она перестала считать такие предметы очевидными. «Предотвращение распада» — больше уже не просто лозунг. Она опускает венецианскую штору на узком окне, выключает верхний свет и раздевается. Зеркальце на бюро невелико, так что она нигде не отражается.

Ренни принимает душ, но вода отказывается становиться более, чем тепловатой. Когда она выходит из маленькой ванной, на стене около окна сидит распластавшаяся ящерица.

Ренни откидывает покрывало и простыню, и внимательно осматривает кровать, заглядывает под подушки, в поисках насекомых. Она отвязывает москитную сетку и спускает ее вокруг кровати. Затем вползает в эту белую палатку, выключает свет и устраивается в центре кровати, чтобы ни одна часть тела не касалась сетки. Она видит узкое окно, серое на фоне ночи, мерцающий кончик москитной палочки. Воздух теплый и влажный, всей кожей она ощущает его теплоту и влажность сильнее, чем перед душем, кровать слегка отдает плесенью.

Из-за окна доносятся звуки: высокий щелкающий звук и его отголосок, напоминает колокол или звук разбивающегося стакана, может, какое-то насекомое или лягушка, перекрывает этот звук настойчивая синкопированная музыка. Через несколько минут после того, как она выключила свет, сигналит фарами машина, или это шутихи, женщина взвизгивает от смеха; но все замолкает, кроме музыки.

Несмотря на жару, Ренни лежит со скрещенными руками: левая рука на правой груди, правая — на кожной складке, которая тянется от края груди вверх к подмышке. Теперь она всегда так спит.

Ренни пробегает пальцами левой руки по коже груди, здоровой, той, с которой, она надеется, все в порядке, она делает так каждую ночь. Сверху ничего не чувствуется, но теперь она не доверяет оболочкам. Ренни почистила зубы щеткой и отполировала их зубной пастой, защитой от распада, сполоснула рот водой из термоса, которая пахла как растаявшие кубики льда, как холодильник, как обивка чемодана. Тем не менее во рту у нее все еще оставался привкус самолетного сэндвича, слегка прогорклого масла и ростбифа, гниющего мяса.

Она спит и вдруг судорожно пробуждается, слушает музыку и периодический шум проезжающей машины. Она чувствует себя измученной и взбешенной. Она убеждена, что храпит, хотя это не имеет значения. Наконец Она проваливается в глубокий глухой сон.

Просыпается она внезапно. Физически ощущает, как мокрое покрывало, тяжелая ткань давит ей на глаза и рот. Ее лицо прижато к сетке. Через нее она может видеть цифры на своих часах, пульсирующие как крошечные сердца, точки. Шесть часов утра. Ей снилось, что кто-то влезает в окно.

Она вспоминает, где находится, и надеется, что не потревожила никого в отеле своим криком. Ей слишком жарко, она потеет и, несмотря на москитную сетку, на ней несколько укусов, там, где она привалилась к сетке. Мышцы левого плеча снова болят.

Где-то поблизости кукарекает петух, а дальше лает собака, собаки. В комнате светлеет. Совсем над ухом, из-за стены слышны звуки, она не сразу их узнает, незнакомые, архаичные, ритмичный скрип кровати и женский голос, без слов, бессознательный. Прежде, чем она понимает, откуда он исходит, она слышит, что за стенкой кончают. Раньше это вторжение вызвало бы у нее просто раздражение, или, если бы она не была одна, позабавило или даже возбудило бы ее. Сейчас это для нее мучительно, печально, это что-то потерянное, голос из прошлого, разлученный с нею и продолжающийся рядом, в соседней комнате. Прекратите, думает она через стенку. Ну, пожалуйста.

«Одно из моих первых воспоминаний, — говорит Ренни, — это то, как я стою в бабушкиной кровати. Свет падает из окна, слабый желтоватый зимний свет. Все очень чистое, а я мерзну. Я знаю, что сделала что-то не то, но не могу вспомнить что. Я плачу. Я обнимаю бабушку за ноги, но я не думаю о них как о ногах, в моих мыслях она цельный монолит от шеи до подола платья. Я ощущаю, что держусь за краешек чего-то дающего надежность, и если я это отпущу, я упаду. Я хочу прощения, но она отрывает мои руки, палец за пальцем. Она улыбается, она гордится тем, что никогда не теряет самообладания.

Я знаю, что меня запрут одну в чулан. Я боюсь этого, я знаю, что там, внизу, одинокая лампочка, которую мне, по крайней мере, оставят, цементный, вечно холодный пол, паутина, зимние пальто, висящие на крючках рядом с деревянной лестницей, печка. Это единственное не чистое место в доме. Когда меня запирали в чулане, я всегда садилась на верхнюю ступеньку. Иногда там внизу кто-то был, я слышала как они шевелятся, маленькие существа, которые могут на тебя влезть, взобраться по твоим ногам. Я плачу, потому что боюсь, я не могу остановиться, и даже если я ничего плохого не сделала, меня все равно туда запрут, за шум, за плач.

«Смейся и весь мир будет с тобой, — говорила моя бабушка. — Плачь, и останешься одна». Долгое время я ненавидела запах сырых перчаток.

Я выросла в окружении старых людей: мои дедушка и бабушка, мои двоюродные бабушки и дедушки, которые приходили нас навестить после службы в церкви. Моя мать тоже представлялась мне старой. Это было не так, но постоянное пребывание в их обществе заставляло ее казаться старой. По улице она шла медленно, чтобы они могли за ней поспеть, повышла голос так же, как и они, беспокоилась о мелочах. Она носила такую же одежду, темные платья с высокими воротничками и маленькими бесцветными узорами, пятнышками, веточками или цветами.

Ребенком я хорошо выучила три вещи: быть тихой, не говорить чего не надо и смотреть на предметы, не прикасаясь к ним. Когда я вспоминаю о том доме, я думаю о предметах и молчании. Молчании почти зримом, мне оно рисовалось серым, висящим в воздухе как дым. Я научилась слышать то, о чем не говорят, поскольку это всегда было более важным, чем слова. Не было равных моей бабушке в умалчивании. Она считала, что задавать прямые вопросы — дурная манера.

Предметы в доме являлись другой формой молчания. Часы, вазы, приставные столики, статуэтки, графинчики, клюквенные стаканчики, китайские фарфоровые тарелки. Они считались значимыми, потому что ими уже кто-то до нас владел. Они были одновременно давящими и хрупкими; давящими, потому что таили угрозу. А они угрожали именно своей хрупкостью; они всегда были на грани того, чтобы разлететься вдребезги. Эти предметы надо было чистить и полировать раз в неделю: сначала это делала моя бабушка, когда была еще здорова, а затем моя мать. Было понятно, что эти предметы никогда не продадут и не отдадут. Единственный способ, которым можно было избавиться от них — завещать их кому-нибудь и затем умереть.

Предметы не были красивыми, по крайней мере, большинство из них. Это и не предполагалось. Предполагалось, что они должны быть правильными: искомым стандартом была не красота, а благопристойность. Это выражение тоже было в ходу у моей матери и ее сестер, когда они приходили с визитом. «У тебя все прилично?» — радостно кричали они друг другу перед тем, как открыть дверь в ванную или в спальню. Под приличием подразумевалось быть одетым, во всех значимых смыслах слова.

Если вы родились девушкой, то безопаснее быть приличной, чем красивой. Если же — мальчиком, вопрос стоял по-другому: дурак вы или нет. Одежда могла быть приличной или нет. Моя всегда была приличной и пахла тоже прилично, запах шерсти, нафталина с привкусом мебельного лака. Другие девочки, из семей, которые считались дурными и испорченными, носили сомнительную одежду и пахли фиалками. Противоположностью приличного было не красивое, а безвкусное или дешевое. Безвкусные дешевые люди пили и курили, и кто знает, чем еще они занимались. Правда, в Грисвольде рано или поздно обо всех все узнавали.

Если у вас был выбор, вы могли для себя решить, будут вас уважать или нет. Если ваша семья не была респектабельной, это было труднее, но тоже возможно. Если ваша семья была респектабельной, вы могли для себя выбрать такую жизнь, чтобы не посрамить ее. Лучший путь — не делать ничего необычного.

Респектабельность моей семьи брала начало от моего деда, который когда-то был врачом. Не просто врачом, а местным врачом, тогда у них были свои территории, как у котов. В рассказах моей бабушки он сквозь метель правил упряжкой с санями, чтобы вынуть младенцев из дыры, которую он прорезал в животе у матери и потом зашивал обратно; он ампутировал человеку ногу простой пилой, предварительно вырубив его кулаком, вместо наркоза, потому что удержать больного было невозможно, а под рукой не было достаточно виски; он рисковал жизнью, когда входил на ферму, где мужчина сошел с ума, бегал с обрезом, вышиб мозги одному из своих детей и угрожал вышибить и остальным. Моя бабушка обвиняла во всем жену сумасшедшего, которая сбежала за несколько месяцев до этого. Бабушка затем спасла жизнь оставшимся детям, которых поместили в приют. Никто не хотел брать детей, у которых такие ненормальные отец и мать; каждый понимал, что такие вещи — в крови. Мужчину отправили в место, которое называлось «дыра для психов». В официальных разговорах — «Заведение».

Моя бабушка боготворила моего деда, по крайней мере, так все говорили. Когда я была маленькой, я считала его героем, и я полагаю он им действительно был, больше, чем кто-либо в Грисвольде, не считая тех, кто воевал. Я хотела быть на него похожа, но после нескольких лет, проведенных в школе, я об этом забыла. Мужчины были врачами, женщины — сестрами; мужчины — герои, а кем могли стать женщины? Они сворачивали бинты, вот и все, что можно сказать на эту тему.

Рассказы моей матери и теток о нем отличались от бабушкиных, хотя они ничего не рассказывали в ее присутствии. Их истории в основном касались бешеного характера дедушки. Когда они были девочками, стоило им приблизиться к тому, что по его мнению выходило за грань приличия, как он грозился их выпороть, хотя никогда этого не делал. Он считал себя мягкотелым, потому что не заставлял своих детей сидеть на скамейке все воскресенье напролет, как делал его отец. Мне было очень трудно связывать воедино эти истории, особенно, глядя на хрупкого старика, которого нельзя беспокоить во время послеобеденного сна и которого надо оберегать как часы и статуэтки.

Моя мать и бабушка ухаживали за ним так же, как и за мной, деятельно и тщательно следя за тем, чтобы не возникало грязи, правда с большим удовольствием. Возможно, держать его, наконец, под своим контролем было для них удовольствием. На похоронах они много плакали.

Моя бабушка удивительно держалась для женщины своих лет: мне все об этом говорили. Но после смерти дедушки она начала дряхлеть. Так сказала моя мать, когда ее приехали навестить сестры. Обе они были замужем, таким образом они и выбрались из Грисвольда. Я тогда уже училась в старшем классе и не околачивалась на кухне так часто, как раньше, но однажды я на них набрела, и увидела, как все трое смеялись, давясь беззвучным смехом, как будто в церкви на похоронах: они знали, что святотатствуют и не хотели, чтобы бабушка их услышала. Вряд ли они меня заметили, так они были поглощены своим смехом.

— Она не давала мне ключ от дома, — рассказывала моя мать. — Думала, я его потеряю. — Все опять засмеялись. — На прошлой неделе она наконец дала мне один ключ, и я уронила его в вентиляционную трубу. — Они вытирали глаза, измученные как после пробежки.

— Глупость, — сказала моя тетя из Уиннипега. Моя бабушка называла так все, чего не одобряла. Я никогда не видела, чтобы моя мама так смеялась.

— Не обращай внимания, — сказала мне моя тетя.

— Либо смеяться, либо плакать, — сказала моя другая тетя.

— Либо смеяться, либо спятить, — уточнила моя мать, привнося легкое чувство вины, как она это всегда делала. Это их отрезвило. Они знали, что жизнь моей матери, вернее ее отсутствие, позволяла им иметь свою.

После этого моей бабушке стало отказывать чувство равновесия. Она взбиралась на лестницу или стулья, чтобы снять вещи, которые были слишком тяжелы для нее, и падала. Обычно она делала это в отсутствие матери, и моя мать, возвращаясь, обнаруживала ее распростертой на полу в осколках китайского фарфора.

Затем бабушка стала терять память. Блуждала ночью по дому, открывая и закрывая двери, пытаясь найти дорогу обратно к себе в комнату. Иногда она не могла вспомнить, кто она такая и кто такие мы. Однажды она страшно меня напугала, при свете дня войдя на кухню, где я после школы готовила себе сэндвич с ореховым маслом.

— Мои руки, — сказала она. — Я их где-то забыла и теперь не могу найти. — Она держала руки на весу, беспомощно, как будто не могла ими пошевелить.

— Они там где надо, — сказала я. — На плечах.

— Нет, нет, — сказала она нетерпеливо. — Эти не годятся. Другие, мои старые, которыми я трогала вещи.

Моя тетя наблюдала за ней через кухонное окно, когда она блуждала по двору, слоняясь среди побитых морозом останков сада, на поддержание которого у моей матери уже не хватало времени. Когда-то он был полон цветов, циний и огненной фасоли на подпорках, и на них слетались колибри. Однажды бабушка сказала мне, что в раю точно так же: если ты будешь достаточно хорошим, то в награду получишь вечную жизнь и попадешь в место, где всегда цветут цветы. Я думаю, она действительно в это верила. Моя мама и тетки не верили, хотя мама ходила в церковь, а когда тетки нас навещали, они все вместе пели в кухне гимны, когда после ужина мыли посуду.

— По-моему, она думает, он все еще там, — сказала моя тетя из Уиннипега. Она там замерзнет насмерть.

— Помести ее в дом престарелых, — сказала моя другая тетя, глядя на осунувшееся лицо моей матери, с лиловыми кругами под глазами.

— Не могу, — сказала мама. — В какие-то дни она бывает в полном порядке. Это все равно, что убить ее.

— Если я когда-нибудь дойду до такого, выведите меня в поле и пристрелите, — сказала другая тетя.

Единственное, о чем я могла в то время думать — как бы выбраться из Грисвольда. Я не хотела быть загнанной, как моя мать. Хотя я ею и восхищалась — мне всегда твердили, что она достойна восхищения, ну просто святая — я не хотела быть на нее похожей ни в чем. Я даже не хотела иметь семью или быть чьей-нибудь матерью; у меня не было подобных амбиций. Я не хотела ничем владеть и ничего присваивать. Я не хотела преодолевать трудности, и я не хотела дряхлеть. Я привыкла молиться о том, чтобы мне не прожить столько, сколько моя бабушка, и теперь я вижу, что я действительно не проживу.»

Окончательно Ренни просыпается в восемь. Она лежит в кровати и слушает музыку, которая теперь, похоже, доносится сверху, и решает, что чувствует себя значительно лучше. Через какое-то время она продирается через москитную сетку и вылезает из кровати. Облокачивается на подоконник, глядя на солнце, очень яркое, но еще не яростное. Внизу — цементный дворик, похоже, это зады отеля, где женщина стирает простыни в цинковом тазу.

Она оценивает своей гардероб. Выбор не большой: она упаковала самый минимум.

Ренни вспоминает, как вынула из сумочки пудру от загара, обычно у нее не бывает веснушек. Это произошло только позавчера. После того, как Ренни уложила вещи, она просмотрела ящики столов, шкафов, сортируя, перекладывая, тщательно складывая свитера рукавами к спине, как будто кто-то будет жить в ее квартире в ее отсутствие и ей необходимо оставить все вещи по возможности в чистоте и порядке. Это касалось только одежды. Еду в холодильнике она оставила без внимания. Кто бы то ни был, есть он не будет.

Ренни надевает простое белое хлопчатобумажное платье. Когда платье уже на ней, она смотрится в зеркало. Она все еще выглядит нормально.

На сегодня у нее назначена встреча с радиологом из больницы. Дэниэл назначил ее неделю назад, он хочет еще раз проверить ее. Они называют это «профилактика». Она даже не отменила ее перед тем как сняться с места. Она знает, что потом будет корить себя за невежливость.

Только теперь она чувствует, что ускользнула. Она не хочет проверок, потому что не хочет результатов. Дэниэл не назначил бы дополнительных проверок, если бы не думал, что у нее опять что-нибудь не в порядке, хотя он и говорит что это просто рутина. У нее ремиссия, говорит он. Мы должны всегда держать вас в поле зрения. Ремиссия — хорошее слово, «конец» — плохое. Оно заставляет Ренни думать об автобусных остановках: конечная станция.

Она спрашивает себя, не превратилась ли она уже в одну из этих неприкаянных потерянных личностей, этих отчаявшихся, которым невыносима мысль о еще одной бессмысленной больничной процедуре, бледных и смертельно обессилевших, с облученными клетками, нездоровой кожей, выпадающими волосами. И она тоже кинется в эти мистические изыскания: экстракт из абрикосовых косточек, медитации при солнце и луне, кофейные клизмы в Колорадо, коктейли из капустного сока, надежда в бутылках; отдаст себя в руки тех, кто утверждает, что видит вибрацию, источаемую пальцами в форме ярких красных лучей. Исцеление верой. Когда она дойдет до того, что бы попробовать все? Она не хочет, чтобы ее считали сумасшедшей, но она и не хочет чтобы ее считали мертвой.

— Либо я живу, либо умираю, — сказала она Дэниэлу. — Пожалуйста, не поддавайтесь чувству, что вы обязаны от меня утаить правду. Что со мной?

— А что вы чувствуете? — спросил Дэниэл. Он погладил ее по руке. — Вы пока еще не умерли. Вы значительно живее многих.

Этого Ренни не достаточно. Она хочет какой-то определенности в ту или другую сторону, истинной правды. Тогда она будет знать, что ей делать дальше. Она не может жить в подвешенном состоянии, полужизнью. Она не может больше выносить неведенье.

Ренни идет в ванную, собираясь почистить зубы. В раковине сидит многоножка, не менее десяти дюймов длиной, кроваво-красная, у нее слишком много ног, и два изогнутых шипа сзади, или это ее перед? Она извивается вверх по скользкой фарфоровой раковине, падает обратно, извивается, падает. Выглядит ядовитой.

Ренни к этому не готова. Она не может ее раздавить, да и чем? И нечем ее обрызгать. Тварь слишком напоминает ей то, что ей снится в кошмарных снах: шрам на груди лопается, как испорченный фрукт, и оттуда выползает нечто подобное. Ренни идет в другую комнату и садится на кровать, стиснув руки, чтобы унять дрожь. Она ждет пять минут, затем заставляет себя вернуться в ванную. Тварь исчезла. Ренни гадает, откуда взялась многоножка: упала с потолка или вылезла из стока, и куда теперь делась? Вывалилась на пол в какую-нибудь трещину или обратно в сток? Ренни жалеет, что у нее нет под рукой немного морилки или тяжелой палки. Она пускает воду и оглядывается в поисках затычки. Которой нет.

В отеле есть гостиная, где можно днем попить чаю; она обставлена зелеными кожаными стульями, можно подумать, что их стянули из фойе отеля где-нибудь в районе Беллвилля в ранних пятидесятых. Ренни дожидается на одном из липких стульев, пока ей накроют столик в столовой. Она вновь опоздала на полчаса, и официантки не скрывают досады. В дополнение к стульям в гостиной стоит кофейный столик со стеклянным верхом и коваными железными ножками, на котором лежат номера «Тайма» и «Ньюс-уик» восьмимесячной давности, в вазе стоит поникший цветок весь в пятнах увядания, а с окон свешивается золотая мишура, оставшаяся, наверное, с Рождества, если и вообще когда-либо снимают.

Вчерашние скатерти убрали, и столы под ними оказались из серого пластика с узором из красных квадратиков. Вместо сложенных льняных салфеток теперь желтые бумажные. Ренни оглядывается в поисках Поля, но того нигде не видно. Тем не менее отель кажется более людным. В столовой стоит пожилая женщина, белая, с тонким лицом, она кидает по сторонам оживленные взгляды, завороженно (в немом восхищении) озираясь по сторонам, и семья индусов: жена, бабушка в сари и маленькие девочки в открытых сарафанах. По счастью Ренни сажают через стол от пожилой женщины, которая до омерзения напоминает канадку. Ей не хочется вести беседу о превратностях погоды. Три маленьких девочки, хихикая, маршируют по столовой под конвоем игриво понукающих их официанток, которые улыбаются им так, как никогда не улыбаются взрослым.

К пожилой женщине присоединяется еще одна, более пышная, но с такой же тугой прической. Прислушиваясь к ним и глядя как они заглядывают в маленькие книжечки, Ренни обнаруживает, что они не канадки, а немки: одни из той армии прилежных путешественников, которых теперь можно найти повсюду благодаря высокому курсу дойчмарки, даже в Торонто, голубоглазые, оживленные, систематизирующие мир. «Почему бы и нет? — думает Ренни. — Пришло их время».

Подходит наконец официантка, и Ренни заказывает йогурт и фрукты.

— Фруктов нет, — говорит официантка.

— Тогда я возьму йогурт, — говорит Ренни, которая чувствует потребность в какой-нибудь привычной микрофлоре.

— Йогурта нет, — говорит официантка.

— Тогда почему он есть в меню? — спрашивает Ренни.

Официантка глядит на нее, лицо неподвижно, но глаза суживаются, как будто она собирается улыбнуться.

— Всегда был, — отвечает она.

— А когда он появится опять? — спрашивает Ренни, не понимая почему все должно быть так сложно.

— На маслобойне внедряется новая технология, — поясняет официантка, как будто отвечая урок. — Правительственная программа. Маслобойня не производит йогурт. Для йогурта нужно порошковое молоко. Сухое молоко вне закона. Его нельзя купить. Йогуртовое производство сейчас прикрыли.

Ренни ощущает, что некоторые связки опущены. Но еще слишком рано, чтобы в это вникать.

— А что можно взять? — спрашивает она.

— То, что есть, — отвечает официантка очень терпеливо.

Есть порошковый апельсиновый сок, почти доваренное яйцо, кофе из кувшина, консервированное молоко к нему, хлеб с маргарином и желе из гуавы, слишком сладкое, темно-оранжевое, консистенция ушной серы. Ренни очень хочется не разглядывать еду, а просто есть ее. Ведь остановилась она здесь не ради еды, а ради низкой цены: на этот раз ей оплачивают не все. Для ланча или обеда она может найти другие места, пошикарнее.

Официантка подходит и уносит ее тарелку, сопливое яйцо в кремовой чашечке, и кусочки хлеба и джема, лежащие рядом с ним. Ренни, как ребенок, съела мякиш и оставила корки.

После завтрака начинается остаток дня, который непременно будет слишком длинным, слишком жарким и ярким, чтобы его можно было заполнить какой-либо деятельностью, движением. Ей хочется пойти на пляж поспать на солнышке, но она благоразумна, она не хочет выглядеть как поджаристый цыпленок. Ей нужен крем для загара и шляпа. После этого можно начать крутиться: достопримечательности, развлечения, теннисные корты, престижные отели и рестораны, если они есть.

Ренни знает, что в тропиках выматываешься, теряешь импульс, впадаешь в оцепенение и деморализуешься. Главное, продолжать идти. Она должна убедить себя, что если ей не удастся состряпать жизнерадостную статью об удовольствиях на Сан-Антонио на проверенном материале, то вселенная перевернется.

Может быть выдумать всю статью, придумать описание нескольких восхитительных маленьких ресторанчиков, немного старосветского шарма в Новом Свете, подбросить какую-нибудь романтическую историю, сдобрить все это несколькими фотографиями малоизвестных уголков, к примеру Сен-Китса. Она представляет себе легионы бизнесменов, кидающихся на Сан-Антонио и потом вне себя от гнева в контору главного редактора «Визора». Не пойдет, ей нужно что-то привезти, у нее перебор со счета в банке. Она всегда может поразмышлять о перспективах развития.

Что мне нужно, так это пробковый шлем, думает она, и несколько носильщиков, чтобы несли меня в паланкине и еще немного того, что все они постоянно пьют у Соммерсета Моэма. Розовый джин?

То, что Ренни делает, она делает только потому, что ей это удается, по крайней мере, так она говорит на вечеринках. А еще потому, что больше она ничего не умеет, о чем она умалчивает. Когда-то у нее были амбиции, которые теперь она считает иллюзиями: Ренни верила, что существует единственный предназначенный ей человек, а не несколько ему подобных, и еще она верила в то, что проживет единственную настоящую жизнь, а не суррогат ее. Но это было в 1970, и она училась в колледже. Тогда в это легко было верить. Она решила специализироваться на злоупотреблениях: ее политикой станет честность. Она написала одну статью для «Варсити» о произволе городских архитекторов и еще одну о недостатке уютных дневных садиков для одиноких матерей, и расценила грязные, а иногда угрожающие письма, полученные ею после публикаций, как доказательства эффективности своей работы.

Потом она закончила колледж, и 1970 год канул в небытие. Несколько редакторов указали ей на то, что она может писать, что ей угодно, против этого нет никаких законов, но никто не обязан ей за это платить. Один из них сказал ей, что в душе она все еще баптистка из южного Онтарио. Объединенная Церковь, сказала она, но это ее задело.

Вместо того, чтобы писать о проблемах, она стала интервьюировать людей, которые были в них вовлечены. Это оказалось значительно легче продать. Что в моде у пикетчиков, важность хлопчатой спецодежды, завтрак феминисток. Редакторы говорили ей, что, по крайней мере, это ей удается лучше. Радикальный шик, как они это называли. Однажды Ренни обнаружила, что у нее нет наличных, и быстро написала очерк о возвращении моды на шляпки с вуалями. В этом даже не было ничего радикального, был только шик, и она постаралась не чувствовать себя слишком виноватой по этому поводу.

Теперь, когда Ренни рассталась с иллюзиями, она склонна рассматривать свою модификацию честности скорее как достоинство, чем как уход от правды жизни, чем она все еще страдает; но это типичное для Грисвольда заболевание, такое как псориаз или геморрой, легче контролировать. Зачем выносить его на свет божий? Ее тайная честность заключается — и это несомненно — в профессиональной надежности (порядочности?).

Другие не испытывают угрызений совести. Все относительно, все переменчиво, как мода. Когда какую-то вещь или человека слишком громко расхваливают, вы просто смещаете акценты, никто не считает это перекраской, это заложено в природе бизнеса, а бизнес крутится на высоких оборотах. Вы пишете о чем-нибудь, пока люди не устают об этом читать, или вы не устаете об этом писать, а если у вас есть чутье или вам достаточно везет, что одно и то же, тогда вы пишите о чем-нибудь еще.

Ренни еще не так далеко ушла от Грисвольда и временами находит этот подход раздражающим. В прошлом году она зашла в редакцию «Торонто Стар», когда кто-то из молодых сотрудников верстал номер. Это случилось под Новый Год, и они распивали галлоновую бутыль белого вина из пластмассовых кофейных чашек и умирали со смеху. Листок был регулярным приложением. Иногда он назывался «Снаружи и внутри» иногда «Плюс и минус»; такие листки приободряли людей, включая и тех, кто их пишет. Это позволяло им думать, что они могут разграничивать, выбирать и тем самым как-то самоутверждаться. Как-то раз она сама сочинила такой листок.

На этот раз он назывался «Класс: у кого он есть, у кого нет». У Пьера Трудо был класс, у Рональда Рейгана не было. Бегать трусцой не классно, а заниматься современным танцем классно, но только если это делать в беговых штанах, а не в обтягивающем трико, в котором классно плавать; в нем, а не в купальниках с чашечками, которые совсем не классные.

— Что бы еще для не-списка? — спросили они ее, уже хихикая, заранее принимая ее ответ. — Как насчет Маргарет Трудо?

— Как насчет слова «классный»? — предложила она, и они не были уверены, что это смешно.

Проблема состояла в том, что она приобретает репутацию слишком переборчивой. Она об этом знает, до нее доходят сплетни. Люди начинают думать, что она не может закончить задание. В этом есть доля правды: все больше появляется вещей, которые она не может делать. «Не может» или «не хочет». Она хочет сказать что-то достойное. Что есть ребячество. Трата нервов, для себя она это решила. Это началось еще до операции и теперь усугубляется. Может быть, у нее кризис середины жизни? Как-то рановато. Возможно, это Грисвольд засел у нее в голове: если не можешь сказать ничего дельного, лучше молчи. Нельзя сказать, чтобы эта максима там когда-нибудь кого-нибудь останавливала.

Два месяца назад ей предложили хорошую работу, очерк для «Пандоры» из серии «Женщины Успеха». Балерина, поэтесса, исполнительный директор сыроварной компании, судья, дизайнер, специализирующийся на туфлях со сверкающими накладками на мысках. Ренни хотела взять дизайнера, но ей дали судью, потому что ожидалось, что ее будет трудно раскрутить, а в Ренни верили.

Ренни не была готова к той панике, которая ее обуяла в первый же день работы. Судья была достаточно мила, но что у нее спросить?

— Как это быть судьей? — спросила она.

— А как это вообще, быть кем-то? — вопросом на вопрос ответила судья, которая была только на год старше Ренни. Она улыбнулась. — Это работа. Я ее люблю.

У судьи было двое прекрасных детей и обожающий ее муж, которого совсем не волновало, как она проводит время в суде, поскольку был вполне удовлетворен своей собственной работой. Жили они в очаровательном доме. Ренни не могла придраться к этому дому, наполненному картинками многообещающих молодых художников; сфотографироваться судья решила перед одной из них. С каждым новым вопросом Ренни чувствовала себя все более молодой, бессловесной и беспомощной. Судья имела все, и Ренни начинала это рассматривать как личное оскорбление.

— Я не могу это написать, — сказала она редактору «Пандоры». Редактора звали Типпи, она была приятельницей Ренни. Когда она открывала рот, речь из нее сыпалась с телеграфной частотой.

— Она сдвинута на том, чтобы все держать в своих руках, — сказала Типпи. Она держит интервью под контролем. Тебе надо все перевернуть, сместить огонь на нее. Наши читатели хотят видеть в них людей; несколько трещин в броне, немного человеческой боли. Неужели ей не приходилось страдать по пути наверх?

— Я у нее спрашивала, — сказала Ренни. — Нет, не приходилось.

— Что тебе надо сделать, — сказала Типпи, — это спросить, нельзя ли тебе поболтаться с нею рядом. Ходи за ней целый день. Где-то там зарыт сюжет. Как она ощущает себя со своим мужем в постели, ты ее спрашивала? Раскопай ее подноготную, вдавайся в мельчайшие детали, имеет значение все, что накручено у них внутри. Что она испытывает в постели наслаждение или любовь, — это существенно. К ним надо подольше цепляться и рано или поздно они расколятся. Тебе нужно копать. Нет, не в поисках грязи, раскапывай только то, что есть.

Ренни взглянула через грязный стол на такую же грязную Типпи. Она была на десять лет старше Ренни, с жирной нездоровой кожей, под глазами мешки. Она курила сигареты одну за другой и пила слишком много кофе. Носила зеленое, что ей не шло. Она была хорошей журналисткой, она выиграла все мыслимые премии прежде, чем стала редактором, а сейчас рассказывает Ренни, что надо лезть к другим людям в души. Женщина Успеха.

Ренни пошла домой. Она просмотрела, что уже написала про судью и решила, что; все-таки это и есть истина. Вытащила страницу и начала новую.

«Раньше профиль обычно обозначал изображение чьего-либо носа со стороны, — писала она. — Теперь он предполагает взгляд изнутри». Это все, чего она достигла.

Ренни берет свой фотоаппарат, на всякий случай. Она, конечно, не большой спец, и она это знает, но основам фотографии она заставила себя выучиться, поскольку убеждена, что это расширяет ее возможности. Если можешь и писать и снимать, то можешь попасть почти повсюду, по крайней мере, так говорят.

Она берет мимеографическую карту Квинстауна и туристическую брошюру со стола регистрации. «Святой Антонио и Святая Агата» гласит брошюра. «Откройте для себя наши солнечные острова-близнецы». На обложке изображена хохочущая загорелая белая женщина на пляже, одетая в цельнокройный купальник с полосой на груди. Рядом с ней на песке сидит чернокожий мужчина в большой соломенной шляпе и держит кокосовый орех с двумя торчащими из него соломинками. За ним прислоненное в дереву мачете. Он смотрит на нее, она смотрит в объектив.

— Когда это было отпечатано? — спрашивает Ренни.

— Мы получаем их из департамента по туризму, — отвечает женщина, сидящая за столом. — Это единственный образец.

Она англичанка и похожа на менеджера, а может она и есть владелица отеля. Ренни всегда устрашают такие женщины, женщины, которые могут носить защитного цвета тапочки на толстой подошве и лимонные синтетические юбки джерси, не подозревая о своей уродливости. Несомненно именно эта женщина в ответе за эти жуткие стулья в гостиной и запаршивевшие растения. Ренни завидует людям, которые не замечают Уродства: это дает им преимущество, их нельзя смутить.

— Как я поняла, вы пишите о путешествиях, — жестко говорит женщина. Такие, как вы, к нам обычно не приезжают. Вам надо побывать в Дрифтвуде.

Какое-то мгновение Ренни удивляется, откуда ей это известно, но потом вспоминает, что на ее регистрационной карточке, которая хранится в сейфе, значится «свободная журналистка». Не сложно догадаться. Женщина, видимо, хочет сказать, чтобы Ренни не рассчитывала на особое к себе отношение, так что просить скидку совершенно бессмысленно.

Отель располагается на втором этаже старого здания. Ренни спускается по внешней каменной лестнице, ступеньки которой посередине стерты, во внутренний дворик, пахнущий мочой и бензином, затем выходит через арку на улицу. Солнце бьет ей в глаза, как ветер, и она роется в сумочке в поисках очков. Она обнаруживает, что переступила через чьи-то ноги, брючины, из которых торчат голые ступни, но вниз не смотрит. Стоит на них посмотреть, они сразу чего-нибудь захотят. Она идет вдоль стены отеля, покрытой грязной, некогда белой, штукатуркой. На перекрестке она переходит через главную улицу, всю в выбоинах, в сточных канавах течет грязь. Машин не много. На другой стороне она видит строения с колоннами, колоннаду, похожую на те, что окружают zócalos в мексиканских городах. Трудно сказать, насколько они древние, это надо выяснить. В брошюрке сказано, что здесь, наряду с остальными завоевателями, побывали и испанцы. «Оставив после себя очаровательный налет Старой Испании», — так это обычно преподносится.

Она идет в тени, высматривая аптеку. Никто к ней не пристает, никто даже не смотрит в ее сторону, кроме маленького мальчика, который пытается продать ей несколько пятнистых бананов. Она расслабляется. В Мексике, когда она оставляла Джейка в отеле и предпринимала что-нибудь сама, ее преследовали мужчины, издававшие при этом причмокивающие звуки. Она покупает соломенную шляпу, чересчур дорогую, в магазине, где торгуют батиками и отделанными ракушками ожерелья из рыбьих позвонков. Там продают так же и чемоданы, поэтому магазин называется «Безделушки». «Неплохо», — думает Ренни. Она видит знакомые вывески: Шотландский Банк, Канадский Коммерческий Банк Империал. Здания банков новые, а окружающие их постройки старые.

В банке она разменивает дорожный чек. Неподалеку находится и аптека, тоже новенькая на вид, она заходит внутрь и спрашивает крем для загара.

— У нас есть Quaaludes, — предлагает продавец, пока она платит за крем.

— Простите?

— В любом количестве, — говорит продавец. Это невысокий, лысеющий человек с усиками игрока, его розовые рукава подвернуты до локтя.

— Никакого рецепта не требуется. Возьмете с собой в Штаты, — продолжает он, хитро поглядывая на нее. — Заработаете немного денег.

«Что ж, это аптека, — думает Ренни. В ней торгуют лекарствами. Чему же удивляться?»

— Нет, спасибо, — отвечает она. — Не сегодня.

— Вы хотите что-нибудь покруче? — спрашивает человек.

Ренни покупает немного репеллента, который он вяло заносит в приходную книгу. Он уже потерял к ней интерес.

Ренни поднимается в гору, к церкви Святого Антония. Она самая старая из сохранившихся здесь, говорится в туристической брошюре. Церковь окружает кладбище, могилы разгорожены железными коваными оградами, могильные камни покосились и поросли лозником. На лужайке плакат, посвященный планированию семьи: УДЕРЖИВАЙТЕ СЕМЬЮ В ДОЛЖНЫХ РАЗМЕРАХ. Ни намека на то, что бы это значило. Рядом другой плакат: ЭЛЛИС — КОРОЛЬ. На нем рисунок жирного человека, улыбающегося, как Будда. Он измазан красной краской.

Внутри церковь совсем пустая. Чувствуется, что она католическая, хотя и нет толстых оплывших красных свечей. Ренни думает о статуях Пресвятой Девы в Мексике, их было несколько в каждой церкви, одетых в красное или белое, голубое или черное; выбери себе одну их них и молись, сколько вздумается. Черный цвет означает утрату. Их платья были усеяны маленькими прикнопленными фигурками: жестяные руки, жестяные ноги, жестяные дети, жестяные овцы и коровы, даже свиньи, в благодарность за то, что эти вещи возвратили владельцу или, может быть, только в надежде на это. Тогда она нашла эту идею оригинальной.

Спереди — алтарь, а сзади стол с выдолбленным углублением, где можно купить открытки, на западной стене большая картина «кисти раннего неизвестного местного художника», как гласит брошюра. На ней изображен Святой Антоний, томящийся в пустыне; только «пустыня» ломится от тропической растительности: живые сочные красные цветы, аппетитные мясистые, налитые соком листья, яркоокрашенные птицы с большими клювами и желтыми глазами, а позади всего этого великолепия Святой Антоний. Черный. Демоны заметно светлее и большинство из них женщины. Святой Антоний стоит на коленях, погруженный в молитву, его глаза обращены вверх и в сторону от чешуйчатых бедер, грудей и подчеркнуто ярко-красных языков демонов. Одет он не в одно из тех покрывал, которые она помнит еще по занятиям Воскресной Школы в Грисвольде, а в обыкновенную белую рубашку, с открытым воротом и коричневые штаны. Его ноги босы. Фигуры плоские, как будто вырезанные из бумаги, и не отбрасывают тени.

На столе лежат открытки с этой картиной, и Ренни покупает три. У нее с собой блокнот, но она ничего не записывает. Затем садится на заднюю скамью. Какую часть себя прикрепила бы она к платью черной мадонны теперь, если бы имела такую возможность?

Джейк отправился с нею в Мексику. Это была их первая совместная поездка. Он не любил церкви; он не воспринимал их как таковые, они напоминали ему о христианах. У христиан забавные глаза, говорил он. Чистосердечные. Они всегда думают о том, какое бы из тебя вышло мыло.

— Я тоже христианка, — сказала Ренни, чтобы его позлить.

— Нет, ты — нет, — сказал Джейк. — У христиан нет влагалища. Ты всего лишь шикса. Это не то.

— Хочешь, чтобы я запела «Омытые кровью ягненка»? — спросила Ренни.

— Не будь извращенкой, — ответил Джейк, — ты меня заводишь.

— Завожу? — сказала Ренни, — я думала, ты все время на взводе.

Это длилось целую неделю. Они пребывали в эйфории, держались за руки на улицах, занимались любовью днем, закрывая от солнца деревянные ставни на старых окнах, их кусали мухи, не было ничего, что бы их не развлекло, они покупали подозрительного вида кексы и странные зажаренные предметы на придорожных лотках и беспечно их поедали, почему бы и нет? В маленьком парке они обнаружили табличку, которая гласила: «Те, кого застанут в парке неправильно сидящими, будут наказаны властями».

— Но этого же не может быть, — сказала Ренни. — Мы, наверное, неправильно перевели. Что значит «неправильно сидящими»?

Они гуляли по ночам по людным улицам, любопытные и бесстрашные. Однажды во время фиесты мимо них пробежал человек, балансируя плетеной корзиной на голове и, выстреливая в воздух ракеты и шутихи.

— Это ты, — сказала Ренни. — Мистер Главный Электрик.

Она любила Джейка, она любила все. Она ощущала, что ходит по зачарованному кругу: ничего не могло ее задеть, их задеть. Тем не менее, даже тогда она чувствовала, как круг сужается. В Грисвольде верили в то, что все в конце концов уравновешивается. Если тебе в какой-то из дней повезло, то назавтра будет все наоборот. Везенье было несчастьем.

И все же Ренни не хотела чувствовать себя ни в чем виноватой, ее безоблачный настрой не могли омрачить ни калеки, ни нищие женщины в отрепьях и лохмотьях, с ввалившимися щеками, как бывает у тех, кто потерял зубы, с вялыми грудными детьми на руках, даже не смахивающие с головы мух, стоящие, казалось вечно, с протянутыми руками, как будто высеченные из камня. Она вспомнила рассказы о людях, которые калечили себя и даже своих детей, чтобы вызывать у туристов жалость, или это было в Индии?

В конце недели Джейка, как и всех приезжих, настигла «Месть Монтессумы». Ренни купила ему бутылку сладкой розовой микстуры в аптеке за углом, пройдя сквозь строй причмокивающих ртов. Выпить ее он выпил, но лежать не стал. Он не хотел, чтобы она куда-нибудь ходила без него, он не хотел ничего упустить. Он сидел на стуле, держась за живот и в промежутках бегая в ванную, а Ренни тем временем советовалась с ним по поводу своей статьи «Мексико-сити дешевле, чем вы можете помыслить».

— Предполагается, что я напишу еще эту вторую статью для «Пандоры». О мужской боли. На что это похоже? В чем разница?

— Мужской что? — переспросил Джейк, ухмыляясь. — Ты же знаешь, что мужчины не чувствуют боли, разве что, когда режутся во время бритья.

— Только что обнаружили, что чувствуют, — настаивала она. — Все проверено. Представлены протоколы. Они морщатся, иногда вздрагивают. Если действительно туго, хмурят брови. Давай, будь хорошим мальчиком, намекни мне. Где болит сильнее всего?

— В заднице, — сказал Джейк. — Во время подобных бесед. Довольно этих спонтанных изысканий.

— Это мой хлеб, — сказала она, — благодаря этому я еще не на улице. Где бы я была сейчас, если бы не это? Твоя задница бы не болела, если бы ты так не пыжился, сидишь, как аршин проглотил.

— Это не аршин, это внутренний стержень, я его заработал, притворяясь гоем. Девушки никогда не понимают разницы.

— Разве что между внутренним и внешним, — сказала она. Она уселась к нему на колени, свесив ноги по бокам и начала лизать его в ухо.

— Имей сострадание, — сказал он. — Я слабый человек.

— Проси пощады. Так как, мальчики плачут? У нас есть способы заставить тебя говорить. — Она стала лизать другое ухо. — Ты не бываешь слишком слабым, — сказала она. Она расстегнула пуговицы у него на рубашке и запустила руку внутрь. — Такие пушистые не бывают слишком слабыми.

— Долой неуемные женские антимужские желания. Вас всех надо запереть в клетки, — сказал он.

Он обнял ее, и они медленно закачались туда-сюда, а за деревянными ставнями где-то звонил колокол.

Ренни шла обратно по теневой стороне. Через несколько кварталов она осознала, что не совсем понимает, где она. Но к церкви она подымалась, так что надо идти вниз, в сторону гавани.

Она уже подходит к каким-то магазинам.

Кто-то трогает ее за плечо, она останавливается и оборачивается. Это человек, который явно когда-то был выше ростом, чем сейчас. На нем черные штаны с растегнутой ширинкой, рубашка без пуговиц и одна из этих шерстяных чайниковых шапочек; ботинок на нем нет, ноги в брючинах выглядят знакомыми. Он стоит перед ней и, улыбаясь, трогает ее за руку. Его челюсть утыкана седыми волосами и большинство зубов отсутствует.

Он сжимает свою правую руку в кулак, затем, продолжая улыбаться, показывает на ее руку. Ренни улыбается ему в ответ. Она не понимает, чего он хочет. Он повторяет свой жест, он глухонемой, а может пьяный. Вдруг внезапно Ренни чувствует, что она как бы переступила черту и оказалась на Марсе.

Он сводит вместе пальцы на правой руке, он становится нетерпелив, он протягивает руку, и она наконец понимает, что он просит милостыню. Она открывает сумочку и копается в поисках мелочи. Лучше отдать несколько центов и отделаться от него.

Но он хмурится, это не то, что ему нужно. Он повторяет всю серию жестов, теперь быстрее, и Ренни чувствует себя обескураженной, она в опасности. У нее возникает абсурдная идея, что ему нужен ее паспорт, он хочет его забрать. Без него она никогда не попадет назад. Она закрывает сумочку и трясет головой, поворачивается и идет. Идиотка, ведь ее паспорт в безопасном месте, в отеле.

Вот и началось. Она чувствует, что он позади, преследует ее. Она ускоряет шаг, шлепанье его босых ног тоже убыстряется. Теперь она почти бежит. Людей на улице становится больше, все больше и больше по мере того, как она сбегает вниз, и они обращают внимание на эту процессию, на их гонку, останавливаются посмотреть, улыбаются и даже смеются, но никто ничего не делает, чтобы ей помочь. Ренни близка к панике, это слишком напоминает ее кошмарные сны, от которых она не может избавиться, она не понимает, почему он ее преследует. Что она сделала не так?

Теперь вокруг толпы народа, это похоже на рынок, улица расширяется, в Мехико рынок был бы квадратным, а здесь он неопределенной формы, по краям забит ящиками, а в центре сгрудились люди и несколько грузовиков. Цыплята в клетках, фрукты сваленные в неправильные пирамиды или рассыпанные на подстилках, пластиковые ведра, дешевая алюминиевая посуда. Шумно, пыльно, внезапно стало градусов на десять жарче; ее переполняют запахи. Несется музыка. Из маленьких магазинов, набитых электронными безделушками, японским изобилием: плейеры, радио. Ренни шныряет между группами людей, пытаясь затеряться. Но он у нее прямо за спиной, он не такой дряхлый, каким выглядит, это он берет ее за локоть.

— Притормозите, — говорит Поль. Это Поль, в тех же шортах и голубой майке, с сеткой лимонов в руках. Человек стоит прямо за ним, улыбается своим зияющим, как на тыквенной маске, ртом. — Все о'кей.

Ренни тяжело дышит. У нее мокрое, и должно быть, красное лицо. Она, наверное, выглядит невменяемой и безусловно нелепой.

— Он всего лишь хотел пожать вам руку, вот и все.

— Откуда вы знаете? — говорит Ренни. Она скорее разозлилась, чем испугалась. — Он гнался за мной.

— Он часто гоняется за женщинами, — говорит Поль. — Особенно за белыми. Он глухонемой, и он безвреден. Он только хочет пожать вам руку, он думает, это принесет счастье.

И действительно, человек протягивает ей руку с растопыренными пальцами.

— Чего ради? — спрашивает Ренни. Она уже слегка успокоилась, но не остыла. — Вряд ли я приношу счастье.

— Не вы ему, — говорит Поль. — Он вам.

Теперь она чувствует себя грубой и жестокой: он всего лишь пытался что-то ей дать. Она неохотно опускает руку в протянутую ладонь старика. Он сжимает ей руку своими пальцами и держит ее так некоторое время. Потом он ее отпускает, снова улыбается ей своим скорченным ртом и исчезает в толпе.

Ренни чувствует себя спасенной.

— Вам надо присесть, — говорит Поль. Его рука все еще лежит у нее на локте, и он направляет ее к нескольким столикам, расположенным прямо перед рыночным входом, и сажает на ближайший к стене стул. Скромная вывеска сообщает, что это не просто столики, а кафе.

— Со мной все в порядке, — говорит Ренни.

— Нужно время, чтобы тело приспособилось к жаре. Поначалу, не стоит особенно бегать.

— Поверьте, я делала это не специально.

— Параноидальная реакция на инородное, — констатирует Поль. — Поскольку вы не знаете, что опасно, а что нет, опасным кажется все. Мне все время приходилось с этим сталкиваться.

Он имеет в виду Восток, войну. Ренни чувствует, что он говорит с ней свысока.

— Это от цинги? — спрашивает она.

— Что?

— На ваших пиратских судах, — объясняет Ренни. — Лимоны.

Поль улыбается и говорит, что пойдет внутрь, закажет чего-нибудь выпить.

Это не просто рынок. Напротив кафе сооружена маленькая платформа: ящики из-под апельсинов сложены в два ряда и сверху огорожены. Пара юнцов, максимум пятнадцати-шестнадцати лет, разворачивают на двух шестах лозунг, красными буквами на простыне: ПРИНЦ МИРА. Ренни решает, что это какой-нибудь религиозный культ: Веселые бродяжки. Возродившиеся. Так что женщина в аэропорту в майке с Принцем Мира была не маньяком, а просто фанатиком. Она знала таких: в Грисвольде были свои крайности; женщины, которые считали употребление губной помады грехом. Еще ее мать, которая считала грехом ее неупотребление.

На краю платформы сидит человек, похоже, он здесь за старшего. Худой, с боцманскими усами; он наклоняется вперед, болтая ногами. Ренни обращает внимание на его сапоги для верховой езды, почти ковбойские, с высокими голенищами. Это первый человек из тех, которых она здесь увидела, носящий сапоги. Зачем это ему надо? Она мимолетом подумала о его ногах, затиснутых в жесткую кожу.

Она видит, что он на нее смотрит. Ренни немедленно отворачивается, но он встает и подходит к ней. Вблизи он похож на латиноамериканца.

«Что теперь?» — думает Ренни. Она решает, что он пытается ее снять, а она в ловушке, зажата между столиками и стеной. Она ожидает улыбки, приглашения, но ничего такого не происходит, он только хмурится ей в лицо, как бы пытаясь прочесть ее мысли или что-то ей внушить, и она наконец говорит:

— Я тут не одна.

— Вы прилетели вчера вечером на самолете? — спрашивает он.

Ренни говорит, да.

— Вы писательница?

Ренни удивляется его осведомленности.

Ответа он не ждет.

— Вы нам тут ни к чему, — говорит он.

Ренни слышала, карибцы относятся к туристам враждебно, но такого яркого проявления никогда не видела. Она не знает, что сказать.

— Понаехали сюда, одни неприятности от вас, — цедит он.

Поль возвращается с двумя стаканами, наполненными чем-то коричневым.

— Казенный продукт, — говорит он ставя их на стол. — Что-нибудь не так?

Ренни рассказывает.

— Может, я оскорбляю чьи-нибудь религиозные чувства — спрашивает она.

— Это не религия, это политика, — отвечает Поль. — Хотя здесь это порою одно и то же.

— Принц Мира? — говорит Ренни. — Политика?

— Ну, его действительно зовут Принц, а тот, кого вы только что встретили это Мардсен. Он организует Кампанию, — Поль, похоже, не находит все это диким. — Это местная альтернатива коммунистам, вот они и всунули Мир, чтобы дела шли лучше.

Ренни пробует свой коричневый напиток.

— Что они туда намешали?

— Не спрашивайте, — отвечает Поль. — Это все, что у них есть. — Он откидывается в кресле, глядя не на нее, а прямо перед собой. — Они проводят выборы, первые, с тех пор, как убрались англичане. Сегодня будут толкать речи, все три партии, одна за другой. Принц, Доктор Минога, вон там его угол. Затем министр Юстиции. Он представляет Эллиса, который никогда не выходит из Дома. Одни говорят, потому что он всегда слишком пьян, другие, что он уже двадцать лет как помер, только никто этого не заметил.

— Доктор Минога? — спрашивает Ренни, вспоминая человека в самолете. Вряд ли найдется второй с таким именем.

— Рыбка, — ухмыляется Поль. — Они здесь используют картинки, это позволяет обойти неграмотность. Теперь повсюду подымают лозунги и знамена. ЭЛЛИС — КОРОЛЬ. ДА ЗДРАВСТВУЕТ РЫБА. Все выглядит доморощенным, как в колледже на студенческих выборах.

— А волнения будут? — спрашивает Ренни.

— Вы имеете в виду, не тронут ли вас? Да, волнения будут. Нет, вас не тронут. Вы туристка. Вы вне этого.

Показался грузовик, он медленно пробивал себе дорогу в толпе; сзади шел человек в белой рубашке и зеркальных очках, рявкая что-то в толпу через трубу громкоговорителя. Ренни не может понять ни слова из того, что он говорит. К нему с боков примыкают два других человека, несущих плакаты с большими черными коронами. ЭЛЛИС — КОРОЛЬ.

— Министр Юстиции, — поясняет Поль.

— А что будет? — спрашивает она думая о том, дадут ли ей компенсацию за экскурсионный билет, если она уедет обратно, раньше срока.

— Слегка потолкаются, попихаются, — говорит Поль. — Волноваться нечего.

Тем временем толпа начинает забрасывать грузовик всем, что попадется под руку. «Фрукты», — думает Ренни, они подбирают из развалов на тротуаре. Смятая пивная банка ударяется о стену рядом с ее головой, отскакивает.

— Они целились не в вас, — успокаивает ее Поль. — Но я вас провожу до отеля. Иногда они пускают в ход битое стекло.

Он отодвигает стол, чтобы ее выпустить, и они продираются сквозь толпу, против течения. Ренни раздумывает, не спросить ли его про теннисные корты и рестораны, и решает, что не стоит. Она уже и так проявила себя достаточно легкомысленной особой. Затем она спрашивает себя, не пригласить ли его на ланч, но решает и этого не делать. Ее могут неправильно понять.

Что касается ланча, оно и к лучшему. Ренни получает пригоревший поджаренный сэндвич с сыром и стакан грейпфрутового сока из банки, и похоже, что это все, что у них есть. После фруктового пирога она вынимает карту Квинстауна и проглядывает ее с легким отчаянием: у нее возникает неприятное ощущение, что она видела уже все, что можно посмотреть. Хотя с другой стороны мола есть риф, который ограничивает гавань. Можно сесть на лодку и добраться до него. На фотографии в брошюре изображена пара угрюмых рыб. Выглядит это не очень обнадеживающим, но на пару абзацев потянуть может.

На карте показан прямой путь к морю. Ренни находит дорогу, но это только зачаточная тропа; она проходит за отелем вдоль чего-то похожего на сточную трубу. Почва сырая и скользкая. Ренни пробирается вниз, жалея, что она не в тупоносых сандалиях. Этот пляж не был одним из тех семи чистых пляжей, со сверкающим, переливающимся, как драгоценные камни, песком, которые разрекламированы в брошюре. Этот — узкий, усыпанный гравием и усеянный комками слипшегося ила дегтярного цвета, мягкого как жвачка. Сточная труба впадает в море. Ренни перешагивает через нее и идет налево. Она проходит мимо сарая и весельной лодки с уловом, где трое мужчин отрезают рыбам головы, потрошат ее и кидают в красный пластиковый мешок. Рыбьи пузыри, похожие на использованные презервативы, захламляют пляж. Один из мужчин ухмыляется Ренни и поднимает рыбу, подцепив ее пальцем за жабры. Ренни мотает головой. Она могла бы их сфотографировать и написать что-нибудь о свежей морской пище и здоровой жизни на природе. Но тогда ей придется купить рыбу и таскать с собой эту дохлятину целый день.

— Во сколько встречаемся вечерком? — произносит один из них у нее за спиной. Ренни его игнорирует.

На некотором расстоянии видны две лодки с навесами, более-менее в том месте, где они и должны быть по карте. Она бредет по пляжу. Когда рыбья требуха остается позади, Ренни снимает сандалии и бредет по мокрому спрессованному песку, по кромке воды. Слева теперь видны горы, плавно возвышающиеся за городом, покрытые однообразной клочковатой растительностью.

Лодки не отходят, пока не наступит полный прилив. Она покупает билет у хозяина лодки «Принцесса Анна», выглядевшей не такой развалюхой, и садится на колкую траву в тени кустов. Другая лодка называется «Принцесса Маргарита». Пассажиров явный недобор: седоволосая пара с биноклями и простодушной жаждой удовольствий во взоре, пенсионеры со среднего Запада и две девочки-тинейджеры, белые и веснушчатые. На обеих майки с надписями: ПОПЫТАЙ СЧАСТЬЕ С ДЕВСТВЕННИЦЕЙ (ИСЛАНДИЯ) и СОБСТВЕННОСТЬ ТЮРЬМЫ ГРАФСТВА СЕН МАРТИН. Ждать нужно полчаса. Девочки стаскивают свои майки и шорты, и оказываются в бикини. Они садятся на грязный пляж, втирая друг другу масло в распаренные спины. «Рак кожи», — думает Ренни.

У платья Ренни воротничок под горлышко. Хотя оно и без рукавов, ей уже слишком жарко. Она глядит на обманчиво синее море. Даже несмотря на то, что она видела сточную трубу неподалеку, ей не терпится в него погрузиться. Но она не плавала со времени операции. Она до сих пор не нашла подходящего купальника: это ее оправдание. Истинный же страх, хотя и необоснованный, таится в том, что в воде шрам разойдется, разъедется, как испорченная молния, и ее вывернет наружу. Тогда она увидит то, что видел Дэниэл, когда смотрел в ее внутренности, а она без сознания лежала на столе, как снулая рыба. Отчасти поэтому она в него и влюбилась: он знает про нее что-то, чего она сама не знает, он знает как она выглядит изнутри.

Ренни вынимает из своей сумочки три почтовых открытки «Святой Антоний кисти раннего неизвестного местного художника». Одну она адресует матери в Грисвольд. Ее мать все еще живет в Грисвольде, хотя бабушка уже умерла и нет вообще ничего, что мешало бы ей уехать путешествовать или заняться чем-нибудь еще. Но она остается в Грисвольде, вычищая красный кирпичный дом, который с каждым новым приездом кажется Ренни все больше и пустыннее. «Куда мне еще ехать? — говорить мать. — Слишком поздно. И потом, у меня тут друзья».

Одна из наиболее неприятных вещей, которые она представляла себе из будущего, лежа по ночам без сна, как ее мать заболевает какой-нибудь затяжной болезнью и ей приходится возвращаться в Грисвольд и выхаживать ее годами, всю оставшуюся жизнь. Ренни признается матери в своей болезни, и у них начинается соревнование, победит слабейшая. Так это и происходит в Грисвольде, по крайней мере, у женщин. Ренни вспоминает, как в гостиной члены маминого церковного кружка, попивая чай и кушая маленькие кексы, покрытые шоколадной глазурью и какими-то разноцветными ядовитого вида крапинками, обсуждают приглушенными голосами свои недуги, такие разговоры замешаны на жалости, восхищении и зависти. Если вы заболеваете, вы становитесь привилегированной персоной: остальные женщины приносят вам пироги, приходят за вами ухаживать, сострадающие и злорадствующие. Приятнее могут быть только похороны.

В открытке Ренни написала, что у нее все хорошо и она с удовольствием отдыхает. Она не говорила своей матери об уходе Джейка, поскольку было достаточно трудно заставить ее признать сам факт его появления. Ренни утаила бы его, если б смогла, но ее мать обожала звонить ей рано утром, в то время, когда, как она полагала, все уже должны быть на ногах, а телефон стоял со стороны Джейка. Было бы лучше, если бы Джейк не имел привычки изменять голос и произносить тексты типа: «Белый Дом» или «Гараж Фидльфорта». В конце концов Ренни пришлось объяснить маме, что мужской голос, который она слышит, принадлежит одному мужчине, а не нескольким. Что было, по крайней мере, на грани допустимого. После чего тема была закрыта.

Ренни не сказала своей матери и об операции. Она давно прекратила рассказывать ей плохие известия. Еще ребенком она научилась скрывать свои порезы и царапины, поскольку мать, видимо, рассматривала подобные вещи не как случайность, а как намеренные действия, направленные на то, чтобы усложнить ей, матери, жизнь. «Зачем ты ЭТО сделала, — говорила она, — тыча в кровь полотенцем. В следующий раз будешь лучше смотреть, куда идешь». Операцию она бы тоже восприняла, как вину Ренни. Рак обсуждали бы в гостиной, только он не входил в тот же разряд, что сломанная нога, сердечный приступ или даже смерть. Он был чем-то отдельным, почти неприличным, как скандал; чем-то, что вы сами на себя накликали.

Другие люди воспринимали это аналогично, хотя по-разному. Ренни сама так думала. Сексуальная подавленность. Не могла пересилить в себе гнев. Тело, злополучный двойник, берущий реванш за все те предполагаемые преступления, которые в отношение его совершал разум. Она была ничем не подготовлена к своей ярости, ощущению, что ее предал близкий друг. Она позволяла своему телу дважды в неделю плавать, не допускала дрянной еды и сигаретного дыма, по мере необходимости удовлетворяла его сексуальные потребности. Почему же оно обратилось против нее?

Дэниэл говорил о том, как важно отношение больного к болезни. «Это загадка, — поучал он. — Не знаю почему, но это помогает, а может, только кажется».

— Что? — спросила она.

— Надежда, — ответил он. — Душа не отделена от тела. Эмоции запускают химические реакции и наоборот, вы же знаете.

— Значит это моя вина, если возникнет рецидив? У меня рак души? — говорит Ренни.

— Это не символ, это болезнь, — терпеливо объясняет Дэниэл. — Нам пока просто неизвестно лекарство. У нас есть несколько разработанных подходов, вот и все. Мы ищем неизвестную величину. Но рано или поздно мы ее найдем, и тогда люди вроде меня устареют. — Он погладил ее по руке. — У вас все будет хорошо. У вас впереди жизнь. Не то, что у некоторых. Вам очень повезло.

Но ей не было хорошо. Ее выписали из больницы, она вернулась домой, но облегчение не наступило. Она страстно жаждала опять заболеть, чтобы Дэниэл снова о ней заботился.

Она составила себя программу: цель и план действия. Она упражняла мышцы левой руки, поднимая ее и нажимая ладонью на стену. Она сжимала резиновый мячик левой рукой по двадцать раз в день. Она ходила с Джейком в кино, чтобы развеяться, на комедии, ничего трагичного. Она снова стала печатать, время от времени, по страничке в день, заканчивая свою статью о бижутерии из цепочек, продолжив ее с того места, где бросила. Она заново научилась расчесывать волосы и застегивать пуговицы. Когда она все это делала, мысленно перед ней вставал Дэниэл, наблюдающий за ней с одобрением.

«Отлично, — скажет он. — Вы можете застегивать пуговицы? Вы можете расчесываться? Все в порядке, ходите на веселые фильмы. Вы действительно поправляетесь».

Ренни пришла на обследование и снять швы. Она надела красную блузку, чтобы продемонстрировать Дэниэлу, какое у нее бодрое настроение, и села, выпрямившись и улыбаясь. Дэниэл сказал ей, что она действительно идет на поправку, и она расплакалась.

Он ее обнял, чего она и добивалась. Она не могла поверить, что может быть такой утомительной, такой глупой, такой предсказуемой. Она хлюпала носом. Вытерла глаза о карман Дэниэла, в котором, как она заметила, лежало несколько дешевых шариковых ручек, и оттолкнула его.

— Простите, — сказала она. — Я не хотела этого.

— Не переживайте, — сказал он. — Вы же человек.

— Я себя больше не чувствую человеком, — сказала она. — Я как в засаде. Мне снятся кошмары, мне снится, что я набита белыми личинками, которые пожирают меня изнутри.

Он вздохнул.

— Это нормально, — сказал он. — Вы с этим справитесь.

— Перестаньте мне говорить, что все охренительно НОРМАЛЬНО, — сказала она.

Дэниэл проверил, когда у него назначены встречи, взглянул на часы и повел ее вниз перехватить кофе в торговой галерее, где преподнес ей вдохновенную лекцию. Это вторая половина ее жизни. Она будет отличаться от первой, Ренни уже не сможет воспринимать все с легкостью. Но возможно, это и к лучшему, потому что она будет рассматривать жизнь — как награду — и больше ее ценить. Это почти то же самое, что получить вторую жизнь. Она должна перестать думать, что жизнь кончилась, поскольку это далеко не так.

— Будучи студентом, я мечтал, что смогу спасать людей, — сказал он. — Теперь я больше так не думаю. Я даже не думаю, что смогу их вылечить: в нашей области нельзя позволять себе так думать. Но в некоторых случаях мы можем выиграть время. Ремиссия может длиться годами, а иногда всю жизнь. Он слегка наклонился вперед.

— Думайте, что вы родились заново, ваша жизнь — чистая страница. Вы можете на ней написать все, что вам вздумается.

Ренни сидела за столом напротив него (стол был белый, пластмассовый, с золотыми нитями), думала о том, какой поверхностный вздор он несет и восхищалась его глазами, которые были неуловимого оттенка, нечто среднее между голубым и зеленым. «Где он этого набирается? — подумала она. — В «Ридерз Дайджест»?

— Вы всем это говорите? Или подбираете фразы, исходя из занятия собеседника? Вы мне это говорите только потому, что я журналистка? Если бы я была зубным врачом, вы бы сказали, что жизнь как пустой зуб, и ее можно заполнить чем хочешь?

Ренни знала, что не подобает говорить такие вещи мужчине, в которого ты влюблена, или вообще мужчине, или кому бы то ни было на эту тему; высмеивать это оскорбительно, особенно, когда собеседник говорит серьезно. Но она не могла устоять. У него были все основания разозлиться, но вместо этого он был поражен. Он на мгновение взглянул на нее почти лукаво, а затем рассмеялся. Он покраснел, и Ренни это заворожило; мужчины, которых она знала, не краснели.

— Я полагаю, вы находите это слишком сентиментальным, — сказал он.

«Сентиментальным. О, Боже, — подумала Ренни, — я попала в петлю времени, сейчас снова сорок пятый год. Он с другой планеты.»

— Простите, — сказала она. — Я порой бываю груба. Просто, я не знаю что мне с этим делать? Со всем этим отпущенным мне временем? Сидеть и ждать, когда меня настигнет смерть? Вы же знаете, что рано или поздно это случится.

Он грустно взглянул на нее, снова расстроившись, она вела себя как капризный ребенок.

— Делайте, что хотите. Что вы действительно хотите.

— А что бы вы сделали? — спросила она. Она поборола желание взять у него интервью: «Когда заболевают врачи».

Он посмотрел на свои руки.

— То же, что и делаю, — сказал он. — Это практически все, о чем я что-либо знаю. У вас куда более захватывающая жизнь.

Это было первым скрытым признанием в том, что Дэниэл находит ее интересной.

Ренни посмотрела на оставшиеся открытки. Одну она адресует Джейку, это будет с ее стороны любезно дать ему знать, где она находится, только она ничего на ней не напишет, потому что не может придумать ничего такого, о чем бы хотела ему рассказать. Третью Ренни оставляет пустой. Пустой не значит незаполненной. Она купила третью открытку для Дэниэла, но решает ее не посылать. Она пошлет ее потом, когда сможет написать «мне хорошо». Это то, что он бы хотел услышать: что ей хорошо, что все хорошо, что он не принес ей вреда.

Ренни чувствует, как на нее падает тень.

— Эй, привет, — произносит кто-то носовым голосом, слабо знакомым.

Это женщина, которая прошла мимо нее вчера вечером в отеле. Сейчас она без разрешения садится рядом с Ренни и вынимает из сумки пачку сигарет. Ренни откладывает открытки.

— Вы курите? — спрашивает она. Ее пальцы, держащие сигарету, обгрызаны до мяса, с обломанными ногтями, грязноватые, с обкусанной вокруг ногтей кожицей, они выглядят так, как будто над ними потрудились мыши, и это одновременно удивляет Ренни и слегка отталкивает. Она бы не хотела прикоснуться к этой обгрызанной руке, или испытать ее прикосновение. Ей неприятно зрелище опустошения, разрушения, такой обнаженной грани внутреннего и внешнего.

— Нет, спасибо, — говорит Ренни.

— Меня зовут Лора, — представляется женщина. — Именно через «о». Лора Лукас. «Л» это наше фамильное, мою мать звали Леона. — Теперь, когда она говорит, ее облик начинает рассеиваться: «Эй, привет», видимо, единственное, что она научилась имитировать, все остальное в ней от природы. Она не так молода, как выглядела в тусклом свете отеля. Сегодня ее волосы распущены, они той длины, какая бывает у малышей, сухие как сено. На ней балахон выше колен с оранжевой вышивкой на обширной груди.

Ее глаза бегают туда-сюда, ничего не упуская.

— Вы только появились, да? — произносит она, и Ренни думает: канадка.

— Да, — говорит Ренни.

— Тут надо держать ухо востро. Люди видят, что вы сами не знаете, чего делаете, и дерут с вас три шкуры. Сколько из вас вытянули вчера от аэропорта?

Ренни говорит ей, и Лора смеется.

— Вот видите?

Ренни немедленно возмущается. Ее возмущает вторжение в ее дела. Ей жаль, что у нее нет книги, она могла бы притвориться, что читает.

— Присматривайте за своими вещами, фотоаппарат и все такое, — говорит Лора. — Тут бывают кражи. Моя знакомая проснулась посреди ночи и обнаружила черного парня в плавках, который приставил ей нож к горлу. Никакого секса, он всего лишь хотел ее деньги. Сказал, что убьет ее, если она кому-нибудь скажет. Она побоялась идти в полицию.

— Почему? — спрашивает Ренни, и Лора ей ухмыляется.

— Он сам мог оказаться из полиции.

Повинуясь какому-то сигналу, который Ренни не уловила, Лора встает и стряхивает песок со своего оранжевого одеяния.

— Время отплытия, — говорит она. — Если вы конечно сюда пришли за этим.

Похоже, что к лодке им придется идти вброд. Первой отправляется пожилая пара, гармонирующая со своими биноклями. Оба одеты в широкие шорты цвета хаки, которые они подвертывают еще выше, обнажая жилистые, белые и удивительно мускулистые ноги. Но даже так низ шортов намокает, пока они достигают борта лодки. Две веснушчатые розовые девушки сопровождают свой путь обильным взвизгиванием. Лора развязывает оранжевый балахон, под ним оказывается черное бикини, из которого вываливаются ее сомнительные прелести, и заматывает балахон вокруг шеи. Она держит свою пурпурную матерчатую сумку на высоте плеча и плюхается в воду. Волны плещутся вокруг ее бедер, которые карикатурно выпирают из бикини, как бедра на шуточных подставках для коктейлей.

Ренни взвешивает свои возможности. Она может либо задрать платье и на глазах у всех заправить его в трусы, либо намочить его и весь оставшийся день пахнуть водорослями. Она выбирает компромиссное решение, приподняв юбку наполовину и повязав ее кушаком. Тем не менее юбка намокает. Человек, который оказывается хозяином лодки, широко улыбается, когда в нее бьет волна. Он протягивает Ренни руку, длинную и жилистую, с ладонью, похожей на скобу, чтобы помочь забраться наверх. В последний момент, когда уже работает мотор, из воды с визгом и смехом появляются пятеро или шестеро детишек, и залезают на лодку, вскарабкавшись на навес, который, как теперь видно, скорее деревянный, чем матерчатый.

— Будьте осторожней, а то свалитесь, — кричит им владелец.

Ренни сидит на деревянной скамейке, с нее капает, а лодку качает вверх вниз, и выхлопные газы относит ей прямо в лица Лора ушла наверх к ребятам, возможно, чтобы поработать над своим загаром. Две девушки кокетничают с рулевым. Пожилая чета смотрит в бинокль на морских птиц, мурлыча друг другу что-то на языке, похожим на шифр.

— Олушка, — говорит пожилая женщина.

— Фрегат, — отвечает ей мужчина.

Прямо перед Ренни находится выступ, обрамляющий длинный, почти во всю длину лодки кусок стекла, вправленный в днище. Ренни наклоняется вперед и опирается на него руками. Через стекло не видно ничего, кроме сероватой мути. Ренни напоминает себе, что делает это ради того, чтобы иметь возможность написать, как это здорово. «Поначалу можно подумать, что тот же эффект можно получить за значительно меньшие деньги…»

Ренни ждет, и лодка останавливается. Они уже вполне далеко от берега. В двадцати ярдах от них прибой разбивается о невидимую стенку, каждая новая волна приподнимает лодку. В промежутке между волнами, они проваливаются вниз почти в футе от рифа. «Это иллюзия», — думает Ренни. Она предпочитает верить в то, что люди, которые затевают подобные мероприятия, знают на что идут, и конечно не сделают ничего опасного. Ей не хочется представлять, как сквозь стекло неожиданно прорывается коралловый рог.

Ренни смотрит, что и является ее работой. Вода замутнена мелкой песчаной взвесью. По краям стеклянного иллюминатора мелькают и исчезают темные силуэты. Прямо перед ней, впаянная в красные кораллы лежит бутылка из-под лимонада, очертания ее почти неразличимы. Рядом с бутылкой плавает рыба тигровой окраски.

— Сегодня это не так впечатляет, слишком ветренно и, кроме того, здесь так себе, — говорит ей Лора. Она спустилась с крыши и стоит на коленях рядом с Ренни. — Этот риф все больше загрязняется соляркой и хламом из гавани. Вам надо раздобыть маску и трубку. На Святой Агате есть что посмотреть. Я там живу. Там вам гораздо больше понравится.

Ренни не отвечает: ей кажется от нее ничего и не ждут. Кроме того, она не хочет начинать разговор. Разговоры ведут к знакомствам, а знакомства здесь слишком легко завести. Люди ошибаются, принимая их за дружбу. Она улыбается и отворачивается к стеклянному выступу.

— Вы пишите для журналов, да? — говорит женщина.

— Откуда вы знаете? — удивляется Ренни с легким раздражением. Это уже третий раз на сегодняшний день.

— Здесь все всё знают, — говорит женщина. — Слово, можно сказать, вылетит, не поймаешь. Каждый знает, что происходит. — Она медлит. Смотрит на Ренни, обшаривая ее взглядом, как бы пытаясь заглянуть за голубые стекла ее солнечных очков. — Я могла бы рассказать вам кое-что, о чем можно написать, — мрачно произносит она. — Историю моей жизни, по ней можно спокойно написать книгу. Только, никто этому не поверит, понимаете?

Ренни тут же становится скучно. Она даже уже не может вспомнить, сколько людей ей это говорило на вечеринках, в самолете, стоило им только выяснить, чем она занимается. Почему они думают, что их личная жизнь всем интересна? Почему они думают, что если про них напишут в журнале, они станут более значимы, чем сейчас? Почему они хотят чтобы их рассматривали?

Ренни выключает звук и концентрируется только на изображении. Над Лорой определенно можно поработать. Она, к примеру, сильно выиграет от хорошей стрижки и укладки, и ей нужно хотя бы немножко отрастить брови. То, что она выщипывает их в такую ниточку, расширяет лицо. Ренни представляет ее лицо в очерке о макияже, до и после, с серией промежуточных фотографий, иллюстрирующих процесс. Лору выщипывают, покрывают кремом, красят и одевают в свитер от Нормы Клейн. После этого ее можно отвести на ланч к Уинстону. Единственное, чему ее придется научить, это не открывать рта.

Они сидят под металлическим зонтиком за одним из белых круглых столиков в патио у Дрифтвуда. Лора спиной к солнцу, Ренни в тени. Остальные столики слабо заполнены белыми людьми, ярко-розового оттенка разной интенсивности, одна пара похожа на индусов. Официанты черные и коричневые, архитектура выдержана в стиле придорожного модерна, балконы снабжены пластиковыми панелями зеленого и голубого цвета. На краю патио возвышается дерево, сплошь в красных цветах с огромными лепестками, похожими на гигантский сладкий горошек. Вокруг них порхает с десяток колибри. Снизу, по другую сторону изгибающейся каменной стены, волны разбиваются о скалы. С Атлантики дует свежий ветер. Справа широкий пляж, без всяких рыбьих голов. Он совершенно пустынен.

Лора заказывает еще один коктейль. Ренни не выпила и половины, но тоже заказывает.

— Кто платит? — спрашивает Лора чересчур невинным тоном.

— Я, — говорит Ренни, которая предчувствовала, что платить придется ей.

— Вы можете записать это в счет редакции, предлагает Лора. — Разве в журналах не за все платят?

— Не всегда, — говорит Ренни. — Но я могу списать это в графу расходов. Мы можем сделать вид, что я беру у вас интервью.

— Списать, — произносит Лора. — Боже.

Ренни не может понять, вызвало это у нее восторг или отвращение.

— Такие, как вы, как раз на том и держатся, — говорит Лора.

Ренни не любит становиться объектом подобного рода умозаключений, она не любит, когда ее причисляют к мифической группе с ярлыком «такие, как вы». Она не выносит чувства собственной правоты в людях типа Лоры, которые считают, что поскольку у них было тяжелое детство или не так много денег, как у остальных, то они в некотором роде выше остальных. Ей хочется применить один из своих безотказных приемов. Она облокотится на стол, снимет очки, уставится в Лорины голубые фарфоровые глаза, которые умудряются одновременно выражать обиду и тайную радость, и скажет: «Почему вы так агрессивны?» Но у нее ощущение, что с Лорой этот номер не пройдет.

Она прикидывает, а что если расстегнуть платье и продемонстрировать шрам. Если уж предлагается игра в «бедняжку-меня», то это, безусловно, козырная карта, но Ренни не хочет превращаться в человека, использующего свои физические недостатки для получения социальной выгоды.

Она понимает, что не следовало завязывать знакомство на этой лодке, не надо было ей проявлять интерес к осмотру других отелей и лучше бы настоять на такси вместо того, чтобы слушать Лору, которая утверждала, что знает людей, и зачем позволять себя грабить, когда можно проехать бесплатно? «Ездить бесплатно, это мой пунктик» — сказала она. Мать Ренни любила говорить, что такой вещи, как бесплатный проезд, не существует.

Бесплатный проезд обернулся побитым пикапом с двумя желтыми глазами, нарисованными на капоте. Он вез туалетную бумагу, и им пришлось сидеть сзади на ящиках, взгромоздясь на них как королевы мусора. Группки людей махали им вслед и весело кричали, когда они проезжали мимо. За городом дорога стала неотвратимо ухудшаться, пока наконец не выродилась в колею из потрескавшегося и разбитого бетона. Водитель гнал как можно быстрее, и каждый раз, когда они попадали в выбоину, Ренни чувствовала как верхушка позвоночника продырявливает ей череп.

Ренни вовсе не улыбалась перспектива отправляться в обратной путь, но и здесь оставаться она тоже не хотела. Если она не будет соблюдать осторожность, Лора может заманить ее обедать. Ренни решила для себя, что Лора одна из тех женщин, которые болтаются по барам в разных странах, и не потому что они сделали такой выбор, а потому что просто оседают, где придется, вернуться домой сил им уже не хватает. Ренни не представляет, почему Лора так настаивала на том, чтобы поехать с ней. У них нет ничего общего. Лора говорит, что ей нечего делать, и она может показать Ренни окрестности, но Ренни этому не верит. Она решает допить свой коктейль и тронуться в дорогу. Если повезет, будет дождь, как обещают собирающиеся тучи.

Лора открывает свою пурпурную сумку и роется в ней, и внезапно все становится на свои места. Она вынимает ни что иное, как полиэтиленовый мешочек с травкой, около унции, как прикидывает на глаз Ренни. Она хочет, чтобы Ренни купила его. Цена по меркам Торонто, подозрительно низкая.

— Лучшая, — говорит она. — Колумбийская, только что оттуда.

Ренни, конечно, отказывается. Она слышала о законах, она знает, как можно загреметь и у нее нет никакого желания плесневеть в местной тюрьме, в то время как местные бюрократы будут безуспешно пытаться шантажировать ее мать. Ее мать твердо верит в то, что за свои поступки надо отвечать. А кто еще ее вытащит? Кто хотя бы попытается?

Лора пожимает плечами.

— Ну и ладно, — говорит он. — Я просто так спросила.

Ренни оглядывается в поисках официанта и… холодеет.

— О, Боже, — произносит она.

По бару от столика к столику ходят два полицейских, похоже они о чем-то расспрашивают посетителей. Но Лора даже не убирает мешочек, просто накрывает его своей матерчатой сумкой.

— Не гляди так затравленно, — говорит она Ренни, — ничего страшного. Я точно знаю.

В конце концов оказывается, что они просто продают билеты на вечер танцев в пользу полиции. Ренни кажется, что она узнает тех, из аэропорта, но она не уверена. Один продает, другой стоит сзади, помахивая стеком и озираясь. Ренни извлекает свой билет из сумочки.

— У меня уже есть, — говорит она, видимо, демонстрируя избыточную радость по этому поводу, потому что один из продавцов ухмыляется и говорит:

— А нужно то два, подруга. Один билет для партнера. Есть вещи, которые нельзя делать в одиночку.

Второй высоко и пронзительно смеется.

— Неплохая мысль, — подхватывает Лора, улыбаясь слегка напряженно, своей гостиничной улыбкой, и Ренни приходится снова платить.

— Увидимся на вечере, — говорит первый полицейский, и они отбывают.

— Что я ненавижу, так это копов, — фыркает Лора, как только полицейские отходят за предел слышимости. — По мне, так у них у всех рыльце в пушку. Ничего не имею против, но они пользуются преимуществом. А это — нечестно. Вас когда-нибудь останавливал коп? За превышение скорости или еще за что-нибудь? Я имею в виду, дома, здесь их не очень-то волнует превышение скорости.

— Нет, — отвечает Ренни.

— Они смотрят в твое водительское удостоверение. Затем называют тебя по имени. Без всяких там мисс или миссис, а просто по имени, а у тебя никакой возможности узнать их имя. С вами никогда такого не случалось?

На самом деле нет. Ренни трудно сконцентрироваться, в коктейле слишком много рома. А Лора тем временем знаком заказывает еще один. Ее не волнует избыток рома.

— С этого все и начинается, — продолжает Лора. — Они могут звать тебя по имени, а ты их нет. Они уже считают, что ты у них на крючке, и они могут тебе хамить. Иногда они предлагают тебе выбор: раскошелиться или отсосать.

— Простите? — говорит Ренни.

— Ну, понимаешь, уплатить штраф или лечь под них. Они всегда знают, где найти местечко.

Лора лукаво смотрит на нее, и Ренни понимает, что должна быть шокирована.

— Ну, конечно, — говорит она, как будто сама прошла через это не один раз.

Лора пришлась бы ко двору Женскому Движению еще в те времена, в начале семидесятых, когда писали об освобождающем воздействии мастурбации. Они бы ей дали десять баллов из десяти за открытость, слово, которое всегда наводило Ренни на мысли об открытой консервной банке с червями. Тем не менее, Ренни тогда написала несколько сюжетов на эту тему, пока не исчерпала себя в общественной сфере. Затем она сделала материал под названием «Выжженные»: интервью с восемью женщинами, которые объясняли, почему они вместо феминизма занялись плетением ковриков и росписью бутылок миниатюрными пейзажами. «Это борьба с ближним прицелом, — говорили они. Скулеж на цепи. С женщинами так трудно работать. Никогда не знаешь, чего ждать. Все делается за спиной. С мужчинами, по крайней мере, игра идет в открытую», — и Ренни деловито все записывала.

— Здорово, — сказал редактор. — Самое время для того, чтобы кто-нибудь набрался храбрости об этом сказать.

Лора улыбается, но она не одурачена. Она понимает, что Ренни ничего не знает. Но Лора щедра. Она хочет поделиться. Десять из десяти за щедрость.

— Послушай, — говорит она. — Так хоть выбор есть. Ты всегда можешь сказать, что стоишь подороже квитанции на штраф. Правда, я не уверена, что лучше: когда вообще нет выбора или когда можно выбирать между гадостью и гадостью. По крайней мере, когда нет выбора, не приходится думать, понимаешь? В худшие времена у меня выбор был что надо. Дерьмо или дерьмо.

Ренни не хочет слушать о худших временах Лориной жизни, поэтому она молчит.

— Все равно, зачем на этом зацикливаться? — говорит Лора. — Так моя мать любила говорить. В мире достаточно плохого, в этом нет недостатка, так зачем на нем заострять внимание, когда можно поговорить о чем-нибудь приятном.

Ренни спрашивает себя, что хотела сказать Лора, поскольку непохоже, чтобы — была сильна в философии. Она катала ягодку по дну стакана двумя пластиковыми соломинками.

— Ты любишь вишни из мараски? — спрашивает она. — Я их не перевариваю.

Ренни колеблется. Она-то как раз их любит, но не уверена, что захочет съесть ту, которую Лора вылавливает со дна стакана своими обгрызанными пальцами. Но, видимо, судьба благосклонна к ней: во дворик входит Поль, останавливается и начинает кого-то выглядывать.

Ренни знает, что ее. Она машет ему, и он устремляется к их столику.

— Что вы собирались тут делать? — спрашивает он с улыбкой.

— Исследовать, — Ренни улыбается ему в ответ.

— Ты опоздал, — говорит ему Лора. — Я уже давно тут торчу.

— Я возьму себе выпить. — Поль идет к стойке.

— Один момент, посмотрите за моей сумкой?

Лора встает, отбрасывает волосы, выпрямляется так, что грудь выпирает еще больше и догоняет Поля. Они стоят, беседуя, несколько дольше, чем хотелось бы Ренни.

Приносят третий коктейль для Лоры, и Ренни отпивает немного, чтобы чем-то занять себя.

Лора возвращается. Ее коктейль на месте, но она к нему не притрагивается. Что-то произошло, ее лицо уже не назовешь кукольным. Ренни обращает внимание на кожу у нее под глазами, слишком много солнца, через пару лет она сморщится как яблоко. Она смотрит на Ренни страдальческими глазами спаниеля.

— Что случилось? — спрашивает Ренни, в ту же секунду осознает, что совершила ошибку. Спросить, значит ввязаться.

— Послушай, — говорит Лора. — Ты не можешь сделать мне большое одолжение?

— Какое? — настороженно спрашивает Ренни.

— Заболела Эльва, бабушка Принца. Там на Святой Агате.

— Принца? — не понимает Ренни.

— Парня, с которым я живу, — объясняет Лора.

— Того, который участвует в выборах? — Ренни как-то не может все это связать воедино.

— Поэтому он не может поехать на Святую Агату, — говорит Лора. — А сегодня он толкает речь, поэтому должна поехать я, поскольку его бабушка живет с нами. Ей восемьдесят два, что-то с сердцем, а врачей там нет, вообще никого нет, понимаешь? Так что мне надо туда попасть прямо сейчас. — Неужели она действительно почти плачет?

— Что я могу сделать? — В Грисвольде дело бы свелось к кексам и тыквенному пирогу. Это знакомо. Теперь Ренни настроена более дружелюбно, когда узнала, что Лора с кем-то живет. И этот кто-то не Поль.

— Завтра в аэропорт прибывает посылка, — говорит Лора. — Ты не могла бы ее для меня забрать?

У Ренни немедленно возникают подозрения.

— А что в ней? — спрашивает она.

Лора смотрит на нее и выдавливает из себя улыбку.

— Не то, что ты думаешь, — говорит она. — За этим уж точно не надо посылать в Нью-Йорк. Это ее сердечное лекарство. У нее там дочка, которая и снабжает ее лекарством. Здесь его не достать. Ей плохо стало, потому что лекарство кончилось.

Ренни совсем не хочется быть виноватой в смерти восьмидесятидвухлетней бабушки. Как она может отказаться? Ты слишком недоверчива, любил говорить Джейк. Хоть раз в жизни реши в пользу сомнения.

Подходить Поль, неторопливо, он, видимо, никогда не торопится. Он ставит свой недопитый стакан на стол и садится. Он улыбается, но Лора даже не смотрит в его сторону.

— Вот что нужно сделать, — говорит Лора. — Нужно подойти завтра утром около восьми в аэропорт, к окошку, где выдают посылки. Тебе понадобится вот это, — Лора копается в своей пурпурной сумке. Наконец извлекает мятый замасленный клочок бумаги. — Вот. Скажи, что ждешь посылку. Спроси человека по имени Гарольд, он должен там быть, если его не будет, придется обождать.

Ренни берет бумажку: обычное почтовое извещение. Платить ничего не надо, никаких сложностей.

— Почему я не могу просто отдать его в окошко? — спрашивает она. — По извещению посылку может выдать кто угодно.

Лора смотрит на нее терпеливо, но с раздражением.

— Ты не представляешь, как здесь все делается, — говорит она. — Гарольду я дала взятку. А кто-нибудь другой просто вскроет посылку и заберет себе половину. Или все заберет, а тебе скажет, что посылка не дошла, понимаешь? Продаст лекарство на черном рынке и все дела.

— Правда? — удивляется Ренни.

— В каждом месте свой порядок. Но есть и нечто общее. Надо только понять, как это работает. — Теперь Лора немного расслабилась. Она допивает остаток своего коктейля и встает, отодвигая железный стул. — Мне надо в сортир, — говорит она и исчезает в главном здании.

Ренни и Поль остаются вдвоем.

— Взять вам еще? — спрашивает Поль.

— Нет, спасибо. — Ренни на грани того, чтобы напиться. — Как мне отсюда вырваться? — Она понимает, что вопрос звучит как просьба. — Я вызову такси, — говорит она.

— Такси сюда не очень-то ездят. Дороги слишком плохие, водители не хотят ломать амортизаторы. В любом случае, вам пришлось бы долго ждать. Я вас подброшу.

— Только если вы сами возвращаетесь, — говорит Ренни.

Он встает, он готов ехать прямо сейчас.

— А как же Лора? — спрашивает Ренни. Она не хочет ехать обратно с Лорой, но было бы невежливо вот так ее бросить.

— Она прекрасно доберется сама, — говорить Поль. — У нее здесь куча знакомых.

По пути к выходу Ренни видит Лору, которая вовсе не в туалете, а около двери на кухню беседует с одной из официанток. Ренни подходит попрощаться.

— Приятного пути, — говорит Лора, со своей дежурной улыбкой. Она что-то сует Ренни в руку, похоже на комок салфеток.

— Это плата, — говорит она. — Ты делаешь мне одолжение.

— Лора ваш друг? — спрашивает Ренни, когда они идут по лужайке к машине.

— В каком смысле?

Ренни осекается. Она вовсе не хочет проявлять ревность или даже заинтересованность, хотя неожиданно осознает, что испытывает и то и другое.

— Ну, вы ее хорошо знаете?

— Достаточно хорошо, — отвечает Поль. — Она уже давно тут болтается.

— Она кажется живет с кем-то там, на Святой Агате?

— С Принцем? Не совсем. То живет, то не живет, знаете, как это бывает? Он занимается политикой, она нет.

— Зато она, кажется, занимается всем остальным.

Поль ничего не произносит, он стоит абсолютно безучастно. Ответа на свой истинный вопрос Ренни не получила и видит, что не получит.

Они выходят на дорогу и находят джип, маленький и потрепанный, с открытыми сиденьями и матерчатым верхом.

— Это ваш? — спрашивает Ренни.

— Моего друга, — Поль предоставляет ей самой открыть дверцу, и это занимает у нее некоторое время. Она определенно слишком много выпила. Поль вынимает зеркальные очки и надевает их. Потом поворачивает ключ. Джип скатывается назад в кювет, похоже, это единственная возможность развернуться, затем трогается вперед, колеса буксуют в грязи. Ренни хватается правой рукой за верх металлической рамы, левой за сиденье, тоже металлическое. Пристяжные ремни отсутствуют.

Они едут через окружающий Дрифтвуд лес, мимо гигантских тепличных деревьев, окутанных лианами, огромных доисторических папоротников, тучных растений с гутаперчивыми листьями в форме ушной раковины и плодами, похожими на наросты или на миндалины. Некоторые деревья выворочены из земли, их толстые спутанные корни повисли в воздухе.

— Аллан, — Поль перекрикивает рев мотора.

— Что?

— Ураган.

Теперь они на кокосовой плантации. Она кажется заброшенной, некоторые деревья мертвые, кокосовые орехи валяются повсюду, даже на дороге. Дорога здесь еще хуже, колеса, кажется, не пропускают ни одной рытвины.

У Ренни похолодели руки, она потеет, она больше не чувствует себя пьяной, но ей кажется, что ее вот-вот стошнит.

— Не могли бы вы остановиться? — кричит она.

— Что?

— Остановиться! Пожалуйста, остановитесь!

Он смотрит на нее, затем направляет машину к обочине. Ренни роняет голову на колени, все будет хорошо, если ей удастся посидеть так хотя бы минуту. Конечно, обременять человека нехорошо, но это лучше, чем если бы ее на него вырвало. «Блев на солнце», — думает она лаконично. Типпи сказала бы, что материалом может послужить что угодно, надо только знать как это преподнести.

Поль трогает ее за спину.

— Получше? — спрашивает он. — Я, видимо, слишком быстро ехал.

Ренни слушает, положив голову; она слышит птичьи голоса, тонкие, пронзительные, хриплое карканье, жужжание насекомых, свое торопливое сердцебиение. Через какое-то время, она не знает как долго это продолжалось, она поднимает голову. Поль смотрит на нее, его лицо прямо перед ней, она видит два маленьких, бледных и хрупких личика, которые уставились на нее из отражений в стеклах его очков. Когда не видно глаз, лицо бесстрастно, незнакомец без лица. Она осознает, что его рука лежит на спинке сиденья.

— Не могли бы вы снять очки, прошу вас, — говорит она.

— Зачем? — спрашивает он, но очки снимает.

Ренни отворачивается. Уже поздно. Солнце сползает вниз через длинные просветы в пальмовых листьях, кокосовые орехи гниют в своей скорлупе. Вокруг следы, множество норок.

— Кто живет в норках? — спрашивает Ренни.

— Земляные крабы, — отвечает Поль. — Они выползают только ночью. Их подманивают на свет и убивают большими палками.

— Они съедобные? — Ренни еще не совсем пришла в себя. Очертания предметов слишком отчетливые, звуки слишком резкие.

— Конечно, если есть хочется, — говорит Поль. — Поэтому на них и охотятся.

Он поворачивает ее лицом к себе, улыбается, целует ее, и в этом поцелуе больше узнавания, чем страсти. Через минуту Ренни кладет руку ему на шею, у него мягкие волосы, она ощущает под ними мышцы, узлы, сухожилия. Его рука движется к ее груди. Она перехватывает ее, сплетая свои пальцы с его. Он смотрит на нее и слегка кивает.

— Хорошо, — говорит он. — Поехали домой.

Остаток дороги он едет медленно. Когда они подъезжают к городу, уже темно.

Ренни хочет, чтобы все было просто, почему бы и нет. Когда-нибудь это случится. В этом не будет ничего особенного. Он ей нравится, достаточно, но не чересчур, она о нем ничего не знает, она не хочет ничего знать, он ничего не знает о ней, просто идеально. Она проходит по деревянному коридору под холодными взглядами англичанки, он идет прямо за ней, наконец это вновь случилось: она хочет его так сильно, что у нее трясутся руки.

Но на пороге комнаты она оборачивается, не открывая двери, она не может этого сделать. Она не может так рисковать.

— Я понял так, что могу зайти? — спрашивает он.

— Нет, — говорит она, и ей нечего к этому добавить.

Он пожимает плечами.

— Как хочешь.

Она не представляет, о чем он думает. Он клюет ее в щеку и уходит вниз по зеленому коридору.

Ренни проходит в комнату, закрывает дверь и садится на край кровати. Через некоторое время открывает сумочку. Из заднего кармашка на молнии достает бумажный кулек, который ей сунула Лора, и разворачивает его. Именно то, что она и ожидала увидеть: пять косяков, туго и профессионально набитых. Она благодарна.

Ренни берет один и запаливает его деревянной шведской спичкой. Выкуривает немного, как раз столько, чтобы расслабиться, откладывает его и прячет оставшуюся половину и остальные четыре косяка в средний ящик бюро. Она снова ложится на кровать, слушая как по все еще живому телу бежит кровь. Она думает о клетках, шелестящих в темноте, периодически заменяющих друг друга, и о тех злокачественных, которые еще там остались, а может, и нет, размножающихся с бешеной энергией, как дрожжи. Они будут светиться ярко-оранжевым светом при одном освещении, и ярко-голубым при другом, как солнечный конратип при закрытых глазах. Красивые цвета.

Теперь, говорят, разрешают травку в больницах, в самых безнадежных случаях, это единственное, что избавляет от тошноты. Она представляет себе баптистов и просветерианцев, которые уже не сидят на своих пуританских скамьях, а лежат рядами в белых чистых раскладных кроватях, накаченные под завязку. Конечно, это называется по другому, достойно по-латински. Ренни гадает, столько боли она сможет вынести прежде, чем сдастся, прежде чем отдаст себя в руки всех этих зондировщиков, разметчиков, резчиков. Их врачуют, как говорят о пьяницах, которых откачивают, о котах, которых кастрируют.

— Ты чувствуешь это ко мне, потому что я твой врач, — сказал Дэниэл. Я твоя мечта. Это нормально.

— Не хотелось бы казаться грубой, но если бы мне захотелось помечтать, разве я выбрала бы вас?

Хорошо бы кто-нибудь лежал с ней в постели. Все равно, кто, лишь бы он лежал спокойно. Иногда ей хочется просто быть спокойной.

— Ты держишь меня за игрушку, — сказал Джейк. — Почему бы тебя не начать снова сосать палец?

— Тебе бы не понравилась такая замена, — сказала она. — Что плохого в спокойных дружеских отношениях?

— Ничего, — сказал он, — но не каждую ночь.

— Иногда я думаю, что не особенно тебе нравлюсь, — сказала она.

— Нравишься? Это то, чего ты хочешь: нравиться? Неужели не лучше, когда тебя страстно и зверски желают?

— Да, — сказала она, — но не каждую ночь.

— Так было до. После, — сказал он, — ты себя отрезаешь.

— Плохой каламбур, — сказала она.

— Никогда не давай сосунку перевести дыхание, — сказал он. — Что я могу поделать, если ты не даешь мне до себя дотронуться? Ты даже не хочешь об этом говорить.

— В каком аспекте ты хочешь это обсудить? Случаи рецедивов? Мои шансы на выживание? Тебе нужна статистика?

— Прекрати отпускать плоские остроты.

— Может я шучу плоско, но у меня это сидит в печенках. Поэтому я не хочу ничего обсуждать. Я знаю, что шутки у меня плоские, поэтому лучше помолчу, если ты не возражаешь.

— Как ты себя чувствуешь, — спросил он. — Попробуй поговорить об этом.

— Как я себя чувствую? Великолепно. — Просто великолепно. Я чувствую себя как красотка с отличным телом. Как ты ожидаешь, чтобы я себя чувствовала?

— Прекрати, — попросил он. — Что, настал конец света?

— Еще нет, — ответила она. — Для тебя нет.

— Ты жестока, — сказал Джейк.

— Почему? Потому что не хочу этого больше по-прежнему? Потому что я не верю, что и ты хочешь?

Она привыкла думать, что секс — не проблема, что в нем нет ничего критического, это просто хороший вид физических упражнений, приятнее бега, милая форма общения, как сплетни. Нельзя слишком зацикливаться на сексе. Это все равно, что носить на полном серьезе пластмассовые кольца с искусственными бриллиантами или уважать норковое пальто. Главное — отношения. Хорошие взаимоотношения. То, чего она добивалась с Джейком. Люди обсуждали это на вечеринках, как будто восхищались заново отремонтированным домом.

Так было поначалу: никакой неразберихи, никакой любви. К тому моменту, как Ренни встретила Джейка, она решила, что ей не очень нравиться быть влюбленной. Быть влюбленной — все равно, что бежать босиком по улице, усыпанной битыми бутылками. Безрассудство, и если удавалось пройти через любовь без потерь, то только в силу чистого везенья. Все равно что раздеться в банке. Люди начинают думать, что знают о вас нечто такое, о чем вы сами не подозреваете. Это дает им власть над вами. Любовь делает вас открытым, мягким, уязвимым, любовь делает вас смешным.

С Джейком вопрос о любви сначала не вставал. Не то, чтобы он не был привлекательным, или это было невозможным. Он не калека, не дурак и хорошо разбирался в том, что делал. Он хорош даже настолько, что к тридцати годам основал свою маленькую компанию. Встретила она его, когда делала материал для «Визора» о мужчинах, которые к тридцати годам создали свое небольшое дело. «Молодые и Кредитоспособные» — так называлась фирма. Журнал использовал фотографию Джейка для разворота, предваряющего статью, и когда она вспоминала о нем, ей в голову сразу приходил этот образ. Джейк — «угрюмый», как она называла его в статье, с темной кожей, белыми зубами и узким лицом; оскалившийся как лиса; огражденный живой иронией; за своим кульманом, одетый в небесно-голубую тройку, и как бы демонстрирующий, что костюмов не надо бояться. Это было как раз в тот год, когда костюмы вошли в моду.

— Самодовольный самец, — сказал Ренни фотограф. Он был старым проффи, скорбного вида, лысеющий и слегка обтрепанный. Ходил в жилетках без пиджака, с закатанными рукавами. Его часто привлекали для съемок в помещении, но только для черно-белых фотографий, тех, которые запечатлевали реальную жизнь. Для цветных использовали фотографа мод.

— Как ты их различаешь? — спросила Ренни.

— Просто различаю и все, ответил фотограф, женщины этого не умеют.

— О, прекрати, — сказала Ренни.

— А может быть и умеют. Вся хитрость с женщинами заключается в том, что они предпочитают мужиков, которые смотрят на них как на говно. У такого милого парня как я, никогда ничего не получается. Есть всего два типа мужчин: самец и не самец, не считая педиков.

— Ты ревнуешь, — сказала Ренни. — Ты сам хотел бы иметь такие зубы. Он хорошо делает то, за что берется.

— Вот увидишь, — сказал фотограф, — самец.

Джейк занимался ничем иным, как дизайном. Он был дизайнером этикеток, и не только их, но и всей упаковки: этикетка, контейнер, рекламные надписи. Он был упаковщиком. Он решал, как оформить товар и в какие декорации его поместить, то есть — какие именно чувства вызвать у людей. Он понимал важность стиля. И никогда не издевался над ней из-за того, что она пишет статьи о возвращении моды на открытые босоножки на шпильках.

Его куда больше волновало ее тело, о чем он и постоянно говорил. Ренни это взбадривало. Большинство знакомых ей мужчин употребляли слово «человек» слишком часто и слишком нервозно. Прекрасный человек. Как обременительно быть прекрасным человеком. Она знала, что не такой уж она прекрасный человек, как им хотелось бы. Услышать, наконец, как мужчина говорит то, что думает (например, какой у тебя восхитительный зад), было облегчением.

— А как насчет моих мозгов? Ты не находишь, что у меня интересный склад ума?

— На хрен мне твои мозги? Нет, — сказал Джейк, — я не смог бы посягнуть на твои мозги, даже если бы захотел. Ты женщина крутая, к тебе не подступишься. Нельзя затрахать женщине мозги без ее согласия, ты же понимаешь.

— Можешь попытаться, — предложила Ренни.

— Только не я, — сказал Джейк. — Я не по этой части. По правде говоря, меня больше интересует твое тело.

Когда они съехались, то договорились, что оставляют друг за другом свободу выбора. Это выражение ей тоже пришлось переводить Дэниэлу. К тому времени она уже и сама затруднялась объяснить, что оно означает.

Ей потребовалось куда больше времени, чем надо, чтобы осознать, что для Джейка она всего лишь предмет упаковки. Он начал с квартиры, которую выкрасил в разные оттенки грязно-белого цвета и заставил мебелью сороковых годов, на кухне — желтой, а в гостиной — ярко-розовой, «как ягодицы», — сказал он. Он даже повесил настоящую люстру, которую присмотрел у Салли Энн. «Плетения и домашние растения вышли из моды», — сказал он, и избавился от бенджаминового дерева. Ренни подозревала, что он просто выливал туда остатки своего кофе, когда она не видела.

Затем он переключился на нее.

— У тебя грандиозные скулы, — заметил он. — Ты должна это использовать.

— Мои белые скулы? — спросила Ренни, которая слегка смущалась от комплиментов; в Грисвольде ими не балуют.

— Иногда я чувствую себя чистым листом бумаги. На котором ты изгаляешься.

— Хрен с ним, — сказал Джейк. — У тебя все загнано внутрь. Я просто хочу, чтобы твоя суть вышла наружу. Ты должна наслаждаться этим, проявлять себя в лучшем виде.

— А ты не боишься, что толпы хищных и алчущих мужчин ворвутся и умыкнут меня? — спрашивала Ренни. — Если я покажу себя в лучшем виде.

— Невозможно, — сказал Джейк. — Они все козлы. — Он свято в это верил, что было одной из тех черт, которые Ренни любила в нем больше всего. Ей не нужно было лелеять его эго, он делал это сам.

Он решил, что ей следует носить исключительно белые льняные длинные джемперы с подкладными плечами. — Образ Цветущей Задумчивости, — говорил он.

— У меня в них задница слишком большая, — сказала она.

— В этом и весь смак. Маленькие задницы вышли из моды.

Ренни прицепилась к слову «исключительно». — Давай не будем абсолютистами, — сказала она. — Но один джемпер все же купила, чтобы доставить ему удовольствие, хотя и отказывалась носить его вне дома. В гостиной он повесил вырезки фотографий Картье-Брессона, три мексиканские проститутки выглядывают из деревянной кабинки, брови выщипаны в ниточку и вздернуты в форме гипертрофированного лука, рты как у клоунов; пожилой человек сидит среди моря пустых стульев.

Это что касается дня. Покончив с днем, он принялся за ночь. В спальне Джейк повесил плакат Хитер Купера. Темнокожая женщина завернута в кусок материи: руки как бы привязаны к туловищу, а груди, бедра и ягодицы обнажены. Ее лицо бесстрастно, она просто стоит, как бы слегка скучая. Название картины — «Загадочная». Другое творение, висящее в спальне, — стилизованная фотография женщины, лежащей на мягкой софе в стиле сороковых, причем софа очень напоминала их собственную в гостиной. Женщина снята таким образом, что ноги оказываются непомерно крупными — на первом плане, а голова — на втором.

Эти картинки слегка нервировали Ренни, особенно, когда она голая валялась в кровати. Но возможно, это и был ее пресловутый фон.

— Закинь руки за голову, — сказал Джейк, — это приподнимает грудь. Разведи ноги, чуть-чуть. Подними левое колено. Смотришься фантастически.

«Уверенной в себе женщине не угрожают фантазии партнера», — говорила себе Ренни. Пока существует доверие. Она даже это написала, или что-то в том же роде, в статье про возрождение сатинового белья и фигурных поясов для чулок. И она не чувствовала себя в опасности, по крайней мере, какое-то время.

— Ты замкнута, — сказал однажды Джейк, — Мне это нравится. Я хочу стать тем, для кого ты раскроешься.

Но позже она никак не могла вспомнить, что он сказал на самом деле. Возможно, он сказал: «я хочу стать тем, кто тебя вскроет».

«Мой отец приезжал домой на Рождество, — говорит Ренни. — Точнее он всегда говорил, что приезжает домой, хотя в конце концов даже мне стало очевидно, что его настоящий дом — в другом месте. Он уехал в Торонто вскоре после моего рождения, и поскольку был на войне, то как ветеран, учился в Университете бесплатно на инженера-химика. Все говорили, что он остался там из-за работы. Мы не могли поехать, потому что заболел дед, и бабушка нуждалась в помощи, так это преподносилось, а когда дедушка умер, бабушку нельзя было оставить одну. В Грисвольде все очень боялись остаться в одиночестве. Это считалось страшным. У людей появляются странности. Они сходят с ума. И их отправляют в приют для душевнобольных.

Итак, мой отец объявлялся на каждое Рождество. Он останавливался в одной из спален для гостей, у нас их было много. Когда-то они предназначались для детей, а сейчас стояли пустые, чистые, пахнущие лавандой и затхлостью. Как мне сказали позже, он это делал ради меня. Нас с отцом снаряжали и отправляли гулять по обледеневшим улицам, при этом каждого наставляли, чтобы он не упал. Отец спрашивал, как у меня дела в школе, и говорил, что скоро я смогу к нему приехать. Ни он, ни я в это не верили. Когда мы проходили по главной улице, люди оборачивались нам вслед, не слишком явно, но я знала, что за нами наблюдают и нас обсуждают.

Когда я училась в шестом классе, две девочки, из числа принадлежащих к дурным семьям, рассказывали, что мой отец живет в Торонто с другой женщиной, и в этом заключается истинная причина того, что мы с матерью с ним не съезжаемся. Я этому не верила, но и маму не спрашивала, так что, наверное, все-таки в глубине души верила. И хорошо делала, потому что все оказалось правдой, и когда моя мать наконец мне все рассказала, я не удивилась. Она подождала с рассказом до тех пор, пока мне не исполнилось тринадцать, через две недели после моих первых месячных. Она должно быть почувствовала, что я уже готова к боли.

Наверное, она ожидала сочувствия. Она думала, что наконец я пойму, какая у нее тяжелая жизнь и на какие жертвы она вынуждена идти. Она надеялась, что я буду винить отца, увижу его в истинном свете. Но я не могла чувствовать того, что полагалось. Вместо этого я обвиняла ее. Я была зла на него, но не за то, что он не взял меня с собой.

К этому времени он перестал приезжать в Грисвольд, хотя все еще слал открытки, мне, а не ней, и я не видела его до тех пор, пока не переехала в Торонто, учиться в Университете. Он давно был на ком-то женат, о ком я думала, как о «ней», потому что так называла ее мама. Я забыла, как он выглядит.

Я навестила его. До этого я никогда не бывала в квартирах. В первый раз в жизни я увидела комнатное растение, которое не являлось Африканской фиалкой или поинсеттией. У них было много растений, свешивающихся с окон на южную сторону, я не знала, как они называются. В квартире оставалось много пустого пространства, не занятого мебелью, гораздо больше, чем я привыкла. Первое, что он мне сказал — «Ты похожа на мать.» И этим подписал себе приговор».

«Когда я росла, — говорит Лора, — мы жили на чердаках. Мы жили на чердаках в меблированных домах, там всегда было темно, даже летом, и пахло кошачьей мочой, отчасти из-за кошек Боба (он никогда не опорожнял их поддоны, хотя это были его животные), отчасти потому, что в таких местах всегда пахнет кошачьей мочой. Боб снимал квартиры за гроши, они были дворницкими, и считалось, что он должен выносить мусор, чистить полы и мыть туалеты, но он никогда не утруждал себя этим, поэтому мы вечно переезжали.

Его военный кореш Пэт любил говорить, что деньги Боб все равно делает этим. Он говорил, что Боб получает деньги, подбирая вещи, которые вываливаются из грузовиков. Некоторое время я не могла понять, что он употребляет английское название грузовика. Пэт был из Англии, и я тогда ему не верила, потому что знала, что Боб не бегает за грузовиками в ожидании, что из них что-нибудь вывалится. Большую часть времени он проводил дома, сидя за кухонным столом в своем старом сером сюртуке, и, кроме того, бегать он не мог из-за своей хромоты. С этим мне повезло: если мне удавалось от него увернуться, я всегда могла смыться. Но руки его двигались стремительно. Он притворялся, что смотрит в другую сторону, а сам хватал меня, и пока я была маленькой, он мог одной рукой меня держать, а другой снимать ремень. Я думаю, отчасти поэтому я стала такой быстроногой.

Он говорил, что хромает после войны, что это вполне в духе правительства — не дать ему пенсии. Боб был против любого правительства, из кого бы она не состояло, он говорил, что оно гроша ломаного не стоит, но дурацких идей у него не было, коммунизм он тоже люто ненавидел. Он не переваривал самой идеи пособия, в его представлении это тоже — коммунизм. Военный кореш Боба, Пэт, любил поговаривать о рабочем классе, он часто утверждал, что они оба и есть рабочий класс, что всегда меня страшно веселило. Рабочий класс, твою мать. Боб работал настолько мало, насколько это возможно. Главная его мысль — как избежать работы, любого человека с постоянной работой он считал последним дураком. Он так же люто ненавидел и профсоюзы, абсолютно не испытывал к ним симпатии, говорил, что из-за них жизнь для всех становится дороже. Когда случались забастовки на телевидении, он приветствовал действия полиции, что значило для него многое, в остальное время он и ее люто ненавидел.

Так или иначе, мне понадобилось время, чтобы понять, почему у нас то вдруг оказывалось пять телевизоров, то ни одного, то восемь приемников, из которых оседал только один. Иногда это были тостеры, иногда проигрыватели, никогда нельзя было знать наперед. Вещи магическим образом появлялись и исчезали в нашей квартире. Меня выпороли за то, что я разболтала в школе о пяти телевизорах. Я привела одного из ребят, чтобы показать ему, но это привело Боба в исступление. «Научись держать свой рот на замке», — сказал он.

Множество вещей приводило его в исступление. Все выглядело так, как будто он целыми днями сидит за столом, курит сигареты «Черный Кот» и ожидает, когда произойдет что-нибудь, что выведет его из себя. Моя мать весь день пыталась выяснить, что будет на этот раз, чтобы попытаться предотвратить взрыв.

— Обходи его, — говорила она. — Почему ты все время на него натыкаешься? Представь, что это запертая дверь. Ты же не полезешь на дверь, правда? — Когда она выдавала такой текст, я думала, что она на его стороне, но теперь вижу, что она просто пыталась уберечь меня от побоев.

Я ненавидела его больше всего на свете. По ночам я лежала и представляла, что с ним случаются всякие несчастья, например, как он падает в сточную трубу, его съедают крысы. В нашей квартире тоже водились крысы, мыши, уж точно, но Боб не разрешал моей матери сыпать яд, потому что мыши его съедят, а кошки потом съедят мышей, хотя я никогда не видела, чтобы кошки ели мышей. Когда его не было дома, что бывало нечасто, я наступала кошкам на хвосты и гоняла их веником. Я ничего не могла ему сделать, но, безусловно, могла отравить жизнь его паршивым кошкам. Я до сих пор не выношу кошек.

Это было жестоко по отношению к ним, но, думаю, я бы все равно это делала, чтобы не так его бояться. Ты помнишь ту историю в газетах, шесть-семь лет тому назад? О женщине с маленьким сыном? Она вышла замуж, и затем они вдвоем с мужем убили мальчика за городом, в лесу. Они сказали ему, что повезут его на пикник. Там еще была фотография мальчугана, так у меня сердце разорвалось. Я думаю, мужчина просто не хотел, чтобы он с ними жил, а мать пошла у него на поводу. К тому времени я уже выросла, мне было почти тринадцать, но меня просто бросило в холодный пот и еще много недель мне снились кошмары. Это было нечто, что едва не произошло со мной, а я об этом даже и не подозревала. Как будто ходишь во сне, просыпаешься и стоишь на краю обрыва. Я всегда больше боялась Боба, когда он пытался быть мягким, чем когда бесился. Это все равно, что знать, что в кладовке кто-то тебя поджидает и не иметь возможности увидеть убийцу.

Мама вышла за Боба, когда умер мой отец, значит, мне тогда было около четырех. Уж не знаю, почему она вышла за него замуж. Моя мать не была религиозна и все такое, мы не ходили в церковь, но она верила, что все предопределено, предписано. Когда я спросила ее, почему она вышла замуж за Боба, она ответила, что это было ей предначертано. Не знаю кем, по мне, так кем-то с плохим чувством юмора. Она никогда не понимала, что иногда просто случаются несчастные случаи. Когда мне исполнилось двенадцать, я решила для себя, как мне воспринимать Боба: как несчастный случай, произошедший со мной, как если бы меня переехал грузовик. Я просто попала под колеса. Я вынуждена была с ним жить, но не как с человеком, а как со сломанной ногой. Меня больше не волновало, какие вещи его осчастливят, а какие взбесят, я просто перестала об этом думать, как о не имеющем ко мне отношения. Когда он меня бил, я думала о погоде: иногда идет дождь, а иногда нет. Он бил меня не потому что я плохая, как я раньше думала. Он бил меня потому, что мог себе это позволить и некому было его остановить. Люди в основном потому и делают подобные вещи, что это сходит им с рук.

Голова моей матери была забита схемами. Она всегда читала последние страницы журналов, приложения, в которых рассказывается, как начать дома собственное дело и заработать тысячи долларов. Она многое перепробовала: подписывали конверты, продавала подписки на журналы и энциклопедии и прочую чепуху, она даже пыталась заниматься прикладным искусством и поделками, складывая композиции из высушенных цветов, которые ей присылали. Однажды она взяла в аренду вязальную машину. Но и это начинание быстро заглохло.

Все было без толку, ей не удавалось разбогатеть обещанным путем, так как приходилось вкалывать по сорок восемь часов в день только для того, чтобы набить руку, и она быстро теряла интерес. Ей не хватало деловой жилки, чтобы заниматься тем, что действительно могло сработать, например, устраивать у себя игорные вечера. Дело в том, что, мы жили не в такой стране где это не принято, у нее не было возможности организовывать такие вечеринки ни в одной из наших квартир, с кошачьим поддоном на кухне, лампочками без абажуров, красными подтеками на унитазе и этим запахом, да еще с Бобом впридачу, сидящим в своем кардигане с обтрепанными манжетами и исходящим кашлем курильщика, когда кажется, что его внутренности сейчас полезут наружу. Все это плохо сочеталось с атмосферой приема.

Для нее было важно отослать первое письмо после очередного прочитанного приложения. Это всегда ее возбуждало. Как азартная игра, она хотела верить в фортуну, хотела верить, что в один прекрасный день колесо повернется и настанет ее очередь, не потому что она что-то сделает, чтобы это заслужить, а просто настанет ее черед. Она никогда об этом не говорила, она любила повторять, что надо пользоваться тем, что имеешь и быть благодарным за эти блага, но в глубине души, я думаю, она ненавидела и эти чердаки, и запах кошачьей мочи, и даже может быть Боба так же, как и я. Но она не знала, что делать, она не знала, как выбраться. Там где жизнь, там и надежда, вот что она любила долдонить. Ей оставалось только верить, что счастье где-то рядом и ждет ее. Все те годы, когда я ее не видела, я посылала ей на день рождения билетик «Лото Канада» или «Уинтарио», иногда, когда у меня были деньги, целую пачку, но она никогда ничего не выигрывала.»

Ренни спит, она это знает, и хочет проснуться.

Она стоит в бабушкином саду, за углом дома, она помнит, что сад давно исчез, я не могу обо всем заботиться, говорить мать, но вот же он, на своем месте, в нем все такое яркое, такое сочное, красные цинии, алтей, подсолнечники, жерди с огненными вьющимися бобами, вокруг, как пчелы, снуют колибри. Но сейчас зима, на земле лежит снег, солнце стоит низко над горизонтом, со стеблей и цветов свисают маленькие сосульки. Ее бабушка здесь, в белом платье с маленькими голубыми цветочками, это летнее платье, кажется, она не замечает холода, и Ренни понимает, что это потому, что она мертва. Окно открыто и через него Ренни слышит, как ее мать и тетки поют на кухне гимны, пока моют посуду, гармонию на три голоса.

Ренни выставляет вперед руки, но коснуться бабушки не может, руки проходят насквозь, все равно что, касаться воды или выпавшего снега. Бабушка улыбается ей, колибри вьются вокруг ее головы. «Жизнь вечна», — говорит она.

Ренни старается вырваться из объятий сна, она не хочет в нем существовать, наконец ей это удается. Она лежит на своей кровати, простыня скручена вокруг, она мечется, распутывается и вскакивает. За окном темно, в комнате сумрачно, возможно, еще не настало утро. Ей что-то надо найти. Она встает, ноги ее босы, на ней длинный белый бумажный халат, он завязывается на спине, но это не больница. Она пробирается на другую сторону комнаты и открывает ящики бюро, один за другим, перерывая свои лифчики, платки, свитера со тщательно сложенными рукавами. Она ищет свои руки, она знает, что оставила их где-то здесь, аккуратно сложенные в ящик, как перчатки.

Ренни открывает глаза. На этот раз она действительно проснулась. Рассвет. Уже слышны первые звуки, москитная сетка реет вокруг нее в теплом воздухе, как туман. Она вспоминает где она, она здесь, одна, распростерта в будущем. Она не знает, как попасть обратно.

— Что тебе снится? — спросила Ренни Джейка через месяц после того, как они начали жить вместе.

— Ты прямо как моя мать, — сказал Джейк. — Потом ты захочешь узнать, как я испражняюсь.

Джейк имел обыкновение отпускать шутки в адрес своей еврейской мамы, что, как чувствовала Ренни, было способом избегать настоящего разговора о ней. Ее возмущали все шутки про матерей, даже свои собственные.

— Это не подходящая тема для шуток. Ты не единственный, у кого есть мать, и я ею не являюсь. Ты должен быть польщен, что мне интересно.

— Почему всем женщинам так обязательно все знать? — сказал Джейк. — Несколько хороших палок и им уже необходимо выяснить, что тебе снится. Какая разница?

— Я просто хочу тебя лучше узнать, — говорит Ренни. — Я хочу все о тебе знать.

— Я был бы психом, если бы вообще что-либо рассказал тебе. Ты бы использовала это против меня. Видел я эти твои блокноты. Ты бы делала записи. Держу пари, когда меня нет, ты роешься в мусорном ящике.

— Почему ты так обороняешься? — спросила Ренни. — Ты мне не доверяешь?

— Есть ли у цыплят губы? Ну, хорошо, вот что мне снилось. Мне снился твой зад, в тысячу раз больше, чем в жизни, парящий в небе, горящий неоновыми огнями, вспыхивающий и гаснущий. Ну, как?

— Не опускай меня, — сказала Ренни.

— Мне нравится когда ты снизу, — сказал Джейк, — распростертая на спине. Он перекатился на нее и начал кусать ее в шею. — Я неконтролируемый, — сказал он, — я животное в ночи.

— Какое? — спросила Ренни. — Бурундук?

— Смотри, киска, — сказал Джейк. — Помни свое место. Он схватил ее руки, свел запястья вместе, вклинился между ее бедрами, стиснув ей грудь сильнее, чем было необходимо. — Чувствуешь, — сказал он. — Вот что ты со мной делаешь, самая быстрая эрекция на Западе. Представь, что я только влез в окно. Представь, что тебя насилуют.

— Чего тут представлять, — сказала Ренни. — Прекрати измываться.

— Вообрази, что тебя это возбуждает, — сказал Джейк. — Вообрази, что тебе это нравится. Попроси. Скажи, пожалуйста.

— Отлупись. — Ренни, смеясь, лягнула его пятками.

Джейк тоже рассмеялся. Он любил, когда она ругалась: он говорил, что она единственная известная ему женщина, которая все еще произносит это слово по буквам. Что было правдой. Ругань была той добродетелью, которой ее не обучали с детства. Ей пришлось осваивать ее самостоятельно.

— У тебя грязная речь, — сказал Джейк. — Твой рот надо вылизать языком.

— Что тебе снится, — спросила Ренни Дэниэла.

— Не знаю, — ответил Дэниэл. — Никогда не могу вспомнить.

Вчера Ренни поставила будильник на семь. Она лежит в кровати, дожидаясь пока наступит время вставать. Когда звенит звонок, она разгребает себе путь через сетку и нажимает кнопку.

Если бы не Лора и не бабушка с больным сердцем, ей вообще не надо было бы подниматься. Она подумывает о том, чтобы не вставать. Она всегда может сказать, что проспала. Но Грисвольд глубоко сидит в ней. Не можешь сдержать слово, не давай его. Поступай с ближним так, как хочешь, чтобы он поступал с тобой… Она выдирается из затхлого кокона, чувствуя в себе не добродетель, а возмущение.

Она хочет позавтракать, прежде чем ловить такси до аэропорта, но англичанка говорит, что завтрак еще не готов и в ближайший час готов не будет. Ренни не может ждать. Она решает выпить кофе и перекусить в аэропорту. Она просит англичанку вызвать ей такси, и та указывает ей на телефон.

— Нет нужды вызывать, — говорит она. — Они всегда внизу ошиваются.

Но Ренни все равно вызывает.

Машина изнутри обита розовато-лиловым плюшем, какой используют для покрывал и обивки туалетных сидений. С зеркальца свешиваются статуэтка Св. Кристофора и два резиновых кубика. На водителе лиловые шорты и майка с оборванными рукавами, на шее цепочка с золотым крестиком. Он молодой, включает музыку на всю громкость. Передают вредительскую выхолощенную версию «Я видел, как мама целует Санта-Клауса», и Ренни спрашивает себя, какой сейчас месяц, она уже потеряла счет. Она слишком труслива, чтобы попросить его выключить звук и стискивая зубы слушает аденоидное сопрано всю дорогу в город, они едут слишком быстро, он это делает нарочно. Они проезжают толпу людей, собравшихся у магазина без определенной цели и водитель гудит в рожок, длинным протяжным гудком, привлекая к себе внимание, как будто это венчание.

Когда они подъехали, Ренни борется с дверной ручкой, наконец открывает дверцу и вылезает. Водитель не двигается, поэтому она обходит машину вокруг.

— Сколько? — спрашивает она.

— Вы уезжаете?

— Нет, я просто забираю посылку, — говорит Ренни, и немедленно осознает, что опять допустила ошибку, потому что он говорит:

— Я подожду вас здесь.

— Хорошо. Но я, может быть, немного задержусь.

— Делать все равно нечего, — говорит он бодро.

Аэропорт почти пуст. Ренни оглядывается в поисках закусочной и находит ее, но та закрыта. Посыльное окошко тоже закрыто. На стекле налеплен скотчем большой плакат: «ЭЛЛИС — КОРОЛЬ.»

Без четверти восемь. Ренни садится на скамейку и ждет. Она обшаривает сумочку в поисках витаминов, таблеток от кашля, чего-нибудь, что можно съесть, но ничего не находит. Рядом со скамейкой — фотоавтомат, кабинка с занавеской и щелью для монет. Ренни осматривает его, но он принимает только американские четвертаки. Она устремляет взгляд напротив, на плакат, тот, что с петухом. ЭТО ВАС ПРИШПОРИВАЕТ. Поперек кто-то нацарапал «Принц мира».

В полдевятого окошко поднимается. Ренни откапывает в сумочке смятую квитанцию и подходит.

— Мне нужен Гарольд, — говорит она, чувствуя себя очень глупо, но человек за стойкой не удивляется.

— Хорошо, — говорит он и исчезает в задней комнате. Ренни думает, что он пошел искать Гарольда, но он возвращается с большой продолговатой коробкой.

— Это вы Гарольд? — спрашивает она.

Он игнорирует этот глупый вопрос и не отвечает.

— Должна прийти одна жирная старая дама, — говорит он. — Получила шесть посылок в этом месяце. Из Нью-Йорка. Говорит, еда. Зачем ей столько еды?

Он хитро посматривает на нее, как будто пошутил. Коробка слишком велика, чтобы пролезть в окошко, поэтому он отпирает боковую дверь.

Ренни ожидала увидеть что-нибудь больше напоминающее пакет.

— А это та самая посылка? — спрашивает она. — Мне нужна поменьше. Та, в которой должны быть лекарства.

— Все там, — говорит он небрежно, как будто сам просмотрел содержимое. — Другой я не видел.

Ренни колеблется. Она читает этикетку, на которой действительно написана нужная фамилия.

— Вы забыли, — говорит она, протягивая ему квитанцию. Он бросает на нее презрительный взгляд, и затем разрывает квитанцию пополам.

— Может быть надо что-нибудь подписать? — настаивает Ренни, в которой восстало чувство порядка. Он злобно смотрит на нее.

— Ты хочешь навлечь на меня беду? — говорит он. — Забирай коробку и выметайся.

Он запирает окошко и поворачивается к ней спиной.

Коробка весит целую тонну. Ренни приходится ее волочить. Ей приходит в голову, что она не знает, где живет Лора или бабушка. Как же она собирается доставлять кому-нибудь из них коробку? Адрес напечатан достаточно отчетливо, но там написано только Эльва, Св. Агата. Никакой фамилии. Что дальше? Она чувствует, что ее либо подставили, либо использовали, она не уверена, что именно. Ренни вытаскивает посылку через входную дверь и ищет свое такси. Его не видно, да и других тоже, наверное, они приезжают в аэропорт только к самолету. На другой стороне улицы припаркована единственная машина, но это не такси, это джип. В нем сидит полицейский, курит сигарету и разговаривает с водителем, и с легким шоком Ренни осознает, что водитель это Поль. Он ее не видит, он смотрит прямо перед собой, слушая полицейского. Ренни думает, не попросить ли его ее подбросить; он бы помог ей втащить коробку по лестнице, а затем они могли бы вместе позавтракать. Но она смущена. Она не может его об этом попросить. После того, как она себя повела. Трусливо спасовать перед дружеским сексом, не дав вообще никаких объяснений — так не поступают, это действительно непростительно. Она с ним обошлась так, будто у нее атрофированы гениталии. Он прав, если злится.

Ей приходится волочить коробку обратно в здание и вызывать другое такси, затем приходится ждать, когда оно прибудет. Пока она роется в сумочке в поисках мелочи на телефон, подъезжает такси, то самое. Шофер ест огромный кусок жареного мяса, большие капли соуса капают с подбородка. Запах напоминает Ренни, что она на грани голодного обморока, но она не в состоянии попросить ни кусочка. Это граничило бы с фамильярностью.

Коробка слишком велика, чтобы поместиться в багажник. Водитель кидает остатки мяса на тротуар, тщательно вытирает руки о шорты, чтобы не запачкать свою обивку и помогает Ренни втиснуть коробку на заднее сиденье. Ренни садится рядом с ним на переднее сиденье. На этот раз музыка звучит приятнее.

— Сколько? — спрашивает Ренни у отеля.

— Двадцать, — кратко отвечает он. Ренни знает, что цена неслыханная.

— Но ведь в один конец только семь, — говорит она.

— Остальное за ожидание, — ухмыляется он.

Прежде Ренни в таких случаях стала бы торговаться, однажды она даже победила. Сейчас у нее нет сил, и он это знает, они все это знают, чуют за версту. Она дает ему двадцать три и обходит машину, чтобы вытащить коробку.

К ее удивлению водитель вылезает из машины, но не помогает ей, а только наблюдает.

— Вы подруга мисс Лоры? — спрашивает он. — Я нас с ней видел. Все знают мисс Лору.

— Да, — говорит Ренни, чтобы избежать объяснений. Она воюет с коробкой. Один конец соскальзывает с заднего сиденья и стукается о мостовую.

— Она приятная леди, — мягко говорит он. — Ты тоже приятная леди, как и она?

Двое других мужчин в майках без рукавов остановились и облокотились о стену.

Ренни решает все проигнорировать. В этом есть какая-то инсинуация, но Ренни не может ее понять. Она улыбается, надеясь что вежливо, и удаляется во внутренний дворик, волоча за собой коробку, как она надеется, с достойным видом. Ей вслед несется смех.

У подножья лестницы свернулся глухонемой, он храпит во сне, скорее всего он пьян. Его ширинка расстегнута, обнажая задравшуюся одежду, серого цвета. Щеку пересекает свежий шрам, седая щетина отросла на полдюйма. Ренни не может поставить коробку на лестницу, не отодвинув его ног, поэтому она их отодвигает. Когда она опускает его ступни, босые и покрытые подсыхающей грязью, он открывает глаза и улыбается ей, улыбкой, которая была бы невинной, даже блаженной, если бы не отсутствующие зубы. Она боится, что он опять захочет пожать ей руку, но он этого не делает. Может быть, считает, что она уже получила свою порцию удачи.

Ренни пробирается по лестнице волоча коробку, с каждым разом поднимая ее на одну ступеньку. Слишком жарко для такого занятия. Она идиотка, что дала себя в это втянуть.

Когда она достигает стойки, англичанка сообщает ей, что для завтрака уже слишком поздно.

— Я что же можно поесть? — спрашивает Ренни.

— Чай с бисквитами, — отвечает англичанка решительно.

— А нельзя ли немного тостов? — Ренни старается не завыть.

Англичанка награждает ее презрительным взглядом.

— Вы можете поискать где-нибудь еще, — говорит она, — где-нибудь там.

Ее тон ясно свидетельствует о том, что все съеденное «там» обязательно обернется холерой, если не хуже.

Ренни заказывает чай с бисквитами и тащит коробку через холл в свою комнату. Теперь это почти что другой человек, партнер по танцам, который напился в стельку. Его негде поставить. Он не влезет в бюро, а кладовки нет. Ренни впихивает посылку под кровать и все еще стоит на коленях, когда одна из официанток приносит чай и бисквиты на пластиковом подносе с изображением Виндзорского замка.

Ренни убирает с ночного столика Библию и будильник, чтобы официантка смогла поставить поднос. Постель не заправлена. Когда официантка уходит, Ренни завязывает москитную сетку свободным узлом и садится на сбитые простыни.

Чай приготовлен из пакетиков и воды, которая, по всей видимости, не успела закипеть. Бисквиты — заносчиво английские, плоские бежевые овалы с краями, обрезанными в духе Викторианских потолков, с серединой намазанной напоминающим замазку джемом. Они выглядят как большие куски мозольного пластыря. Ренни откусывает от одного. Он бескомпромиссно черств. От него несет подошвами, подвалом, сырой шерстью. Ренни хочет домой.

Ренни сидит у окна, уставившись в свою записную книжку, где ей удалось записать три слова «Праздник в веснушках». А чего волноваться! Редакторы все равно всегда меняют ее заголовки.

Раздается стук в дверь. Какой-то человек, говорит горничная, ожидает ее у конторки. Ренни думает, может быть, это Поль; она смотрится в маленькое зеркальце, сейчас ей придется все объяснить.

Но это доктор Минога в защитной рубашке и безупречных белых шортах, он выглядит даже аккуратнее, чем в самолете.

— Довольны своим пребыванием? — спрашивает он, улыбаясь своей кривой улыбкой. — Изучаете местные обычаи?

— Да, — говорит Ренни, гадая что ему надо.

— Я пришел, чтобы отвести вас в ботанический сад, сообщает он, — как мы договаривались.

Ренни не помнит, чтобы она о чем-либо таком договаривалась, но, возможно, здесь любые фразы принимают за обещание. Она так же не помнит, чтобы говорила ему, где остановится. Англичанка глядит на нее из-за конторки.

— Конечно, — улыбается Ренни. — Это будет замечательно.

Она забирает свой фотоаппарат, он в чехле, и доктор Минога провожает ее к своей машине. Это темно-бордовый «фиат» со зловещей вмятиной на левом крыле. Когда Ренни уже пристегнулась, доктор Минога поворачивается к ней с улыбкой на грани коварства.

— Есть вещи, которые вам будет полезные увидеть, — говорит он. — Сначала мы поедем туда.

Они едут с опасной быстротой по главной улице, прочь от деловой части. Дорога, по большей части мощеная, превращается в немощеную. Вот они уже на рынке. Лозунги все еще висят, но платформы из апельсиновых ящиков исчезли.

Доктор Минога снижает скорость не так сильно, как Ренни считает должным. Люди на них таращатся, некоторые улыбаются. Минога опустил окно и машет из него рукой. Его окликают, он отвечает, видимо, он всем известен.

Руки прижимаются к ветровому стеклу. Кто-то кричит:

— Мы за тебя. Да здравствует рыба.

Ренни начинает беспокоиться. Толпа вокруг автомобиля слишком густая, она блокирует дорогу, далеко не все улыбаются. Минога нажимает на клаксон и поддает газу, они едут дальше.

— Вы не сказали мне, что занимаетесь политикой, — говорит Ренни.

— Тут все занимаются политикой, дружок, говорит доктор Минога. — Все время, не то что милые канадцы.

Они сворачивают в гору, в сторону от центра. Ренни цепляется за спинку сиденья, ее руки покрываются потом, когда машина, накренившись, по двум узким колеям взлетает на пологий холм. Ренни смотрит на океан, который теперь под ними, слишком далеко внизу. Зрелище захватывающее.

Они влетают под углом в сорок пять градусов в каменную арку ворот.

— Форт Индастри, — говорит Минога. — Очень исторический. Построен англичанами. Вам захочется немного поснимать.

Перед ними что-то типа поля: изрытая, частично подсохшая грязь, на которой местами растет скудная трава, на поле ряд палаток, даже не совсем палаток, а скорее кусков брезента, растянутых на палках. Минога припарковывает машину у ближайшего края палаток и выходит, Ренни с ним.

Даже снаружи пахнет телами, отхожим местом, лимонами, разлагающейся пищей. Под брезентовыми крышами матрасы, большая часть из них без простыней. Одежда навалена на кроватях и свешивается с веревок, протянутых между палками. Среди палаток очаги, вокруг на земле валяется кухонная утварь, горошки, медные тарелки, кастрюли. В основном здесь женщины и маленькие дети. Дети играют в грязи, женщины сидят в тени в своих бумажных платьях и чистят овощи.

— Это пострадавшие от урагана, — мягко произносит Минога. — У правительства были деньги на восстановление их домов, деньги прислали милые канадцы. Только этого до сих пор не произошло, вы же понимаете.

К Миноге подходит пожилой человек, старая женщина, несколько людей помоложе. Мужчина трогает его за руку.

— Мы за тебя, — мягко говорит он. Они исподволь смотрят на Ренни. Она стоит в смущении, не зная, что от нее требуется.

На другом конце поля видна маленькая удаляющаяся группа людей, белых, хорошо одетых. Ренни кажется, что она узнает двух немок из отеля, пожилую пару с лодки, тех, вооруженных биноклями. Вот как она сама должно быть смотрится: туристка, наблюдатель, зритель.

Рядом с ней на выволоченном на солнце матрасе лежит молодая девушка и кормит ребенка грудью.

— Какой красивый ребенок, — говорит Ренни. Хотя это совсем не так. Ребенок весь в складках, сморщенный, как рука, которую слишком долго держали в воде. Девушка ничего не отвечает. Она глядит на Ренни как одеревеневшая, как будто ее осматривали уже много раз.

— Мы заведем ребенка? — спросила Ренни у Джейка, всего один раз.

— Ты же не захочешь так рано ограничить свою свободу, — сказал Джейк, как будто ограничена будет только ее свобода, а к нему это не имеет никакого отношения. — Может быть, тебе с этим обождать. Надо выбрать правильное время.

— Это достаточно справедливо. — А ты как? — спросила Ренни.

— Не нравится, не жди, — сказал Джейк улыбаясь. — Я не слишком разбираюсь в жизненных целях. Сейчас мне и так нравится.

— Я могу иметь ребенка? — спросила Ренни у Дэниэла тоже только один раз.

Это мальчики спрашивают, могу ли я, говорила ее бабушка, девушки должны быть скромнее. Они говорят «можно мне?»

— Вы имеете в виду прямо сейчас? — спросил Дэниэл.

— Я имею в виду вообще, — сказала Ренни.

— Вообще очень громкое слово.

— Я понимаю, громкие слова могут довести до беды, — сказала Ренни. — Меня этому еще в школе учили.

— Вопрос не стоит так: можете вы или нет. Конечно, вы можете. Нет никакого физического препятствия. У вас возможно родится абсолютно нормальный здоровый ребенок.

— Но? — сказала Ренни.

— Может вам надо немного выждать, — ответил Дэниэл. — Чтобы ко всему привыкнуть и разобраться в своих желаниях. Вам надо знать, что есть гормональные изменения, которые могут влиять на скорость рецидива, хотя это точно не известно. Это риск.

— Бог мне простит этот риск, — сказала Ренни.

Девушка отняла ребенка от груди и приложила его к другой. Ренни раздумывает, не дать ли ей денег. Не будет ли это оскорбительно? Ее рука движется к сумочке, но ее уже окружила толпа детей, семь или восемь сразу, они возбужденно прыгают вокруг и все говорят одновременно.

— Они хотят, чтобы вы их сфотографировали, — говорит Минога, что Ренни и делает, но это их, видимо, не удовлетворяет. Теперь они хотят увидеть снимки.

— Это не Полароид, — говорит Ренни Миноге. — Снимки не выскакивают, — говорит она детям. Им труднее объяснить.

Полдень. Ренни стоит под палящим солнцем, мажет лицо кремом и жалеет, что не взяла с собой шляпу. Минога, кажется, знает про этот форт все и хочет ей все это рассказать, кирпичик к кирпичику, а ее организм тем временем катастрофически обезвоживается и она гадает, упадет ли в обморок или рассыплется на части. Чего ему от нее надо.

— Не стоит вам тратить время, — протестовала она уже дважды. Но от тратит.

Количество вещей, которые могут, по мнению Ренни, с ней случиться в чужой стране, ограничено, но количество вещей, которые, как она боится, с ней произойдут, намного больше. Она не бесстрашный путешественник, хотя всегда утверждала, что именно это и делает ее хорошим журналистом. Другим людям тоже хочется знать, в каком ресторане их накормят подметками, в каких гостиницах есть тараканы, не только ей. Когда-нибудь, если так будет продолжаться, она окажется рядом с котлом, из которого важная местная персона предложит ей отведать бараний глаз или вареную обезьянью руку, а она будет не в силах отказаться. Пока до этого не дошло, но тем не менее она пленница. Правда, если дела примут еще худший оборот, она всегда сможет добраться обратно с другими туристами.

Теперь Минога рассуждает о методах санитарной профилактики, практиковавшихся англичанами. Как будто они вымершее, исчезнувшее с лица земли племя, а он их откапывает, извлекает из-под земли разбитые чашки времен Королевы Анны, раскапывает мусорные ямы, с восторгом и археологическим пиететом, восхищаясь странными обрядами.

Форт являет собой стандартное кирпичное георгианское здание, приходящее в запустение. Хотя в брошюре он значится как одна из главных достопримечательностей, ничего не делается для того, чтобы подправить его или, хотя бы, поддерживать в сохранности. Снизу лежит грязное открытое пространство, забитое палатками, за ними общественный туалет, древний, деревянный, выглядящий как временный. Единственное новое здание — застекленный кубик с какой-то антенной наверху.

— Там расположен мощный телескоп, — рассказывает ей Минога. — Можно видеть все, что сгружают с судов. Когда нет такой дымки, можно увидеть Гренаду.

Рядом с кубиком стоит квадратная хижина, где, сообщает Минога, находится тюремная пекарня, поскольку форт используют как тюрьму. Рядом с туалетом привязан козел.

Минога взобрался на парапет. Он удивительно активен для своих лет. Похоже, он ожидает, что Ренни тоже заберется, но там отвесный обрыв, сотни футов до моря. Вместо этого, она становится на цыпочки и заглядывает вниз. Вдалеке виднеется голубой силуэт, вытянутый и мглистый, остров.

Минога спрыгивает и встает рядом с ней.

— Это Гренада? — спрашивает Ренни.

— Нет. Святая Агата. Там все моряки.

— А здесь?

— Идиоты. — говорит Минога. — Я сам со Святой Агаты. Англичане совершили большую ошибку в девятнадцатом веке, когда всех нас свели в одну страну. С тех пор здесь все время неспокойно, а теперь, когда они от нас избавились и могут получать свои дешевые бананы, не беря на себя труд руководства, у нас стало еще больше забот.

Теперь он разглядывает что-то внизу, его голова с горбатым носом склонилась на бок, как у птицы. Ренни прослеживает его взгляд. Внизу человек курсирует среди беженцев, от группы к группе, его сопровождают дети. Он что-то раздает, какие-то бумажки. Одет он в кожаные сапоги с высокими голенищами, ковбойские сапоги. Когда он останавливается возле трех женщин, копошащихся около очага, маленький ребенок проводит рукой по коже.

Минога усмехается.

— Это Марсон, — говорит он. — Этот парень всегда при деле, работает на Принца Мира. Они делают листовки в Народной Церкви, там есть аппарат. Думают, что у них единственно правильная вера, а если вы этому не верите, они будут рады послать вас к черту. Но здесь они далеко не уедут. Знаете почему, дружок?

— Почему? — спрашивает Ренни насмешливо. Она отключается, слишком это напоминает политику в маленьких городах, эту мелкую вражду в Грисвольде, зависть, глупое соперничество. Кого это волнует?

— Они всегда раздают листовки, — говорит Минога. — Утверждают, что в этих бумажках все объясняется, например, почему солнце светит и чья задница его освещает, кстати, уверяю вас, не моя. — Он издает смешок, в восторге от собственной шутки. — Но они забывают, что мало кто здесь умеет читать.

Дети скачут вслед Марсону, держат квадратные листочки за уголок, машут ими, как белыми змеями.

Еще одна машина въезжает на грязный участок и паркуется около пекарни. В ней два человека, но они не выходят. Ренни видит их задранные головы, пустые глазницы их солнечных очков.

— Вот и вся семья в сборе, — говорит Минога. — Эти листовок не раздают.

— Кто это? — спрашивает Ренни. Его интонация действует ей на нервы.

— Мои друзья, — мягко произносит он. — Они следуют за мной повсюду, хотят убедиться, что я в безопасности. — Он улыбается и накрывает ее руку своей. — Пойдем, — говорит он. — Мы еще не все осмотрели.

Он ведет ее на несколько ступенек вниз, в каменный коридор, где хотя бы прохладней. Показывает ей комнаты офицеров, пустые, квадратные, с обваливающейся штукатуркой.

— Мы хотели устроить здесь экспозицию, — говорит он. — Карты войны между Англией и Францией. И платную лавку с местными атрибутами искусства и культуры. Но министр культуры не заинтересован. Он говорит: «Культурой сыт не будешь».

Ренни хочет спросить, что из себя представляет местное искусство, но решает обождать. Это один из тех вопросов, на которые она, по-видимому, уже знает ответ.

Они спускаются еще на несколько каменных пролетов. Снизу на веревке висит выстиранное белье, простыни и наволочки в цветочек, сушатся на солнце. Две женщины сидят на обитых пластиком стульях, они улыбаются Миноге. Одна из них мастерит что-то похожее на настенное украшение из обрывков материала пастельных тонов, персикового, младенчески-голубого, розового, другая вышивает что-то белое. Возможно это и есть местное искусство и культура.

Третья женщина в коричневом платье и черной вязаной шляпе появляется из дверного проема.

— Сколько? — спрашивает Минога у вышивальщицы, и Ренни понимает, что от нее ждут, что она купит один из белых предметов. Как она и поступает.

— Сколько времени у вас на это ушло? — интересуется Ренни.

— Три дня, — отвечает та. У нее полное лицо и приятная открытая улыбка.

— Потому что твой дружок отсутствовал, — говорит Минога, и все смеются. — Мы пришли взглянуть на бараки, — сообщает он женщине в коричневом. — Эта дама из Канады, она пишет о здешней истории. — Он, оказывается, ее не так понял, вот почему он ей все это показывает. У Ренни не хватает духу поправить его.

Женщина отпирает дверь и впускает их внутрь. Сейчас Ренни замечает, что у нее на плече приколота бляха, сестра-хозяйка.

— Эти женщины здесь живут? — спрашивает она.

— Это наши заключенные, — говорит Минога. — Та, у которой вы купили сувенир, зарубила другую женщину, за что остальные сидят, не знаю.

У него за спиной сестра-хозяйка стоит у открытой двери, смеется вместе с другими женщинами. Все выглядит очень будничным.

Они оказываются в коридоре, с одной стороны тянется ряд дверей, а с другой — ряд зарешеченных окон, выходящих на обрыв к морю. Они проходят в следующий коридор, в который выходят маленькие комнаты.

В них пахнет запустением: с потолка свешиваются летучие мыши, на стенах висят осиные гнезда, в углах гниет мусор. ДОЛОЙ ВАВИЛОН, нацарапал кто-то на стене. ВСЕОБЩАЯ ЛЮБОВЬ. В дальних от моря комнатах темно и сыро, Ренни все это слишком напоминает чулан.

Они возвращаются в главный коридор, где удивительно прохладно, и проходят в дальний конец. Минога говорит, что она должна попытаться представить, как все это выглядело, когда здесь находилось пятьсот человек. «Столпотворение», — думает Ренни. Она спрашивает, действительно ли все сделано из дерева.

Минога открывает дверь в конце, и они смотрят на маленький, частично вымощенный дворик, окруженный стеной. Он зарос сорняками, в углу роются три больших свиньи.

В другом углу помещается странное сооружение, не очень тщательно сколоченное из досок. Оно состоит из ступенек, ведущих на помост, четырех подпорок без стен, и пары перекладин. Постройка свежая, но обветшавшая. Ренни думает, что это детский домик, который не достроили, и удивляется зачем он здесь.

— Это то, что всегда хотят посмотреть любопытные, — шепчет Минога.

Теперь до Ренни доходит, что ей показывают. Это виселица.

— Вы должны сфотографировать ее для своей статьи, — говорит Минога. — Для милых канадцев.

Ренни смотрит на него, он не улыбается.

Доктор Минога рассуждает о карибских индейцах.

— Некоторые из древних племен изготовляли пипетки, они их использовали для того, чтобы принимать жидкие наркотики. Вот что больше всего интересует наших посетителей. Наркотики они вводили еще и через зад. В религиозных целях, вы же понимаете.

— Через зад? — удивляется Ренни.

Минога смеется.

— Ритуальная клизма, — говорит он. — Вам стоит включить это в статью.

Ренни гадает, правда ли это, в любом случае слишком гротескно, чтобы быть неправдой. Она не уверена, что читателям «Визора» захочется об этом прочесть, но кто знает. Может это и подойдет, для некоторых.

Минога настаивает, чтобы она с ним позавтракала и, будучи так голодна, что готова съесть ежа, Ренни не возражает.

Они сидят в китайском ресторане, в нем тесно, темно и жарче, чем снаружи на солнце. Два вентилятора под потолком гоняют влажный воздух, но не охлаждают его; Ренни чувствует, что у нее уже промокли подмышки и пот стекает на грудь. Красный пластмассовый столик заляпан пурпурно-коричневым соусом.

Минога улыбается ей через столик, тепло, по-свойски, его выступающие нижние зубы заключают в себя верхние, как руки в рукопожатии.

— Везде найдется китайский ресторан. Повсюду в мире. Они неистребимы, они как шотландцы, их гонишь в дверь, они лезут в окно. У меня самого шотландская кровь. Я всегда подумывал о том, чтобы съездить на клановый сбор. Моя жена говорит, что именно поэтому я такой упрямый.

Ренни испытывает определенное облегчение от того, что у него есть жена. Уж слишком он внимательный, она все ждет подвоха.

Подходит официант и Ренни позволяет Миноге сделать заказ.

— Иногда мне кажется, что лучше бы мне было остаться в Канаде, — говорит он. — Жил бы в квартире или в многоярусном бунгало, как все милые канадцы и был бы овечьим доктором. Мне даже снег нравится. Когда в первый раз пошел снег, я выбежал из дома в носках, без пальто, я танцевал, так бы счастлив. Но вместо этого я вернулся сюда.

Приносят зеленый чай и Ренни его разливает. Минога берет чашку, вертит ее в руках, вздыхает.

— Любить свою родную страну — это проклятье, друг мой, — произносит он. — Особенно такую, как эта. Гораздо проще жить в какой-нибудь чужой стране. Тогда нет искушения.

— Искушения? — удивляется Ренни.

— Что-то изменить, — поясняет он.

Ренни видит, что разговор сворачивается прямо в то русло, которое ей на самом деле нежелательно. Она старается придумать другую тему.

Дома для этого всегда наготове «погода», но здесь номер не пройдет, здесь нет погоды. Минога склоняется к ней через стол.

— Я буду с вами откровенен, друг мой, — говорит он. — Я хочу, чтобы вы кое-что для меня сделали.

Ренни не удивляется. Что бы то ни было, она никуда не денется.

— Что же? — устало спрашивает она.

— Позвольте мне объяснить, — говорит Минога. — Это наши первые выборы после ухода англичан. Возможно, они будут и последними, поскольку лично я уверен, что британская парламентская система здесь не пройдет. Она работает в Великобритании, поскольку там есть традиции. Для них еще существуют невозможные вещи. Здесь нет ничего невозможно. — Он медлит, отхлебывает чай. — Я хочу, чтобы вы об этом написали.

Ренни ожидала чего угодно, только не этого. А почему бы и нет? Люди всегда наседают на нее со своими насущными проблемами. Она чувствует, что у нее глаза лезут на лоб. Ей надо бы сказать: «Отлично», «Прекрасная идея». Вместо этого она произносит:

— Боже мой, ну что я могу об этом написать?

— То, что видите, — говорит Минога, стараясь не замечать ее негодования. — Я прошу вас только смотреть. Мы назовем вас наблюдателем, как наши приятели из ООН. — Он издает смешок. — Смотрите раскрытыми глазами, и вы увидите всю правду. Вы же репортер, делать репортажи ваша обязанность.

Ренни плохо реагирует на слово «обязанность». Обязанность было словом с большой буквы в Грисвольде.

— Я репортер другого рода, — говорит она.

— Я понимаю, друг мой. Вы пишите путевые очерки, вы здесь случайно, к кому мы сейчас можем обратиться. Больше никого нет. Если бы вы были политической журналисткой, правительство не было бы в восторге от вашего визита. Они отсрочили бы вам визу или выслали бы вас. В любом случае мы слишком малы, чтобы привлечь чье-то внимание извне, а когда они заинтересуются, будет уже слишком поздно. Они всегда жаждут крови.

— Крови?

— Новостей, — поясняет Минога.

Официант приносит одно блюдо с маленькими кукурузными початками и другое — с зеленью и моллюсками. Ренни берет палочки для еды. Еще минуту назад она была голодна.

— У нас семьдесят процентов безработных, — продолжает Минога. — Шестьдесят процентов населения составляет молодежь до двадцати лет. Беда приходит, когда людям становится нечего терять. Эллис это знает. Он использует иностранные деньги, поступившие в помощь пострадавшим от урагана, чтобы подкупать людей. Ураган случился по воле Божьей, и Эллис тоже так считает. Он простирает руки к небесам и молится, чтобы там помогли ему уберечь свою задницу, и нате вам, деньги от милых канадцев. И это еще не все. Сейчас он применяет угрозы. Он говорит, что отнимет работу, а может быть, и сожжет дома тех, кто не будет за него голосовать.

— Он это делает открыто? — интересуется Ренни.

— По радио, друг мой, — говорит Минога. — Что касается людей, то многие боятся Эллиса, а остальные им восхищаются, не его поведением, как вы понимаете, а тем, что это ему сходит с рук. Они видят в этом силу и восхищаются местным боссом. Он тратит деньги на новые машины и тому подобное для себя и своих друзей, и толпа аплодируют. Они смотрят на меня и говорят: «Что ты можешь для нас сделать»? Если у тебя самого ничего нет, ты здесь никто. Старая история, друг мой. У нас сначала будет Папа, а затем революция или что-нибудь в этом роде. А потом американцы начнут удивляться, почему убивают людей. Надо сказать милым канадцам, чтобы они прекратили давать деньги этому человеку.

Ренни знает, что ей полагается быть в ярости. Она помнит ранние семидесятые, этот праведный гнев, который полагалось ощущать. Не ощущать его было очень немодно. Но сейчас она чувствует только, что ей навязываются. Праведный гнев отыграл свое.

— Что это даст, даже если я обо всем напишу? Я не смогу это здесь напечатать. Я никого не знаю.

Минога смеется.

— Не здесь, — говорит он. — Здесь есть только одна газета, и Эллис купил редактора. Все равно, мало кто умеет читать. Нет, вы должны опубликовать это там. Это поможет, к этому прислушиваются, они чувствительны к помощи из-за рубежа. Они будут знать, что за ними наблюдают, что кто-то знает, что они творят. Это прекратит эксцессы.

Ренни думает, что же такое эксцесс.

— Простите, — говорит она. Но я не могу представить, кто бы мог за это взяться. Нет даже сюжета, ничего не случилось. Вряд ли это представляет общественный интерес.

— Больше не существует таких мест, которые не представляли бы собой общественный интерес, — говорит Минога. — Милые канадцы этому до сих пор не научились. Кубинцы строят большой аэропорт в Гренаде. ЦРУ уже здесь, они хотят пресечь все это в корне, русские тоже. Для них это представляет общественный интерес.

Ренни с трудом сдерживает смех. Тему «ЦРУ» заездили до смерти, теперь это никто всерьез не принимает, не может быть, чтобы он говорил серьезно.

— Наверное их интересуют ваши природные ресурсы, — улыбается она.

Минога смотрит на нее через стол в упор, улыбаясь своей кривой улыбкой, уже не так приветливо и дружелюбно.

— Как вы знаете, кроме кучи песка, у нас мало что есть. Но взгляните на карту, друг мой, — он уже не просит, он наставляет. — К югу от Святого Антония лежит Святая Агата, к югу от Святой Агаты — Гренада, к югу от Гренады — Венесуэла со своей нефтью, третий по значимости импортер для Штатов. К северу от нас находится Куба. Мы звено в цепочке. Тот, кто нас контролирует, контролирует нефтяной транспорт в Соединенные Штаты. Суда из Гвианы на Кубу везут рис, с Кубы на Гренаду оружие. Это не игрушки.

Ренни откладывает палочки. Есть слишком жарко. Она себя чувствует так, как будто наткнулась на какую-то газету с лево-либеральным душком, с двухцветной обложкой, потому что на трехцветную денег не хватает. Она позволила разговору зайти слишком далеко, еще минута и ей уже не уйти.

— Это не моя тематика, — говорит она. — Я просто этим не занимаюсь. Я пишу об образе жизни.

— Образе жизни? — Минога озадачен.

— Ну, понимаете, что люди носят, что едят, куда ездят в отпуск, чем обставляют гостиные, — все такое поясняет Ренни со всей возможной легкостью.

Минога задумывается на какое-то мгновение. Затем улыбается ей ангельской улыбкой.

— Можно сказать, что я тоже озабочен образом жизни, — говорит он. — Наш долг об этом беспокоится. Что люди едят, что они носят, я и хочу, чтобы вы об этом написали.

Он ее поймал.

— Хорошо, я подумаю, — говорит она с трудом.

— Прекрасно, — радуется Минога, весь сияя. — Этого я и хотел. Он снова берет палочки и соскребает остаток моллюсков в свою тарелку. — А теперь я хочу дать вам хороший совет. Остерегайтесь американца.

— Какого американца?

— Мужчину, — говорит Минога. — Он торговец.

Видимо, он имеет в виду Поля.

— И чем же он торгует? — заинтересовывается Ренни. Она впервые об этом слышит.

— Друг мой, вы так наивны.

Напротив отеля, через дорогу есть маленький канцелярский магазинчик, и Ренни идет туда. Она игнорирует исторические романы, вывезенные из Англии, и покупает местную газету, «Квинстон Таймс», за ней она и пришла. Ею движет чувство долга, по крайней мере, это она должна сделать для доктора Миноги.

Хотя ей совершенно ясно, что у нее нет никакого желания делать то, что он от нее хочет. Даже если бы и возникло такое желание, вряд ли она смогла бы бегать по улицам и заговаривать с людьми, они не поймут, о чем речь, решат, что она к ним клеется. Она не смогла бы все толком изучить, в библиотеке нет книг, здесь вообще нет библиотеки. Она лицемерка, но придумайте что-нибудь получше. Это решение в духе Грисвольда. Если не можешь сказать ничего хорошего, молчи. Она должна была ему сказать, я умираю. Не рассчитывайте на меня.

Ренни заказывает чай с бисквитами и относит газету в кожеподобную гостиную. Чего ей действительно хочется, так это лечь и поспать, и она знает, что если она вернется в комнату, то так и случиться. Она пытается бороться с искушением: так все будет слишком просто — ничего не делать, только есть и спать.

Англичанка приносит поднос сама и швыряет его перед Ренни.

— Я не знаю, куда они делись, — произносит она.

Ренни ждет, что она уйдет, но англичанка мешкает.

— Нет воды, должны починить через пару часов. — Она все еще медлит. — Можно дать вам совет? — говорит она наконец. — Держитесь подальше от этого мужчины.

— Какого мужчины? — спрашивает Ренни. Тон англичанки подразумевает какое-то нарушение сексуальной нравственности, и Ренни гадает, чем она это заслужила.

— Этого мужчины, — говорит англичанка. — Который себя называет доктором.

— Он всего лишь хотел показать мне Ботанический Сад, — говорит Ренни, осознавая свою маленькую ложь. Она ожидает, что сейчас женщина расскажет, что доктор Минога на самом деле известный сексуальный маньяк, но вместо этого та говорит: — На деревьях есть таблички. Если вам это нужно, можете сами прочитать.

— А что с ним такое? — Теперь Ренни ожидает услышать расовые нападки.

— Он цепляется к людям без причины.

На этот раз бисквиты белого цвета и посыпаны пудрой. Чай тепловатый. Ренни вылавливает чайный пакетик за ниточку. Ей не хочется оставлять его на блюдце, слишком уж он напоминает дохлую мышь, так что после некоторых раздумий она закрывает его рядом с пятнистым растением.

Редакторская статья о выборах. Похоже, Минога почти так же ужасен, как Кастро, а Принц Макферсон еще хуже. Если кто-нибудь вообще за них проголосует, они объединят свои силы и создадут коалицию, которая положит конец демократическим традициям Святого Антония, которые так долго защищали и лелеяли, пишет редактор.

На первой странице рассказывается о том, какую новую сахарную фабрику планирует построить премьер-министр Эллис и статья о восстановлении дорог. Там же фотография Эллиса, та же самая, что и повсюду на плакатах. Высший канадский уполномоченный недавно прибыл из своей резиденции в Барбадосе и в честь него был дан прием в Доме Правительства. Канада спонсирует программу по обучению ныряльщиков для ловли омаров на Святой Агате, где большинство из них проживает. Обитателей Сонгвилля порадует известие о том, что Соединенные Штаты дополнительно внесли пятьсот тысяч долларов в фонд пострадавших от урагана, которые пойдут на починку крыш и восстановление школы. Те, кто все еще живут во временных лагерях и церквях, скоро смогут вернуться домой.

Снова появляется англичанка. Лицо белое, губы сжаты, тащит алюминиевую стремянку, которая царапает деревянный пол.

— Все приходится делать самой, — заявляет она Ренни.

Установив стремянку, взбирается на нее и начинает снимать гирлянды из мишуры, ее могучие мраморные икры маячат в двух футах от головы Ренни. Сильно пахнет дамским туалетом: теплой плотью, пудрой, аммиаком. Ренни пытается читать статью о том, как внезапно подскочило число мелких краж, но англичанка заставляет ее чувствовать себя ленивой и эгоистичной. Через секунду Ренни предложит ей помощь, и тогда она влипла, придется ловить эти пушистые искусственные цветы, которые та будет бросать вниз, и укладывать их в вонючую картонную коробку. Она складывает газету и удаляется в свою комнату, унося с собой чашку холодного чая.

«ЧТО ДЕЛАТЬ, ЕСЛИ К ВАМ ЗАБРАЛСЯ ВОР», — читает она.

1. Держите около кровати фонарик.

2. Приобретите большой флакон Бейгона или другого аэрозоля от насекомых.

3. Ослепите вора фонариком.

4. Брызните ему в лицо аэрозолем.

5. Идите в полицию, сделайте заявление.

Ренни задумывается, что по их мнению, будет делать вор, когда ему в лицо брызнут, но не развивает эту мысль. Как и все уже прочитанное, инструкции расплывчаты и невнятны.

Она пробегает глазами колонку под заголовком «Духовные перспективы», некоторое время примеряется к разгадыванию кроссворда, но затем отвергает эту идею: ответы даны на странице 10, и она знает, что будет подсматривать. В «Уголке Домохозяйки» нет ничего кроме рецепта оладьев. Уголок «Ответов и вопросов» ведет Мадам Великолепие.

Дорогая Мадам Великолепие:

Я влюблена в одного парня. Мы оба христиане. Иногда он хочет меня поцеловать, но я читала, что до свадьбы поцелуи запрещены, потому что они вызывают страсть и ведут к сексу. Однако мой возлюбленный не считает, что нехорошо заниматься сексом до свадьбы. В Библии сказано, что нехорошо вступить во внебрачные отношения, но он говорит, что внебрачные отношения это не секс. Пожалуйста объясните мне это как можно доступнее.

Озабоченная.

Дорогая Озабоченная,

Моя милая, любовь это полное самовыражение. Пока ты не будешь об этом забывать, ничего плохого не случится.

С надеждой, что помогла тебе,

Мадам Великолепие.

Ренни закрывает глаза и натягивает простыню на голову. У нее нет сил завязывать москитную сетку.

О, пожалуйста.

Ренни лежит в постели и думает о Дэниэле. Это безнадежно, но разве когда-нибудь было по-другому? Чем скорее она прекратит это самокопание, тем лучше. Но это выше ее сил.

Было бы проще, будь Дэниэл свиньей, бабником, дураком, напыщенным идиотом или хотя бы жирным, особенно жирным. Будь он жирным, это было бы большим облегчением. К сожалению, Дэниэль худой. К тому же он любит Ренни, или, по крайней мере, так говорит, что только хуже. Ибо, в чем выражается его любовь? Да ни в чем. Ренни даже не уверена, что собственно означает эта его любовь, или, что, по его мнению, она значит, что скорее всего не одно и то же.

Как-то Ренни довольно долго пыталась выяснить, что Дэниэл имеет в виду. Это оказалось не просто, поскольку он не был похож на других мужчин, которых она знала. Ее приятели рассказывали о себе в таком ключе: они занимались самокопанием, претерпевали изменения и обретали себя. Когда она в первый раз употребила эти выражения в разговоре с Дэниэлом, ей пришлось их ему переводить. Дэниэл, насколько она могла понять, никогда не был опустошен и, очевидно, ему не приходилось вновь обретать себя. Он никогда не думал, какие изменения претерпевает. На самом деле, похоже, он вообще не слишком много думал о себе. В этом и состояла разница между Дэниэлом и остальными мужчинами: Дэниэл о себе не думал.

Из-за этого Ренни иногда не могла найти с ним общий язык, так как она задавала ему такие вопросы о нем самом, на которые он не знал ответа. А он вел себя так, как будто и не слышал ее вопросов. «Где ты был последние двадцать лет?» — хотелось ей спросить его.

История в духе Дона Миллса, но Дэниэла не волновало, где он живет, что он ест, во что одет. Его одежда выглядела так, как будто ее выбирала его жена, возможно, так оно и было. Он же — специалист, он занят, он знал в жизни только свою работу. Он думал, что Ренни знает нечто такое, чего не знает он сам; он думал, что она живет в реальном мире. Ему было приятно в это верить, а Ренни стремилась доставить ему удовольствие, ей нравилось его забавлять, хотя она и боялась, что рано или поздно он решит, что ее знание ничего не стоит. А он тем временем напоминал Патагонца в Вулворте, его очаровывали пустяки. «Может быть, у него кризис середины жизни, — думала Ренни. — Он приблизительно этого возраста. Может быть, он втирает ей очки.»

Иногда они вместе завтракали, но не слишком часто, поскольку большая часть его жизни была расписана по минутам. За ланчем Ренни показывала фокусы, что с Дэниэлем довольно просто: его все еще удивляли вещи, которые уже давно никого не удивляли. Она вычисляла посетителей по одежде, препарировала их у него на глазах. «Эта, например, — говорила она, — секретарша у, скажем, Блора или Йонга, но ей нравится, когда ее принимают за птицу поважнее. Слишком перебрала с тенями. А мужчина, который с ней, юрист. За следующим столиком клерк средней руки, возможно в банке. Я бы переделала ему манжеты на брюках, юристу, не второму. Второму я бы изменила прическу.»

— Мне кажется у него все в порядке с прической, — возразил Дэниэл.

— Ты не понимаешь, — сказала Ренни. — Людям нравится меняться. Вот ты, ты же думаешь, что твой облик завершен? Неужели тебе не хочется меняться и расти? Тебе не кажется, что это не все? Хочешь, я изменю твой облик? — Одна из любимых ее шуток, журнал под названием «Сексуальные превращения». Люди рассматривают свою жизнь, как экзамен, который они или выдерживают или заваливают. Надо объяснить им, что с ними не так, а затем предложить, как это поправить. У них появляется надежда. Дэниэл должен с этим согласиться.

— Ну и как бы ты меня изменила? — спросил Дэниэл со смехом.

— Если бы ты попал ко мне в руки? Я бы не стала тебя менять. Ты именно такой, какой есть. Смотри, как я Милосердна с твоим эго, если оно конечно у тебя есть.

Дэниэл сказал, что оно у него есть, что на самом деле он достаточно эгоистичен, но Ренни ему не поверила. У него не было времени на то, чтобы иметь его. За ланчем он часто смотрел на часы, исподтишка, но часто. «Любовь творит исцеление», — думала Ренни. Она все еще надеялась, что когда-нибудь она пресытится общением с ним, и он начнет ее тяготить; разговаривать с Дэниэлом все равно, что вальсировать со стеной, даже ей это было ясно. Но этого не случилось, отчасти потому, что не так уж часто она его видела. Когда он не работал, он выполнял семейные обязательства, так он объяснял. У него была жена, дети, родители. Ренни с трудом представляла себе его семью, кроме родителей, которые виделись ей как слепок с американской готики, только в облике финнов, которыми они и являлись. У них было мало денег и они очень гордились Дэниэлом, он, правда, напоминал финна не больше, чем она, если не считать скул. По воскресеньям он навещал родителей, субботы были отданы детям, вечера жене. Дэниэл — примерный муж, прилежный отец, прилежный сын, и для Ренни, которая ощущала, что сама уже давно перестала быть такой, оказалось тяжело не смеяться над этим и сдерживать в себе безумное желание насмехаться.

Хотя к жене она его не ревновала. Только к другим пациенткам. «Может быть, я не одна такая, — думала Ренни. — Может быть, нас целая очередь, десятки и десятки женщин, каждая слегка им задета, одна грудь или другая. Он всем лам спас жизнь, он со всеми по очереди завтракает, он всем говорит, как нас любит. Он думает, это его долг, он думает, что дает нам соломинку. И ему на нас наплевать. Это как гарем. А мы, мы не можем с этим справиться, он единственный в мире мужчина, который знает правду, он в каждую заглянул и увидел смерть. Он знает, что мы воскрешены, знает, что не так уже мы хорошо заштопаны, в любой момент можем испариться. Эти тела только временные.»

В начале, когда она все еще верила, что может вернуться в норму, Ренни думала, что они будут видеться определенное количество раз, и что у них будет связь, естественно, как у всех нормальных людей. Но этого не произошло. Вместо этого Дэниэл однажды посвятил целый ланч честному и безрадостному объяснению, почему он не может лечь с ней в постель.

— Это было бы неэтично, — говорил он. — Я бы воспользовался тобой. Ты в стрессовом состоянии.

— Что это? — думала Ренни. — Мужчины, которых она знала, считали своей заслугой, что берут на себя такой риск. Она не могла понять, ведет ли себя Дэниэл мудро, принципиально или трусливо.

— Тоже мне, целое дело, — сказала Ренни. — От одного раза тебя не убудет. Пойдем в кусты, это отнимет у тебя пять минут.

— Один раз не получится, — сказал он.

Ренни находилась в подвешенном состоянии, каждую секунду она ждала, когда что-нибудь произойдет. «Может быть, это минутный каприз», — думала она. Ее приятели, Иокаста, например, рассматривала бы это, как новое приключение. Как вещь, которую можно коллекционировать, добавить к уже имеющимся экспонатам. А затем обменять с друзьями, показать и рассказать о ней. Но Ренни тяжело было думать о Дэниэле, как о простом приключении, а кроме того, что рассказывать?

— Что ты от этого получаешь? — спросила она. — Чего ты хочешь?

— Разве обязательно должно что-то быть? Я просто хочу, чтобы все шло своим чередом.

— Но что? Ничего же нет. В этом ничего нет.

Он выглядел обиженным, и ей стало стыдно за себя. Возможно, ему нужна просто лазейка, как простому смертному; маленькая, не слишком большая; окно, а не дверь.

— Я мог бы задать тебе тот же вопрос, — сказал он.

«Я хочу, чтобы ты спас мне жизнь, — думала Ренни. — Ты уже это сделал однажды, можешь сделать снова. Она хотела, чтобы он сказал ей, что с ней все в порядке, она хотела ему верить.»

— Я не знаю, — сказала она. — Она действительно не знала. Возможно, она и не хотела, чтобы он лег с ней в постель или даже коснулся ее, возможно, она любила его, потому что он был в безопасности, и не было абсолютно ничего, что он мог бы потребовать.

Иногда они держались за руки под столом; в те долгие недели, а потом и месяцы это было почти пределом того, что она могла вынести. Потом она много часов хранила в себе очертания его руки.

Кто-то стучится в дверь. В комнате темно. Тот, что поет по ночам, стоит прямо у нее под окном и звучит та же музыка.

Стук продолжается. Наверное, это горничная, которая с запозданием пришла стелить постель. Ренни сбрасывает сырую простыню, идет босиком к двери, открывает ее. За дверью Поль, одним плечом он облокотился о стену, он совсем не похож на торговца.

— Вам не следует так открывать дверь, — улыбается он. — Это мог быть кто угодно.

Ренни чувствует себя неудобно.

— На этот раз мне повезло, — отвечает она.

Она рада его видеть, он здесь больше всего подходит под определение «знакомого». Может быть, просто зачеркнуть вчерашний день и начать все сначала, как будто ничего не произошло. В этом есть доля истины: ничего и не произошло.

— Я подумал, что может быть вы захотите пообедать, — сказал он. — Там, где действительно кормят.

— Я только надену туфли, — Ренни включает лампу.

Поль входит в комнату и закрывает дверь, но не садится. Он стоит, глазея, по сторонам, как будто попал в картинную галерею, а Ренни тем временем берет сандалии и сумочку и идет в ванную, взглянуть, но что она похожа. Она расчесывает волосы и слегка подкрашивает глаза голубым карандашом, не слишком сильно. Она думает не переменить ли платье, но отбрасывает эту мысль, он может решить, что она придает слишком большое значение обеду. Когда она выходит, он сидит на краю кровати.

— Я дремала, — оправдывается Ренни за неприбранную кровать.

— Вижу, вы получили Лорину посылку, — говорит он. — Без проблем?

— Да, только она оказалась немного больше, чем я ожидала, и теперь не знаю, что с ней делать. — Ей приходит в голову, что она может спихнуть коробку Полю, раз уж он знает Лору. — Я понятия не имею, где живет эта женщина, — произносит Ренни как можно беспомощнее.

— Эльва? — спрашивает Поль. — Вам достаточно доставить коробку на Святую Агату, туда каждый день отходит лодка в полдень. Там вам уже каждый скажет.

Он не предложил своих услуг.

Ренни выключает лампу, закрывает дверь. Они приходят мимо конторки, под испепеляющим взглядом англичанки, и Ренни чувствует, как она выползает из своего убежища.

— Обед это только начало, — произносит англичанка им вслед.

— Извините? — говорит Ренни.

— Даже если не будете есть, все равно вам придется заплатить за это. Это только начало.

— Я в курсе, — говорит Ренни.

— Мы закрываемся в двенадцать, — сообщает англичанка.

Ренни начинает понимать, почему ей так не по душе эта женщина. Из-за неодобрения, чисто машинального, с полным сознанием собственного на то права, из-за недоброжелательности. Ренни собаку на этом съела, это часть ее прошлого. Что бы с ней не случилось, англичанка скажет, что она сама напросилась; если это будет что-то плохое.

Они идут вниз по каменным ступеням, затем через маленький сырой дворик. Поль берет Ренни за руку выше локтя, его пальцы врезаются в кожу.

— Продолжайте идти вперед, — он ее тянет.

Теперь она понимает о чем он говорит. Чуть выше по улице, в тусклом свете канцелярской лавки двое полицейских в голубых рубашках избивают человека. Он стоит на четвереньках на изрытой дороге, а они пинают его ногами в живот, в спину.

Ренни думает только о том, что полицейские обуты, а человек босой. Она никогда раньше не видела, чтобы так избивали человека, только на фотографиях. Стоит что-то сфотографировать, как это становится предметом искусства.

Ренни остановилась, хотя Поль и подталкивает ее, стараясь не дать ей остановиться.

— Они не любят, когда глазеют, — говорит он.

Ренни не знает, кого он имеет в виду. Полицейских, или людей, которых они избивают. Наверное, это унизительно, когда другие видят твою беспомощность. На улице стоят еще люди, обычные группки и кружки, но они не глазеют, они посмотрят и отводят взгляд. Некоторые из них движутся, никто ничего не предпринимает, но те, кто передвигаются меняют свой курс, они тщательно обходят человека, который уже согнулся пополам.

— Пойдем, — говорит Поль, и на этот раз Ренни повинуется.

Человек пытается встать на колени, полицейские стоят сзади, наблюдая за ним с выражением, которое напоминает легкое любопытство, как дети, наблюдающие за жуком, которому оторвали ноги. «Наверное, они сейчас начнут кидаться в него камнями», — думает Ренни, вспоминая школу. Чтобы посмотреть, куда он поползет. Собственная завороженность приводит ее в ужас. Он поднимает лицо, по нему струится кровь, ему, наверное, разбили голову, человек смотрит прямо на Ренни. Она вспоминает пьянчуг на Йонг-стрит, которые смотрели на нее так же. Что это, призыв? Мольба о помощи? Ненависть? На нее смотрели с предельной дотошностью, ее не забудут.

Это старик. Он не совсем немой, потому что издает какие-то звуки, стон, сдавленное вымучивание речи, что хуже, чем простое молчание.

Они подходят к джипу, и на этот раз Поль открывает дверцу и помогает ей забраться внутрь, он хочет, чтобы она там оказалась как можно скорее. Он тщательно закрывает дверь, проверяет, чтобы удостовериться, что она действительно захлопнулась.

— Почему они это делали? — Ренни сжимает руки, чтобы они не тряслись.

— Делали что? — Поль слегка резок, раздражен. Ренни уставилась на него. — Ну, говори, — произносит она.

Поль пожимает плечами.

— Он напился. А может быть, его поймали за воровством. Болтается вокруг отеля, а полицейские не любят, когда беспокоят туристов. Это мешает бизнесу.

— Это ужасно, — говорит Ренни.

— Там, на севере, их сажают под замок, здесь, на юге, им дают небольшую взбучку, — говорить Поль.

— Это не небольшая взбучка.

Поль бросает на нее взгляд и улыбается.

— Зависит от того, что считать большой.

Ренни затыкается. Ей дают понять, что у нее защищенная жизнь. Теперь она раздражена на себя за то, что была в таком шоке. Визжать, завидев мышь, вспрыгивать на стул, задрав юбку, вот твой удел. Девочка.

Поль ведет машину сквозь тьму с нарочитой медлительностью, в ее честь.

— Можете ехать быстрее, я не собираюсь выбрасываться из машины.

Он улыбается, но скорость не увеличивает.

Дрифтвуд ночью похож на Дрифтвуд днем, только залит огнями. Ансамбль играет вполсилы, две пары танцуют. На женщинах белые платья, под мешковину; блондинка снимает камерой со вспышкой, на брюнетке надета капитанская фуражка козырьком назад. На одном из мужчин зеленая рубашка с морковками. Другой, более приземистый, плотный, ноги у него спереди так обгорели, что кожа слезает клочьями. На нем красная майка. «Обычная компания из Висконсина, — решает Ренни, — зубные врачи и их жены, только что с самолета, слетаются, сюда дабы прямиком угодить в гриль. Зубные врачи приезжают сюда, их ассистенты на Барбадос, вот и вся разница.»

Ренни и Поль сидят за металлическим столиком, и Ренни заказывает имбирное пиво. Ей не хочется, чтобы ее опять стошнило в джипе. Она думает о человеке на темной улице, но о чем тут думать? Кроме того она не голодна. Она с презрением наблюдает за неловкими танцорами, за музыкантами из оркестра, подобострастными, угодливыми.

— На самом деле это шведы, — говорить Поль. — Недавно их тут было полно. Шведы рассказали соотечественникам о наших местах, и, внезапно, они понаехали.

— Откуда вы знаете? — спрашивает Ренни, на нее это производит впечатление.

Поль улыбается ей.

— Узнал. Это не сложно. Тут все любопытны. В таком маленьком месте все новое или на совсем ординарное быстро становится известным. Многие, например, интересуются вами.

— Я вполне ординарная, — говорит Ренни.

— Что мы имеем, — произносит Поль. — Во-первых, вы живете не в том отеле. Там останавливаются в основном туристические группы и немного пожилых дам. Вам следовало бы остановиться в Дрифтвуде, — он делает паузу, и Ренни чувствует, что должна дать ответ.

— Чистая экономика. Мой журнал небогат.

Поль одобрительно кивает.

— Они гадают, почему вы без мужчины? Если бы вы прибыли на корабле, было бы ясно, местные решили бы, что вы путешествуете с корабля на корабль. Девушки здесь часто этим занимаются, что-то вроде «автостопа». Но вы не их типа. К тому же, известно, что вы прилетели на самолете. — Улыбка, еще одна пауза. Ренни приходит в голову, что может и нет никаких «их», которые хотят про нее знать, может интересуется один Поль. Легкий холодок пробегает у нее по спине.

— Если они такие любопытные, то должны знать, чем я тут занимаюсь, — говорит она, следя за тем, чтобы голосе ее не дрожал. — Бизнес. Я пишу путевой очерк. Вряд ли мне для этого нужен спутник.

Поль улыбается.

— Белые женщины пользуются здесь Дурной репутацией, с одной стороны, они слишком богаты, с другой — понижают моральный уровень.

— Продолжайте.

— Я рассказываю только то, что они думают. Женщины здесь полагают, что белые портят местных мужчин. Еще им не нравится манера белых женщин одеваться. Вы никогда не увидите местную в шортах или даже в брюках, они считают это развратом. Если бы они начали себя так вести, мужчины быстро выбили бы из них дурь. Если бы вы попытались болтать здесь про освобождение женщин, они бы только посмеялись. Они говорят, что это все для белых. Каждому известно, что белые женщины ленивы от природы и не хотят делать истинно женскую работу, поэтому нанимают черных женщин. — В его взгляде мелькает нечто среднее между вызовом и издевкой, что Ренни находит раздражающим.

— Поэтому вам здесь нравится? С вас тут пылинки сдувают?

— Нечего меня обвинять, — говорит Поль. — Не я это придумал.

Он наблюдает за ее реакцией, но Ренни молчит.

— Еще они думают, что вы не только журналистка. Они не верят, что вы просто пишите для журнала.

— Но так оно и есть! Почему в это нельзя поверить?

— Они плохо себе представляют, что такое журнал, — объясняет Поль. — Так или иначе, тут почти все выдают себя за кого-то другого. Здесь вам предложат, по крайней мере, три версии всего происходящего. Одна из них может оказаться правдой.

— К вам это тоже относится? — спрашивает Ренни, и Поль смеется.

— Позвольте объяснить так. За десять тысяч долларов вы можете купить местный паспорт официально, иначе он стоит дороже. Это в том случае, если у вас есть нужные связи. Если хотите, можете открыть частный банк. Правительство даже поможет вам это сделать, за некоторый процент акций. Люди определенного типа находят это весьма удобным.

— Что вы мне рассказываете? — говорит Ренни, все сильнее ощущая, что ее пригласили пообедать совсем не по той причине, по которой она согласилась. Она глядит в его светло-голубые глаза, слишком светлые, слишком голубые. Они вобрали в себя слишком много воды. «Выгоревшие», — думает она.

Поль улыбается ей доброй улыбкой, в которой таится угроза.

— Вы мне нравитесь. Я пытаюсь уговорить вас не влезать в местную политику. Вот и все, если вы действительно пишите свой путевой очерк.

— В местную политику? — Ренни застигнута врасплох.

Поль вздыхает.

— Вы мне напоминаете определенный тип девушек, тех, которые приезжают в Нью-Йорк со среднего Запада и начинают работать на журналы.

— Чем же? — огорошенно спрашивает Ренни.

— С одной стороны, вы славная. Это плохо, лучше бы вам быть сухой или резкой, но вы славная, и с этим ничего не поделаешь. Наивная. Но вы считаете, что надо доказать, что вы не просто славная, вот вы и влезаете туда, куда не следует. Вы хотите знать больше других, я не прав?

— Я понятия не имею, о чем вы говорите. — У нее возникает чувство, что ее видят насквозь. Прав ли он? Когда-то он может и был бы прав, когда-то она много про что хотела знать. Теперь она от этого устала.

Поль вздыхает.

— О'кей, только запомните, что все, что здесь происходит вас не касается. И я бы подальше держался от Миноги.

— Доктора Миноги? Почему?

— Эллис его не любит, — говорит Поль. — И некоторые другие тоже.

— Я его почти не знаю.

— Вы с ним завтракали.

— Неужели меня застрелят, за то что я с ним завтракала? — смеется Ренни.

Полю это не кажется смешным.

— Вероятно, нет. В основном они стреляют в своих. Давайте возьмем что-нибудь поесть.

В хижине с открытыми стенами и искусственной кровлей расположен буфет. Груда салатов, подносы с ростбифом, лимонный пирог, шоколадные кексы, украшенные искусственными цветами. Ешь, не хочу. Людей становится больше, они наваливают себе на тарелки еду. Для Ренни все выглядят шведами.

Она приносит свою тарелку на стол. Теперь Поль молчит. Ему как будто бы не терпится уйти. Ренни сидит напротив и ест креветок, чувствуя себя девушкой из комикса, которой назначили свидание по ошибке. В таких ситуациях она возобновляет попытки произвести приятное впечатление, еще это называется «задобрить». Может быть, он из ЦРУ, тогда все сходится, и угроза и прическа в неохипповом стиле, камуфляж и Камбоджа, и суда, на которые у него не должно хватать денег. Чем больше она об этом думает, тем больше утверждается в своей мысли. Она не в чем не виновата, она не хочет, чтобы у него возникало неправильное впечатление, может, он перестанет подсыпать ей в джем колдовское зелье. Неужели он ее считает опасным тайным агентом, что она завтракала с Миногой? Она раздумывает, как бы ей убедить Поля, что она та, за кого себя выдает. Поверит ли он бижутерии из металлических цепочек?

В конце концов она спрашивает его о теннисных кортах. Она хочет, чтобы все пришло в норму.

— Теннисные корты? — переспрашивает Поль, как будто впервые о них слышит.

Ренни понимает, что ее персону тщательно изучили и отбросили в силу ее явной ничтожности, и это произошло либо потому, что Поль ей верит, либо наоборот. Что хуже? Что бы то ни было, это, насколько она понимает, ее зачеркнуло. Что до нее, то она способна думать лишь о том, как вновь привлечь его интерес, теперь, когда его уже нет. Она почти забыла, что в ней кое-что отсутствует. Она осознает, что чего-то ждала, сама не зная чего. События, вот и все. В ее жизни в последнее время было столько пустоты, что хватит надолго.

Ренни с Иокастой примеряют поношенные меховые пальто у Салли Энн в Ричмонде и Спалине. Если верить Иокасте, это был лучший магазин в городе. На самом деле пальто примеряла Иокаста, так как Ренни особенно не интересовали поношенные меховые наряды, она сжилась со своим классическим пальто от Эдди Байерса. Предполагалось, что они делают покупки для Ренни. Иокаста подумала, что она почувствует себя лучше, если что-нибудь купит и себе.

— И все равно, я никогда не стала бы носить котика, — сказала Иокаста. — У меня есть свои принципы. Посмотри, как ты думаешь, что это?

— Крашеный кролик, — сказала Ренни, — можешь не беспокоиться.

Иокаста вывернула карманы. В одном из них валялся грязный носовой платок.

— Что мне действительно нужно, так это черная шляпа с фазаньим пером, знаешь, такая изогнутая?

— Меня что-то связывает с этим мужчиной, — сказала Ренни. — Которая много раз зарекалась свою личную жизнь обсуждать с кем-либо вообще, а с Иокастой в особенности.

Иокаста посмотрела на нее. Пауза слегка затянулась, и Ренни прямо-таки услышала, как в голове у Иокасты шевелятся мысли о том, сколько из Ренни убрали, отсекли; под всей этой одеждой никогда нельзя понять. С этим мужчиной? Потрясающе.

— Это волшебно, — сказала Иокаста. — Любовь или секс?

— Точно не знаю, — сказала Ренни.

— Любовь. Счастливая ты. Я, похоже, больше уже не способна на любовь. Это так напрягает.

Она скользнула руками в ондатровое пальто конца сороковых, которое держала Ренни.

— Слегка лоснится вокруг воротника, но смотрится не плохо, — сказала Иокаста. — Итак, витаешь в облаках, сердце обмирает, грезишь наяву, роковая страсть? Шея вся в пятнах, сосет под ложечкой? Уже закупаешь приданное?

— Не совсем, — сказала Ренни. — Он женат.

До Дэниэла Ренни никогда не обращала внимания на женатых мужчин. Один этот факт выводил их из игры, не потому что работали запреты, а потому что этим они демонстрировали свою банальность. Таких можно встретить только в банках, да и то не в лучших. Правда, потом она стала смотреть на это под другим углом. Может быть, Дэниэл вовсе не отблеск прошлого, а привет из будущего. Как говорила Иокаста про своей гардероб: «приберегу». Никогда ничего не выкидывай, ибо время циклично. Рано или поздно все вернется на круги своя. Может быть экспериментирование с жизнью, пробные варианты и пересмотр отношений быстро отживают свое. Скоро необходимостью окажется Дэниэл, ограниченная свобода. Безвозвратность станет модной.

— Иногда женатый даже лучше не женатого, — говорит Иокаста. — У них своя жизнь, им не надо портить твою. Этим можно заниматься днем, с душой потрахаться, выслушать, насколько ты важна в их жизни, обсудить их мелкие проблемы, послушать о том, как их дети размазывают по шевелюре липкие леденцы, как пришлось менять сцепление у своего «вольво», а вечером можно пойти с кем-нибудь повеселиться. Мне всегда нравились палантины, ну, знаешь, эти маленькие короткие жакеты, которые носят с вечерними платьями? С кармашком для носового платка. Они лучше.

— Ты не совсем понимаешь, — говорит Ренни. — Он действительно женат. Он думает о себе, как о женатом.

— Ты хочешь сказать, что он произносит весь этот вздор про то, что жена его не понимает, — говорит Иокаста. Это утомительно. Проблема в том, что обычно жены понимают их задним числом. Я через это прошла, десять лет назад, когда работала младшим закупщиком у Грида. Каждый раз мне приходилось ездить в Нью-Йорк; все из-за этого проклятого методиста. Знаешь, он считал меня такой испорченной. Я, наверное, тогда сошла с ума. Обычно, насколько я понимаю, речь идет о том, что жены на них не кидаются. Дети, попробую угадать, двое?

— Три с половиной.

— В смысле один чокнутый? — сказала Иокаста, смотрясь на себя в зеркало через плечо. — Вальсовая длина, помнишь вальсовую длину?

— Нет, — сказала Ренни, — его жена снова беременна.

— И, конечно, он любит свою жену. А она любит его. Верно?

— Боюсь, что да.

Дэниэл сказал не так. Он сказал: «Думаю, что да».

— Ты не знаешь этого наверняка? — спросила Ренни.

— Мы это не обсуждаем. Полагаю, что да. Да, любит.

— Так сиди и лови свой кайф, — сказала Иокаста. — О чем тебе волноваться? Разве что Джейк, но ему безразлично.

Ренни гадала, насколько это действительно Джейку безразлично?

Она ему не сказала про Дэниэла. Дэниэл тем не менее спрашивал про Джейка каждый раз, когда они виделись. «Как Джейк?» — всегда с надеждой спрашивал он, и Ренни всегда отвечала: «Хорошо». Она знала как это бывает в книгах, одно с другим связано. Случись что с Джейком и Дэниэла как ветром сдует. Он не захочет впрягаться в эту упряжку. Может, она и была для него подливкой к мясу, но не самим мясом, это уж точно.

— Джейк взрослый, — сказала она. — «Отвязанный», — одно из его любимых слов.

— Ну вот и ладно, — сказала Иокаста. — Два всегда лучше одного, если только не размякать и не устраивать из собственной жизни «Дом, где разбиваются сердца».

— Ты все еще не понимаешь, — сказала Ренни. — Ничего не происходит.

— Ничего? — спрашивает Иокаста.

— Если не считать невинных прогулок за ручку, — сказала Ренни. — Ей неловко об этом говорить, но не так неловко, как было бы раньше.

Дело в том, что она сама не уверена, хочет ли она действительно иметь с Дэниэлом роман, или нет. Тут особо не расслабишься, не повеселишься. Все равно что сплавляться по Ниагаре в мыльнице, можно что-нибудь и повредить.

— А почему? — спросила Иокаста.

— Я же сказала, — произнесла Ренни. — Он слишком женат.

Они посмотрели друг на друга.

— Ничего, — сказала Иокаста. — Мистика. — Она положила Ренни руку на плечо. — Послушай, могло быть и хуже. Взгляни на это так: роман он и есть роман, чего в нем может быть нового? Все равно, что есть шоколадки одну за одной; тянет в монахини и это кажется даже привлекательным. Но, когда ничего нет, это уже романтика: он должно быть много о тебе думает. За ничего что-то кроется.

Ренни отпирает дверь. В комнате горит свет, и на секунду ей кажется, что она забыла выключить перед уходом лампу, хотя, нет, одергивает себя Ренни. Она может поклясться, что свет был погашен. К тому же в комнате витает какой-то незнакомый запах.

На кровати Ренни видит свой блокнот, рядом аккуратно сложены все материалы, которые ей удалось собрать, карты, брошюры. Кто-то побывал здесь в ее отсутствие. Ренни чувствует себя загнанной в угол. Кошелек она брала с собой, камеру и объектив не тронули, а больше у нее брать нечего. Хотя….

Ренни выдвигает ящик бюро — может «гости» охотились за «травкой». Все «косяки» на месте.

Ренни заглядывает в ванную комнату. Косметичка выпотрошена, ее содержимое валяется в раковине: зубная щетка, паста, эликсир, дезодорант, аспирин, тампоны. Стекла аккуратно вынуты из металлической рамы. Вместо них зияет пустота, самих стекол нигде не видно. Наверное, валяются где-нибудь на балконе или на черной лестнице, или просто на земле. Похититель проник в номер, проскользнув в окно ванной комнаты, примерно так же, как подбрасывают анонимки. Человек в купальном костюме. Ренни вдруг видит себя со стороны: в одной руке карманный фонарик, в другой — баллончик с жидкостью от насекомых. Одному Богу известно, что могло прийти злоумышленнику в голову, застань он здесь Ренни.

Хорошо, что он оказался обычным вором, случаются вещи и пострашнее. Что бы он не искал — возможно только деньги — его поиски не увенчались успехом. Все осталось нетронутым. Ренни отодвигает в сторону блокнот и садится на кровать. Потом заглядывает под нее. Коробка на месте, но ее вскрывали; лента, которой она была перевязана, аккуратно разрезана. На полу пустые пузырьки. Может, удирая, он прихватил с собой сердечные лекарства? Ренни вытаскивает коробку, снимает крышку и шарит рукой в искусственном льду.

Сначала ничего не попадается. Ренни извлекает две банки копченных устриц, и вдруг ее рука натыкается на какой-то предмет, не имеющий ничего общего с консервами, кроме, пожалуй, того, что он твердый и сделан из какого-то металла. Ренни тянет его к себе, и предмет подается вперед. Такие штуки Ренни доводилось видеть только в кино. На нее смотрит дуло небольшой автоматической винтовки.

Ренни поспешно запихивает ее обратно, убирает банки с устрицами, стирает капельки жидкости и закрывает крышку. «Интересно, — думается ей, — есть ли у англичанки скотч.» Она заталкивает коробку как можно глубже под кровать и поправляет сбившееся покрывало из синели[2] так, чтобы оно свешивалось до пола, прикрывая край кровати.

Да, сюжет интригующий и захватывающий. Что же теперь делать, и главное, что будет дальше? Это далеко не невинная шутка, которую можно рассказать в кругу знакомых, поскольку виной всему происшедшему была ее собственная глупость. Легковерная, наивная дурочка, к тому же очень доверчивая; это все из-за того, что она слишком много выпила. Сейчас для Ренни главное — не поддаться схватившей ее панике.

Оставаться в комнате видимо небезопасно, да и страшновато, но куда же ей деваться среди ночи. Она не может заявить в полицию о нападении на номер или хотя бы рассказать о нем англичанке: ее наивность все-таки не беспредельна. Вряд ли кто поверит, что Ренни и понятия не имела, что находится в коробке, которую ей передали в аэропорту. Лора, конечно в курсе; видимо, поэтому она и отправила Ренни в аэропорт вместо себя. А кто еще знает? Только тот, кто эту коробку прислал. Возможно, еще Гарольд из таможенной службы. И этот, в купальном костюме. Таинственный незнакомец, черт бы его побрал. Мистер Икс, в спальне, с ножом.

Ренни идет к двери в ванную, закрывает ее, пытается запереть. Ей вовсе не улыбается мысль, что кто-нибудь может еще раз попытаться проникнуть через окно ванной, пока она спит. Но замок сломан. Ренни вновь выдвигает ящик бюро, вытаскивает Лорины сигареты с марихуаной и выбрасывает их в унитаз. Потом укладывает в сумку свой гардероб, убирает из ванной оставшиеся вещи. Затем, не раздеваясь, ложится и гасит свет. Ей хочется, чтобы рядом с ней сейчас оказался кто-нибудь, к кому просто можно прижаться, чье-нибудь теплое плечо, неважно чье, в которое можно уткнуться.

Летом, вскоре после того, как Ренни выписали из больницы, она позвонила Иокасте и пригласила ее на ланч. Ренни нуждалась в поддержке. Это слово часто произносили между собой женщины, и был момент, когда оно ассоциировалось у нее с эластичными чулками для вен. Надежная опора в жизненных перипетиях или мало ли еще в чем. В ту пору в жизни Ренни не предвиделось никаких стрессовых ситуаций, и ей в голову не приходила мысль о поддержке. Но сейчас был как раз такой случай. Иокаста слегка удивилась, но просьба Ренни ей польстила.

Ренни направилась к ресторану, стараясь держаться как ни в чем не бывало, хотя на сердце у нее кошки скребли. Но она придерживалась мнения, что окружающие не должны замечать, что у тебя не все в порядке — это очень помогает держать себя в руках. «Если всегда за собой следишь, — говорил Дэниэл, — рано или поздно все образуется.»

Иокаста пила красное вино и «перье», молниеносно расправившись с салатом из шпината. Иокаста решила ни о чем не спрашивать Ренни. Очень старательно и тактично она избегала «опасную тему». Если та захочет, сама об всем расскажет.

Ренни склонилась над принесенным блюдом, исподтишка наблюдая за вытянутым лицом приятельницы, на котором резко выделялись огромные выразительные глаза. «Интересно, — думала она про себя, — когда мне будет сорок, я тоже стану такая же странная? Да и вообще, будет ли мне когда-нибудь сорок лет?» Ренни хотелось, чтобы Иокаста отвлеклась от заставленного всякой всячиной стола, на котором громоздились тарелки, хлебница, ваза с бутоном розы из голубого шелка, — протянула руку, погладила Ренни по голове и произнесла какие-нибудь слова утешения типа «Все образуется». Ренни хотела сказать, что она умирает.

Иокаста то ли только что рассталась с кем-то, то ли завела новый роман — из ее скороговорки трудно было уловить смысл. «Жизнь течет, и нужно плыть по ее течению» — утверждала она. Она ни минуты не могла спокойно усидеть на месте и без умолку что-то тараторила. Встреча с Ренни взбудоражила Иокасту. Ренни и сама потихоньку начала заводиться. Она очень старалась, чтобы ее поведение не выходило за рамки. Если не налегать на спиртное, то ей это непременно удастся.

— Никогда нельзя знать заранее, что им взбредет в голову, — говорила Иокаста. Они уже наполовину усидели второй графин вина. — Речь не обо мне, я уже даже и не пытаюсь их понять. Принято считать, что женщины загадочны. В наше время мужчины загадочны ничуть не меньше. Что касается меня, то я, — я вся как на ладони. Люблю поразвлечься, пофлиртовать, знаешь, как бывает: скрипка, приглушенный свет, розы, изысканный секс; ненавижу, когда меня теребят по пустякам, когда приходится суетиться. Предоставь им самим позаботиться обо всем утром, неужели тебе кажется, что мне нужно слишком много? Может их отпугивает мое имя? Вспомни, как мы хлопаем глазами, делая вид, что не понимаем, что скрывается за их грязными шутками, мы сидим, закинув ногу за ногу, а они начинают виться вокруг нас, как свиньи около трюфелей, чтобы потом нас же и обвинить во всем. Как только нас не называют — и профессиональными девственницами, и динамистками, — да разве все перечислишь? Тебе ведь все это знакомо, правда? Помнишь, чулочные подвязки, накладные бюсты, лифчики, небрежно скинутые на сиденье машины после вечеринки, помнишь, как твои волосы проволокой опутывали его?

Ренни не сохранила в памяти таких подробностей. Но она не стала говорить об этом Иокасте, чтобы не напоминать той о ее возрасте.

— Это монстры какие-то, а не мужчины, — продолжала жаловаться Иокаста. — Им подавай африканские страсти, иначе они тебя и за женщину считать не будут, в лучшем случае сойдешь за синий чулок. А если ты раскована — тоже плохо, тут же пойдут разговоры: «Ах, она такая доступная, нет ничего проще, чем затащить ее к себе в машину и там поразвлечься.»

Пару месяцев назад я тут познакомилась с одним мужиком, довольно приятный на вид, косая сажень в плечах; он предложил пообедать вместе. Мы были немного знакомы к тому времени, он мне даже нравился, не Аполлон, конечно, но и далеко не урод. Я всегда была не против провести с ним время, если подвернется случай. И вот случай представился. Ты же знаешь, я никогда не отказываюсь от приглашений. Уж коли подворачивается шанс, зачем его упускать? И вот, я — вся такая окрыленная, однако стараюсь не выдать свои чувства, — специально по этому поводу приобрела обалденное обтягивающее черное платье с рукавами «летучая мышь».

Ну вот, обед подходит к концу, он расплачивается, хотя я порывалась предложить деньги, но особо не настаивала. Это небольшой ресторанчик, неподалеку от церкви, слава Богу, там не так много этих гигантских папоротников-аспарагусов, которые своими листьями то и дело хлещут тебя по спине. Я сдуру заказала себе перепела, а отплевываться от малюсеньких косточек и одновременно сохранять респектабельность довольно трудно. В остальном вечер прошел волшебно, мы не сводили друг с друга глаз, обсуждали его карьеру, он занимался недвижимостью, в основном в деловом квартале. По большей части ему приходилось отбивать нападки левых марксистов, у которых в кармане кроме долгов ничего нет. Это собственникам, классу имущих наплевать на высокие материи, именно благодаря им растут акции.

Он слегка вскружил мне голову, мы поехали к нему, и вот мы сидим на диване, потягивая белое вино, он заводит пластинку Бартока, которая показалась мне несколько тяжеловатой для такого случая, но в конце концов, какая разница, ему еще хочется поговорить о себе… Прекрасно, я не против того, чтобы послушать, но за все время он даже не сделал попытки прикоснуться ко мне. Я в полном недоумении, меня так и подмывает спросить, но опасается ли он, что я чем-то больна. Но вместо этого я слушаю эти бредни с самым серьезным видом, он что-то вещает о своих коллегах, их неспособности показать свой характер, неумении даже разозлиться по-настоящему. Лично я думаю, что это очень здорово, когда люди не проявляют себя таким образом, в мире и так достаточно зла.

По-прежнему ничего не происходит, чувствую, что вечер пропал, и говорю, что я устала, что все было замечательно, но мне пора. И тут он спрашивает, а почему бы тебе не остаться на ночь у меня. Забавный способ делать предложения подобного рода, думаю я про себя, но вслух ничего не произношу. Мы отправляемся в спальню, и — чтоб мне провалиться, он отворачивается и начинает раздеваться. Я, не веря своим глазам, застываю на месте, раскрыв рот, а он, надев фланелевую пижаму, ты понимаешь, о чем я говорю, уже юркнул в постель, закутавшись в одеяло. Он спрашивает, нужен ли мне свет, но я настолько потрясена его действиями, что прошу выключить лампу. Он щелкает выключателем, и вот я, бедная маленькая, стою в полной темноте и зачем-то раздеваюсь. Будь я поумнее, я бы развернулась и поспешила бы к лифту, оставив его спать в одиночестве, но ты же меня знаешь, крошка Мэри Саншайн[3] всегда живет надеждой; поэтому я залезаю в постель, ожидая очутиться в страстных объятиях, кто его знает, может он стесняется при свете, но он желает мне спокойной ночи, поворачивается на другой бок и засыпает!

Вся эта болтовня о чувствах выеденного яйца не стоит. Представь, что бы стали говорить о девушке, поступи она так же. Я прямо изошла вся, глядя в течение пяти часов на его плечи, а он себе дрыхнет как младенец. Я не выдержала и ушла в другую комнату на софу.

Утром он как ни в чем не бывало, пританцовывая, появляется в велюровом халате с вышитой монограммой, с двумя стаканами только что выжатого апельсинового сока, и спрашивает, куда ты подевалась ночью? Когда я проснулся утром, тебя не было рядом.

Он даже не заметил, что всю ночь проспал один.

«Извини пожалуйста, — ответила я, — но мы не договорились о словаре. Проблема собственно в общении, вернее в способе общения. А может быть, все дело в лингвистике. Что значат для тебя слова «провести ночь»? То есть, я не имею ничего против апельсинового сока, но пролежать ночь без сна на софе, чтобы утром выпить его, знаешь милый, я его, я имею в виду сок, и сама выжать могу, понимаешь меня?»

В конце концов выяснилось, что сейчас он переживает кризис жанра, мальчишка, меня воротит от таких. Раньше ему приходилось трахаться только с молоденькими вертихвостками, которых стоит лишь поманить пальцем — это он мне объясняет, и он никогда не осмеливался попробовать это дело с кем-нибудь типа меня, видимо, он хотел сказать, с такой зрелой и опытной женщиной, как я, что-то вроде совы. Если бы тебе пришлось стать птичкой, в кого бы ты предпочла превратиться, в цыпленка или сову? Решил, что я считаю, что он ни на что кроме постели не пригоден, и хотел доказать, что это не так, в первую очередь, самому себе. Идиот! Он еще говорит о продолжительных, исполненных высокого смысла отношениях! Да он просто маленький засранец. Это я поняла наверняка.

И вот сижу я нечесаная и неумытая, жутко хочу писать, но мне неловко его прерывать, потому что на самом деле он очень серьезно к этому отнесся, поэтому я сижу и думаю. Все это я не раз слышала, только обычно женщины говорят такие вещи мужчинам, а не наоборот. Я не верила своим ушам! Я подумала, а хотелось бы мне иметь с таким человеком серьезную связь. И вообще, может ли он действительно предложить даме что-нибудь, кроме секса.

Я пришла к выводу, что нет. Но это все неважно. Да и с чего бы этому быть важным? С чего вдруг мы должны уважать их «образ мыслей»? Кто переворачивает все с ног на голову — они или мы? А знаешь, сколько раз со мной такое еще происходило? С тех пор целых три раза. Прямо наваждение какое-то! Чего им все-таки надо?

Мое мнение таково. Секс занимает в жизни чертовски важное место. Талия как бы является точкой отсчета — чуть выше, чуть ниже, — термометр, показывающий степень кайфа в общепринятом смысле слова, они любят такие игры, в которых женщина может оценить их по достоинству, они могут выигрывать, иметь успех, ты слушаешь меня? Наша команда против их команды. Нате берите, попробуйте! Не оберетесь потом. И вот мы говорим, вы хотите этого? Прекрасно! Мы тоже хотим, давайте вместе, и тут неожиданно у них в штанах все обмякает и становится ни на что не пригодным. Просто мор поголовный. Вот такая у меня теория. Очередной успех не воспринимается, как победа. Мужикам не требуется любовь, понимание, глубина отношений, им бы потрахаться, но только в том случае, если они тебя БЕРУТ. Если тебе есть, что терять, если ты хоть чуть-чуть сопротивляешься, хотя бы для виду. Это срабатывает. Но такие рассуждения хороши для восьмилетних детей. Ты слушаешь меня?

Иокаста заплатила за Ренни. Только таким образом она могла выразить своё сочувствие, поскольку такие жесты были ей несвойственны; она никогда не переплачивала ни пенни, если можно было этого избежать.

«Я еще живая», — рвалось у Ренни с языка. Но она была тронута, в конце концов, что же это как не та самая «поддержка». Иокаста сделала, что могла. Она заплатила за ланч, а это немало, если знать ее: она старалась по-своему развлечь Ренни: так безнадежно больного, лежащего в отдельном боксе, родственники и знакомые наигранной веселостью и пустой болтовней и пытаются отвлечь от мрачных мыслей.

Разоткровенничалась о себе, «жизнь-то не стоит на месте», не касалась наболевшего. Теплое дружеское отношение действует как животворный бальзам.

Ренни вернулась к себе, стараясь не разреветься по дороге и сохранить независимую походку. В гостиной сидел Джейк. Две бутылки пива «Карлсберг» стояли на полу рядом с розовым мягким пуфиком. Он изменил своему обыкновению не пить из горлышка. Когда вошла Ренни, он не поднялся.

Когда-то давно Ренни не удивилась бы, застав его дома средь бела дня. Но тогда бы он не остался сидеть, не прятался бы за дверью, а подошел бы сзади и обнял ее.

— Что-нибудь случилось, — спросила она.

Он взглянул на нее. Судя по набрякшим векам, он давно по-настоящему не высыпался. У Ренни тоже со сном было не все в порядке, с тех пор, как все это началось. Но всякий раз, когда она заикалась об этом, выяснялось что у Джейка все гораздо серьезней. Каждый из них так трепетно относился к собственной персоне, что друг на друга им уже не хватало ни внимания, ни сочувствия.

Ренни подошла и поцеловала Джейка в макушку. Вид у него был разнесчастный.

Он взял ее руку и прижал к своей щеке. «Давай, еще раз попробуем», — услышала она.

«Если бы я могла начать все сначала, я бы все сделала по-другому, посетовала Лора…

«Не говори гоп, пока не перепрыгнешь», — любила повторять моя мама, хотя ей самой никогда не хватало времени следовать своим словам — она сначала делала, а потом иногда думала. Когда за тобой гонятся, не до раздумий, надо действовать. Никогда не топчись на месте — вот мой девиз.

Когда мне исполнилось шестнадцать, моя мать устроилась что-то продавать, ходя из дома в дом.

Мы жили втроем в подвале — мать, ее сожитель Боб и я. Когда я возвращалась из школы, я всегда заставала дома одного Боба. От одной мысли, что придется весь день провести с ним наедине, меня бросало в дрожь, поэтому после уроков мы с моим приятелем Гари шли куда-нибудь побродить. Иногда после ланча мы отправлялись прошвырнуться, потом сидели в его машине и пили пиво, он обожал свою машину, мы все время в ней целовались и обнимались. Мы никогда не заходили слишком далеко. Почему-то все в округе были уверены, что девушки типа меня и Мери испробовали уже все на свете, завидовали, наверное, что мы хорошенькие и на нас обращают внимание. Считалось в порядке вещей, что если девчонка ходит с парнем, значит они крутят любовь. Иногда насмешницы залетали, позабыв о предосторожностях, тогда еще не были распространены противозачаточные пилюли и аборты, и мы с Мери с трудом удерживались от смеха, потому что во всех грехах эти бедолага обвиняли нас.

В школе о нас шла слава, как о «крутых», и я подозреваю, что это было не лишено оснований. Мы всегда сильно красились, мазали перламутровой помадой губы, видик был еще тот. Но я никогда не позволяла себе ни напиться до бесчувствия, ни затащить себя куда-нибудь, или что-то в этом роде. Когда обладательницы хорошеньких мордашек попадали в «интересное положение», родители отправляли их в Штаты «подлечиться». Но я хорошо знала, что ждало тех, чьи родители не могли себе этого позволить. Кухонный стол какого-нибудь шарлатана; одна девочка из старших классов пыталась сделать все сама спицей для вязания, да только у нее ничего не вышло. Учителя сказали нам, что у нее редкая болезнь, но все прекрасно все знали — слухи распространяются быстро. Что до меня, то я не сомневалась, что Боб не преминет вышвырнуть меня из дома при первом удобном случае.

Я не позволяла Гари слишком распускать руки и он признавался, что даже уважает меня за это; он был не из тех, кто целыми днями гоняет на мотоцикле, все уик-энды он работал. У него водились деньги, вообще таких, как он, стоило поискать, самостоятельный и независимый. В нашей школе не было миллионеров, но некоторые имели денег чуть больше, чем остальные, и из-за этого считали себя чуть ли не центром вселенной. Я никогда не общалась с ними, да они и сами не рвались, разве что иногда норовили затащить в кусты. Все зависело от того, сколько у тебя денег. Если много — можешь позволить себе на все наплевать, представляешь?

Как бы поздно я не пришла, я неизменно натыкалась на Боба, сидевшего на кухне в неряшливом пиджаке с обтрепанными рукавами и смотревшего на меня так, будто я вымазана грязью. Он никогда не осмеливался поднять на меня руку: я была достаточно взрослой для этого. Мы с Гари обычно сидели на скамейке в парке прямо напротив кухонного окна. Наши окна были почти вровень с тротуаром, поскольку мы жили в подвале. Боб вполне мог слышать нас, задыхающихся в объятиях друг друга, и даже видеть, если бы он выглянул в окно.

Я закончила школу и пошла работать в пиццерию, место, конечно, не очень, зато у меня появились деньги. Я мечтала, как накоплю себе достаточно денег и перееду отсюда. Гари предложил мне выйти за него замуж. Это было как раз то, чего мне в то время больше всего хотелось: выйти замуж, иметь детей; только я не хотела, чтобы моя жизнь напоминала мамину, я не хотела повторять ее ошибки.

Вскоре после этого я отдалась Гари, и в этом не было ничего особенного — ведь мы все равно собирались пожениться. Нам и в голову не приходило, что нужно быть осмотрительными. Я потеряла свою девственность на заднем сидении его машины среди бела дня неподалеку от водохранилища, где мы всегда встречались. Мне было жутко неудобно, я все время думала о том, что кто-нибудь пройдет мимо и заглянет в окно машины. Первый опыт любви разочаровал меня, правда особой боли я не почувствовала, но мне было непонятно, почему вокруг этого кипят такие страсти. Похоже на мою первую сигарету, меня зверски тошнило, когда я ее выкурила, и с тех пор я почти не курю.

У нас нечего было подстелить, даже «Клиникса»[4] не было. Поэтому пришлось обойтись старой майкой, валявшейся в багажнике, которой Гари протирал машину. Гари даже съязвил по этому поводу… Правда, когда он увидел кровь, то сразу посерьезнел, заверил меня, что все будет хорошо, и он обо мне позаботится. Он имел в виду нашу скорую женитьбу.

В тот вечер мне надо было идти на работу. Я работала три вечера в неделю и два дня, поэтому я попросила Гари подбросить меня домой, чтобы я могла переодеться. Сменив платье на рабочую одежду, я вышла на кухню приготовить себе что-нибудь поесть. В магазине я брала пиццу бесплатно, но в этот раз меня воротило от одного вида еды. Да и немудрено: достаточно разок своими глазами увидеть, что в нее кладут, в рот же потом ни за что не возьмешь. Боб по обыкновению торчал на кухне с сигаретой в зубах и расправлялся с пивом. Я давно догадывалась, что он живет на деньги моей матери, потому что Боб больше не работал в телекомпании.

Его чертовы кошки подбежали ко мне и начали тереться о мои ноги, видимо, решив, что я кусок сырого мяса или рыбы. Когда я впервые потекла, я стала пользоваться тампексом; однажды кошки выудили использованные тампоны из помойного ведра и носились по дому, а из пасти у них торчали нитки. Сначала Боб загордился, какие они охотники — он решил, что они поймали мышей, а то, что болтается — это хвосты, но когда до него дошло в чем дело, он сделался бешеный.

Я отшвырнула этих бестий со своих ног, а он сказал: «Прекрати, не смей». Я стала открывать банку куриного бульона с клецками, как будто ничего не произошло, чувствуя на себе его взгляд. И вдруг неожиданно меня обуял такой страх перед ним, какой я испытывала только в детстве.

Внезапно он поднялся, схватил меня за руку и рывком отбросил в сторону; он давно не пускал в ход ремень, не поднимал на меня руку, поэтому все происходящее было для меня полной неожиданностью. Я ударилась о холодильник, от толчка упала ваза, в которой мама держала перегоревшие лампочки. У нее была идея расписать их, сделать елочные украшения и продать, но у нее так и не дошли руки до этого. Впрочем, такая участь постигла все ее затеи. Разбились и лампочки, и ваза. Я ждала, что он сейчас меня ударит, но он не стал этого делать. Он обратил ко мне мерзкую улыбку, обнажив при этом гнилые нечищенные зубы с почерневшими от никотина краями. Что я всегда терпеть не могла, так это плохие зубы. Гаденько скалясь, он положил руку мне на грудь, говоря при этом, что мать придет не раньше шести. Меня охватил ужас, потому что я понимала — мне с ним не справиться.

Я закричала, стала звать на помощь, но в уличном шуме вряд ли меня кто услышал, к тому же люди слишком заняты своими собственными проблемами. Я дотянулась до кухонного стола и схватила консервный нож, знаешь такой с зубчатым краем. Я изо всех сил всадила в Боба нож, и одновременно саданула коленом ему по яйцам. Крик снова раздался, но уже не мой. Он рухнул на пол, прямо на осколки лампочек и кошачью миску, я услышала звук разбитого стекла и пулей вылетела из дома. Меня совершенно не заботило, убила я его или нет.

На следующий день я позвонила матери и рассказала, почему не возвращаюсь домой. Она была вне себя от бешенства, но причиной его явилось поведение не Боба, а мое. И дело не в том, что мать усомнилась в моих словах, нет, она поверила моему рассказу, в этом-то вся и беда. Ты сама напросилась, кричала мне мать, ты вечно виляла перед ним задом, я еще удивляюсь, почему это не произошло раньше. Спустя какое-то время я пожалела, что посвятила мать в эту историю. У нее и так было мало радостей в жизни. А так, хоть Боб подарок тот еще, да и красавцем его назвать трудно, но, по крайней мере, мать хоть не одна. Ты не поверишь, но она подозревала, что я хочу увести у нее Боба. Она требовала, чтобы я извинилась перед ним за нанесенное увечье, но я не чувствовала за собой никакой вины.»

Между сном и пробуждением пролегла граница, которую Ренни было все тяжелее переступать. Сейчас ей грезилось, что она парит под потолком в абсолютно белой комнате, рядом мерно гудит кондиционер. Все вокруг видится резким и отчетливым, как сквозь увеличительное стекло. Она лежит на столе, покрытая зеленым покрывалом, вокруг нее двигаются какие-то фигуры в масках, все походит на спектакль, ей делают какую-то операцию, видимо сложную, один глубокий надрез — и они добрались до ее сердца. Чей-то кулак то сжимается, то разжимается, в нем пульсирует красный шар с кровью, это ее сердце. Возможно, ей спасают жизни, но никто не говорит, что они делают, Ренни не доверяет этим людям, она хочет получить назад свое сердце, но это ей не удается. Она выбирается из серых складок своей сети, как из норы, глаза засыпаны песком, ее слепит яркий свет. Ренни не понимает, где находится. Еще слишком рано. Ренни принимает душ, он приносит некоторое облегчение, одевается. Привычные действия несколько успокаивают ее.

Из-за этой коробки под кроватью Ренни совсем издергалась. С одной стороны, она не хочет упускать коробку из вида, с другой, взять ее с собой на завтрак выше ее сил. Она запирает комнату, почти уверенная в том, что как только она завернет за угол, случится что-то нехорошее.

Жуя водянистую яичницу, Ренни не чувствует вкуса, ее беспокоят мысли о коробке. Конечно, она может съехать из гостиницы, и оставить коробку, она может попытаться улететь ближайшим рейсом, но это рискованно. Англичанка, безусловно, сунется в ее номер, не успеет Ренни спуститься по лестнице — не было ни малейшего сомнения в том, что эта дама — полицейская осведомительница. Ренни непременно арестуют прямо в аэропорту. Единственное, что оставалось, так это отвезти коробку Эльве как можно скорее и навсегда забыть о ее существовании.

После завтрака Ренни идет в канцелярский магазин, покупает моток упаковочной ленты. Вернувшись в номер, она аккуратно заклеивает коробку, стараясь, чтобы упаковка выглядела фирменно. Если удастся сделать, чтобы коробка выглядела так, как будто ее не открывали, то Ренни сможет сделать вид, будто понятия не имеет о ее содержимом. Она заказывает в номер чай с бисквитами, некоторое время тупо смотрит на часы. Затем идет к перегородке регистратуры и говорит, что уезжает сегодня на остров Святой Агаты, но хочет, чтобы за ней сохранилась ее комната.

— Вы должны будете заплатить вперед, — отвечает англичанка, — в противном случае вас выпишут отсюда. Таковы правила.

Ренни говорит, что она в курсе. Ей приходит в голову выразить недовольство качеством пищи, но она отбрасывает эту мысль. Ведь это именно то, чего ждет не дождется англичанка, нервно постукивающая карандашом по краю столика. Ренни не в силах вынести этот пристальный взгляд глаз-бусинок.

Ренни выходит с коробкой из номера, и ставит ее напротив столика регистраторши. Затем возвращается обратно со своим багажом, забирает из сейфа камеру; паспорт пусть полежит здесь, так безопасней. Она спускается по каменным ступенькам вниз искать такси.

Такси нет, но Ренни видит мальчишку, толкающего перед собой тачку. Ему на вид лет восемь, может чуть больше, поколебавшись секунду, Ренни подзывает его. Она отправляет его за коробкой, ей не хочется лишний раз к ней прикасаться. Мальчик застенчив и неразговорчив. Он грузит все вещи в тачку, даже сумочку Ренни, и трогается с места, быстро перебирая босыми ногами по выщербленной мостовой.

Ренни пугается, что он так спешит, наверное, решил смыться, прихватив ее вещи. Она прибавляет шаг, по спине начинает струиться пот, ее охватывает неуверенность. Но увидев его худенькие руки Ренни решает, что больше всего он похож на рикшу — те тоже бегут быстро-быстро, чтобы не сбиться с ритма.

Парнишка ведет ее какими-то окольными путями, мимо обшарпанных деревянных домишек, по разбитой колесами дороге, слишком Узкой и грязной, чтобы по ней могли ездить машины, заваленной использованными картонными коробками. Они минуют крошечный домик, вокруг которого разгуливает куриное семейство с выводком цыплят, какой-то склад, заваленный мешками, в результате они добираются до причала.

Мальчишка, ни разу больше не оглянувшись, набирает скорость, оказавшись на ровной земле, он направляется к судну, которое качается на воде в дальнем краю причала. Ренни решает, что будет лучше, если она подоспеет туда одновременно с носильщиком. Ведь даже если он честен, то это вовсе не значит, что то же можно сказать о его приятелях, — вокруг них толпится ватага ребятишек, они бегут рядом с тачкой, выкрикивая непонятные слова и откровенно насмехаясь над тем, как она неловко пытается не отставать, отдуваясь от быстрого бега; поля соломенной шляпы хлопают ее по щекам, Ренни спешит вдогонку своей сумочке, словно боится, что та уплывет без нее. Ренни неловко пробирается через груды деревянных ящиков, мимо грузовиков, покрытых брезентом, то тут то там навалены кучи фруктов и диковинных овощей, отбросов. Напротив судна пацан останавливается, поджидая Ренни со странной улыбкой, которая настораживает ее, остальные ребята стоят поодаль, сбившись в кружок, оставляя Ренни место для прохода к судну. Он что, издевается над ней?

— Сколько с меня?

— Сколько дадите.

Конечно, она переплачивает, это видно по их ухмылкам, насмешливым, но довольным. Они хотят помочь ей погрузить вещи в лодку, хватаются за сумочку, за чехол от камеры, но Ренни отгоняет их, с нее довольно. Она ставит все вещи на причал, сама садится сверху, чувствуя себя наседкой. Естественно, теперь она не может никуда отойти, чтобы узнать насчет оплаты и времени отправления, а мальчишка уже укатил со своей тележкой.

Ренни теперь понимает причину его торопливости: он хочет сделать как можно больше ездок, пока судно не отчалит.

Ренни наконец переводит дух. Никто не видел ее, следовательно, она вне подозрений. Ей вспомнилось, как Джейка остановили за превышение скорости, а в бардачке у него был припрятан гашиш. «Веди себя спокойно», — успел он сказать, опуская стекло. Ренни потребовалось время, чтобы переварить его слова. Спокойно — для нее означало выскочить из машины и бежать куда глаза глядят, пока сил хватит. Но она продолжала сидеть в машине, не говоря ни единого слова, и это было вполне приемлемо, несмотря на то, что Ренни прямо кожей чувствовала, что вина окружает ее слепящим ореолом.

Так же и сейчас. Ренни решила вести себя как журналист, делающий свою работу и поглощенный исключительно своими проблемами. Если она будет вести себя как и подобает журналисту, то есть фотографировать, писать заметки, наброски к статьям, может, она и убедит себя. Все равно что корчить рожи: ее мать часто говорила, что гримасничать нехорошо, а то лицо состарится преждевременно.

«А, так вот что случилось с твоим», — пробурчала тринадцатилетняя Ренни, самый дерзкий возраст, по мнению ее матери. Правда, это было произнесено так тихо, что мать не услышала.

Ренни оглянулась, проверяя все ли на месте, взяла камеру, повертела в руках объектив. Вот к примеру лодка, она привязана к пирсу толстыми, в руку толщиной, канатами, — они завязаны на морские узлы. Когда-то корпус лодки был черного цвета, а теперь он весь изъеден коричневой ржавчиной в местах, где смылась краска. На носу можно различить выцветшее название «Память». У Ренни возникло сомнение, сродни тому, которое она испытала, впервые увидев самолет, доставивший ее в эти края: неужели ЭТО может держаться на воде? Но ведь эта посудина дважды в день совершала прогулочные рейсы в голубую даль. Наверное, никто не рискнул бы в нее сесть, если бы это было небезопасно.

Палуба представляет собой беспорядочное нагромождение корзин, чемоданов, узлов. Несколько человек забрасывают на борт картонные коробки и складывают их в открытый люк и под скамейки. Ренни удается сфотографировать их, поймав в объектив коробку, летящую в воздухе, и две пары протянутых к ней рук, бросавших и ловивших. Она надеется, что снимок получится броский и эффектный, хотя она по опыту знает, что когда специально пытаешься добиться эффекта, ничего не выходит. «Передержка», — говорит в таких случаях Джейк. На Святой Агате Ренни сфотографирует рестораны, если там таковые имеются, и старушек, чистящих на солнце омаров, или не омаров, а что придется. Ренни знает наверняка, что местные бабки непременно будут что-нибудь чистить, правда, она совсем не уверена, что это окажутся омары.

Чья-то рука ложится Ренни на плечо, и она холодеет от ужаса. Ее заметили, они все знают, за ней следили.

— Привет, и ты здесь, — раздается Лорин голос.

Лора в светло-вишневом наряде, украшенном голубыми орхидеями, улыбается как будто не ожидала, что встретит здесь Ренни.

Ренни поднимается со своего «насеста».

— Я думала, что ты на Святой Агате, — говорит она. Еще мгновение и она разразится гневом.

— Да, я собиралась, но меня задержали, — отвечает Лора. Она оглядывается по сторонам, она вот-вот уронит коробку, как бы невзначай. — Я опоздала на судно. Ну да все равно, Эльве уже стало лучше.

Они обе знают, что все от слова до слова ложь. Но что же ей теперь делать? Любой невинный с виду вопрос может выдать ее с головой. Ренни ни в коем случае не хочет, чтобы Лора поняла, что она, Ренни, знает, что находится в коробке, знает, что ее использовали. Чем меньше ей удастся выяснить, тем лучше. Когда люди играют с оружием, то рано или поздно такие игры заканчиваются тем, что игроков убирают, и Ренни хотелось бы в такой момент очутиться подальше отсюда.

Лора окидывает цепким взглядом пирс, как бы запоминая в лицо, находящихся там людей.

— Я смотрю, ты благополучно довезла Эльвину коробку, — говорит она.

— Да, без проблем, — дружелюбно отвечает Ренни, стараясь, чтобы ответ прозвучал как можно равнодушней. — Я думаю мы сможем поместить ее в трюм.

— Лучше оставь ее при себе. Здесь так легко потерять вещи. К тому же Эльва всегда ужасно трясется над своими шмотками, она терпеть не может, когда приходится ждать, пока происходит разгрузка. Она не выносит стояние на жаре.

Лора не предлагает взять на себя заботы о коробке. Однако она заносит ее на судно и заталкивает под сиденье. Сиденье Ренни — деревянная скамья вдоль борта.

— Садись снаружи с подветренной стороны. Так ты и не промокнешь, и вони будет поменьше. Никогда не занимай места в нижнем салоне, там дышать нечем. Если нам повезет, то они пойдут только под парусами.

— А где можно оплатить проезд?

— Они подойдут ко всем, когда соберется народ, — говорит Лора, опять оглядываясь на пирс.

Без всякого сигнала люди начинают грузиться на палубу. Как только лодка подходит поближе, они прыгают через узкую полоску воды, в прозрачной глади видно, как шевелятся водоросли, облепившие пирс. Они похожи на искусственные волосы. Когда подходит очередь Ренни, один из матросов не говоря ни слова, берет у нее из рук сумочку, потом схватив ее за руку, помогает преодолеть расстояние между пирсом и лодкой.

Палуба постепенно заполняется людьми, в основном темнокожими. Они рассаживаются по скамейкам, кому не хватило места, пристраиваются на мешках, узлах и прочем багаже. Ренни вспоминаются рассказы о том, как опрокидываются перегруженные суда. Появились две немки из отеля, они озираются в поисках свободных мест. На борт влезла несговорчивая американская пара в мешковато висящих шортах; они предпочли стоять. Как зачарованные они смотрят на небо.

— А что, здесь всегда такая прорва народу? — интересуется Ренни.

— Нет, сегодня что-то уж слишком. Торопятся проголосовать. Завтра выборы.

Отдают швартовы, над головой Ренни мелькают ноги, взлетают канаты. Розовощекий толстяк в засаленной белой шляпе и темно-синем пиджаке неожиданно возникает из люка, который уже собираются задраить. Он протискивается сквозь людскую толпу, наступая всем на ноги, лавируя среди разгоряченных тел — собирает плату за проезд. Хотя никто не слышал, чтобы раздавались какие-то команды, толстяк во всяком случае молчал, неизвестно откуда появились десять человек, которые занялись развязыванием узлов. У края пирса образовалась пробка из орущих людей. Но расстояние между ними и лодкой быстро увеличивается, образуя непреодолимую преграду для оставшихся.

На пирс медленно въезжает темно-бордовая машина и останавливается позади толпы. Из нее вылезает человек, за ним второй. Их глаза, скрытые зеркальными очками, обращены в сторону лодки. Лора наклоняется и трет колено.

— Проклятые шпики.

Мотор заводится, и салон немедленно наполняется дымом.

— Теперь тебе понятно? — замечает Лора.

Святая Агата смутно вырисовывается в голубоватой дымке моря, а может быть и неба; остров то появляется, то медленно исчезает из глаз, сначала он кажется просто неопределенным пятном, но силуэт постепенно становится все четче, сплошная линия суровых отвесных утесов, заросших кустарником и кажущихся невзрачными в сравнении с хрустальной искристостью волн на солнце. Здесь все не так, как на Святом Антонио, где все утопает в зелени. Этот остров кажется безжизненным, пораженным засухой.

Квинстаун окончательно теряется из виду в искристом воздухе. Продолговатое неприметное строение на холме Ренни принимает за промышленный форт. Отсюда вся местность выглядит как на открытке.

Мотор глохнет, они причаливают к берегу, три паруса надуваются на ветру как старые простыни на веревке, застиранные до дыр, латанные-перелатанные, таящие в себе множество секретов и тайн, тайн бессонных ночей, болезней и нищеты. Паруса напоминают Ренни нескончаемые веревки с бельем, развешанные вдоль дорог, которые бросались в глаза, когда она ездила поездом к родителям на Рождество во время учебы в университете, самолеты в Грисвольд не летали. Были изобретены сушильные аппараты, не потому, что они были проще, а потому что находились в частной собственности. Ренни думает о распухших от постоянной стирки суставах на красных материнских руках. Мать называла всякие сомнительные и непристойные сплетни «грязным бельем» — имея в виду что-то не подлежащее широкой огласке, «вывешиванию на публике». Руки распухали от того, что она все время возилась с бельем и зимой тоже, зато выстиранное ею белье всегда сверкало белизной.

Лора говорит, что им повезло, выдался хороший день, но Ренни жалуется на недомогание и сожалеет, что ей не пришло в голову захватить с собой таблетки. Тех, кто расположился с подветренной стороны, время от времени окатывает с головы до ног, когда лодка со скрипом делает крен в подножие волны.

Лора сидит рядом с Ренни; она достает из фиолетовой сумочки кусочек хлеба, разламывает его и отправляет в рот. На палубе у их ног удобно устроились четверо мужчин — облокотившись на укрытые брезентом чемоданы, они передают по кругу бутылку с ромом. Они уже сильно навеселе и хмелеют все больше, время от времени взрываясь беспричинным смехом. Пустая бутылка пролетает над головой Ренни и плюхается в воду, а те достают еще одну. Лора молча предлагает Ренни хлеб, но та вежливо отказывается.

— Возьми, тебе станет полегче. Я же вижу, что тебе не по себе. Только не смотри на воду, смотри на горизонт.

Рядом с ними на волнах, качается суденышко, не больше гребной шлюпки, под ярко-розовым парусом, в нем двое рыбаков ловят рыбу. Их посудина кренится в разные стороны, и кажется очень непрочной.

— На таких вельботах охотятся на китов, — говорит Лора.

— Ту шутишь, этого не может быть, — удивляется Ренни.

— Ничего подобного, — Лора невозмутимо отламывает кусок хлеба. — У них есть наблюдательный пункт, и как только они замечают кита, то как бешеные кидаются к своим лодкам и шлюпкам. Иногда они даже умудряются поймать кита, и тогда устраивают пиршество.

При упоминании о еде Ренни замутило.

Четверка подгулявших пассажиров уже разошлась вовсю. Хохот не смолкает. Один из них, Ренни только сейчас удается его разглядеть, глухонемой, остальные все время к нему цепляются. Через лоб у него тянется глубокий шрам, а что касается всего прочего, то он ничем не хуже своих собутыльников. Он пьян в доску и постоянно скалит беззубые десны.

Американская чета в развевающихся на ветру шортах осторожно переступает через их тела, прокладывая себе путь на корму.

— Не споткнись, мать, — говорит муж, поддерживая супругу за тощий веснушчатый локоть.

Им вслед несется хохот, алкаши потешаются над американскими ногами — те переставляют их как-то по-петушиному. Ренни одергивает юбку, стараясь прикрыть колени.

Вдруг из салона появляется Поль. Он тоже пытается пробраться через развалившихся выпивох. Он кивает Ренни и Лоре, но не подходит к ним. Неспешным шагом он направляется к корме, ныряя под натянутыми канатами. Ренни не заметила, когда он оказался на борту. Должно быть, он был внизу все то время, что лодка стояла у пирса.

Внезапно Ренни понимает, что голодна, в желудке появляется какое-то сосущее чувство, куда-то пропадает центр тяжести, именно это Ренни и принимает за чувство голода. Она никогда не любила «американские горки».

— Я, пожалуй, съем кусочек хлеба, — она смотрит на Лору.

— Да бери весь, — та протягивает остаток. — Он разбухнет внутри и тебе станет лучше.

Лора достает сигареты и закуривает, выкинув спичку за борт.

— Могу я тебя попросить кое о чем? — Ренни почти расправилась с хлебом. Ее и в самом деле отпустило.

— Конечно, что за вопрос, — в Лорином взгляде Ренни ясно читает изумление. — Тебя интересует, сплю ли я с Полем. Отвечаю, нет. Больше нет. Можно не церемониться, будь моей гостьей.

Ренни хотела спросить о другом, но она не оценила по достоинству великодушие Лоры; к тому же Поль — это не шкаф с посудой или пустая комната, «занято» или «свободно» в данном случае не имело значения.

— Я о другом, он работает на ЦРУ?

— ЦРУ? — переспросила Лора. — Он? — она расхохоталась, откинув голову, демонстрируя белоснежные зубы. — Ну ты даешь! Услышал бы он! Это он тебе сказал?

— Не совсем, — запинаясь выговорила Ренни, чувствуя себя полной идиоткой. Она отвернулась, уставившись на заросшие мхом и кустарником скалы, медленно проплывающие перед глазами.

— Послушай, если он тебе это сам сказал, что я могу возразить? Может, он хочет тебя таким образом увлечь, — Лора опять заливается смехом.

Ренни хочется взять ее и хорошенько встряхнуть. Вдруг Лора замолкает.

— Хочешь я покажу тебе цэреушников? Смотри сюда. — Лора показывает на американцев, стоящих на корме; совершенно невероятно, чтобы эти безобидные люди в шортах имели какое-то отношение к этой организации. — Они, — убежденно говорит Лора. — Оба.

— Это невозможно, в это нельзя поверить.

Американцы прямо-таки воплощение западной невинности и безмятежности, те должны выглядеть совсем по-другому. Хотя честно говоря, Ренни уже и сама не уверена, как должны выглядеть те. В конце концов, насчет Поля она сама себя убедила, что он из ЦРУ. А если он, то почему бы и не любой другой?

Лора опять смеется. Ее забавляет эта история, все происходящее представляется не более, чем шуткой.

— Потрясающе. Обожаю такие штучки. Насчет них не сомневайся, это всем давно известно. Принц всегда узнает тех, кто из ЦРУ. Когда занимаешься политикой приходится их различать.

— А возраст у них не чересчур? — осведомилась Ренни.

— Да у них на такую поездку просто денег не хватило бы, не сотрудничай они с ними. Послушай, что им жаловаться? Им достаточно любого пустяка, чтобы чувствовать себя счастливыми. Им все подкидывают какую-нибудь пищу для отчетов, и они счастливы. Ведь если им не о чем будет писать, ТЕМ не дай Бог взбредет в голову, что это никуда не годные старики, или что-нибудь в этом роде, и тогда… Естественно, предполагается, что они трудятся во благо Эллиса, это официальная версия, поэтому Эллис их любит, и Принц любит за их глупость и беззаветность; даже Минога не имеет ничего против них. Иногда он везет их куда-нибудь на ланч, и плетет всю эту дребедень о том, что Штаты должны предпринять, дабы избежать заварушки, а они потом все это строчат и отсылают, вроде все при деле. А что касается их самих, то у них в жизни было не так много развлечений с тех пор, как они были исландскими мусорщиками. Теперь они всем говорят, что он ушел в отставку с поста банковского управляющего.

«А может, так оно и есть», — думает Ренни. Лора чересчур много смеется.

— А кто же он на самом деле? — спрашивает она, имея в виду Поля. И Лора немедленно понимает о ком речь, она давно ждет этого вопроса. Лора пожимает плечами — в этом и заключается ответ.

— У мужика четыре яхты и изрядные деньги. Десять против одного, что это не с неба упало. А чтобы полюбоваться на тех, у кого есть яхта и нет денег, достаточно выглянуть наружу.

Ренни медленно доедает остатки хлеба, в ней растет ощущение, что ее обвели вокруг пальца, она чувствует себя одураченной. Ее ошибка не в вопросе, а в том, что она задала его не тому человеку. Она понимает, что надо бы сделать вид, что она поверила этим россказням, это было бы умно с ее стороны, но Ренни не в силах притворяться.

Лора не может не почувствовать этого, она прикуривает следующую сигарету и подается вперед, уперев локти в колени.

— Я не смеюсь, но когда знаешь, как обстоят дела в действительности, то все кажется довольно забавным.

Лодка заворачивает в гавань, воздух заполняется смрадом от мотора. Вокруг Ренни суетятся люди, собирая мелкие пакеты, кульки, разминая ноги. Гавань забита битком — рыболовецкие лодки, полицейский катер, яхты, стоящие на приколе со свернутыми парусами, на их мачтах трепещут флажки. «Память» лавирует мимо них, оставляя за собой серый дымок. На причале кишат люди, приветственно крича и размахивая руками.

— Они здесь — за яйцам, — комментирует Лора, — и за хлебом. Здесь никогда не бывает вдоволь яиц и хлеба. Ты небось сейчас скажешь, а почему же никому до сих пор не пришла в голову светлая мысль открыть тут пекарню или что-нибудь вроде этого.

— Откуда ты знаешь? — удивляется Ренни.

Лора смотрит на нее, загадочно улыбаясь, потом доверительно наклоняется к ней.

— Знаешь, по правде говоря, он связник.

«Память» с глухим стуком ударяется о причал, обитый по бокам тракторными покрышками во избежание повреждений обшивки судов. Четверо матросов привязывают лодку канатами к береговым тумбам. Вокруг Ренни — давка, над ее головой в беспорядке мечутся чьи-то ноги — такое ощущение, что она в разгар игры оказалась на футбольном поле. Воздух переполняют чьи-то выкрики, как ей кажется, приветственные. Чтобы не быть случайно сбитой с ног, она делает попытку подняться, но тут же понимает, что сидеть безопасней. Однако Лора хватает ее за руку, — перед ними на коленях стоит какой-то мужчина, вытаскивающий из-под сиденья ее коробку. Ренни встает, ее подхватывают чьи-то руки, она прыгает и оказывается на земле.

Прямо перед собой она видит крохотную женщину, не более пяти футов ростом. На ней розовая хлопчатобумажная юбка, разрисованная красными фламинго, черная жокейская шапочка и красная майка, на которой белыми буквами выведена надпись «Принц Мира». Теперь Ренни припоминает ее.

— Вы привезли мои продукты? — спрашивает карлица Ренни, игнорируя Лорино присутствие. Она ни словом не обмолвилась о сердечных лекарствах. Ее морщинистое старое лицо обрамляют косички черных волос, они в разные стороны торчат из-под жокейской шапочки.

— Да, вот они, — отвечает Лора, одной рукой протягивая коробку. Женщина по-прежнему не обращает на нее никакого внимания.

— Очень хорошо, — адресует она свои слова Ренни. Потом берет коробку и с завидной легкостью водружает ее себе на голову. Придерживая одной рукой свою ношу коротышка удаляется прочь, не проронив больше ни слова. Ренни в немом недоумении провожает ее взглядом. Интересно, что произойдет, когда она откроет коробку? Ренни с трудом верится, что эта женщина имеет хотя бы малейшее представление о ее содержимом. Но с другой стороны, если верить Лориному рассказу, что ЦРУ прибегает к услугам своих дряхлых соотечественников, то почему и этот эпизод не принять как должное. А может эта женщина тайно торгует оружием!

Но все же воображение Ренни отказывается представить как эта дама открывает коробку, распаковывает винтовку, собирает ее, а потом что? Что она будет продавать, а если и будет, то кому? Для чего предназначено это оружие? Но Ренни не ждет ответа на свои вопросы. Еще вчера она бы стала их задавать, а сегодня она уже понимает, что оставаться в неведении безопасней. Она избавилась от коробки, и это главное.

Ренни озирается, высматривая Поля, но ей удается увидеть лишь его спину. Она успевает заметить, как Поль выходит на дорогу и садится в джип, где, кроме водителя, уже кто-то сидит. Эльва идет по берегу, неся на голове скрытую коробкой от посторонних глаз автоматическую винтовку — будто в этом нет ничего противоестественного.

— Поразительно. — Ренни поворачивается к Лоре. — Она ведь довольно тяжелая. Ты же говорила, что у нее не в порядке с сердцем, — добавляет Ренни. Теперь, когда опасность позади, можно рискнуть.

— Это другая старуха, — без энтузиазма врет Лора.

— И обе носят имя Эльва, — ядовито замечает Ренни.

— Ага, здесь полно этих старух, — пускается в объяснения Лора. — Ты заметила, как она себя вела со мной? С одной стороны, она бесится из-за того, что Принц живет со мной, с другой — не может простить, что у нас нет детей. В этой дыре считается, что если у тебя нет детей, то у тебя вообще ничего нет, это она твердит мне постоянно. Она хочет, чтобы я родила сына, внук ей нужен. Она ненавидит меня за то, что я белая; а сама утверждает, что имеет отношение к королевской семье. Только и слышишь: моя принцесса Маргарет, мой принц Чарльз, а недавно я узнала, что они тоже все белые. Как тебе это нравится?

— Может у нее маразм, — задумчиво говорит Ренни.

— Вполне возможно. Почему бы и нет. Кстати, где ты собираешься остановиться?

Ренни как-то не задумывалась над этим. Она считала, что здесь наверняка должна быть какая-то гостиница.

— Но ведь сейчас выборы. Все гостиницы переполнены. Впрочем, я могу тебя устроить.

Когда они шагнули на берег, Лора сняла туфли и Ренни последовала ее примеру. Пока она разувалась, Лора держала ее камеру. Они шли по влажному слежавшемуся песку, под пальмовыми деревьями. Пляж был гораздо шире, чем на Сан-Антонио, и намного чище. На воде у берега покачивались привязанные яхты. Сразу за пляжем начинался город, вдоль главной улицы тянулись двухэтажные выкрашенные белой краской дома, где разместились магазинчики да пара иностранных банков, на склоне холма расположился жилой квартал, выдержанный в светлых пастельных тонах.

Они подошли к крутому утесу, выступающему в море, и пошли по воде вброд, подоткнув юбки. Здесь пляж еще больше, и пальмы гуще, наконец девушки увидели перед собой каменную стену и несколько ведущих к ней ступенек. Над входом — вывеска из морских ракушек, наклеенных на дерево — «Lime Tree»[5]. Вся гостиница ненамного больше обычного домишки.

— Здесь неплохо кормят, — заметила Лора, — правда Эллис пытается выселить их отсюда; хочет купить это место и посадить сюда своих людей. Представь себе, у них без конца отключают электричество.

— А зачем ему это надо? — спрашивает Ренни.

— Политика, — вздыхает Лора, — все это делается для Миноги, как я понимаю, он не выносит, когда кто-то, кроме него, зарабатывает деньги.

— Но если он такой отвратительный человек, то почему же его все время переизбирают?

— Откуда я знаю. Ладно, пойду спрошу насчет комнаты. Она направляется к главному зданию.

Ренни остается одна в прибрежном баре, посреди низких деревянных столов и стульев, занятых посетителями. Она находит пустое место, ставит свои вещи на стул напротив и заказывает себе ром. Потягивая принесенный напиток, разглядывает яхты, стоящие в гавани. На мачтах полощутся флажки, по которым она определяет, какой стране суда принадлежат; ей удается различить норвежский, немецкий, французский и некоторые другие.

Ром пришелся ей по вкусу, приятно разливаясь в желудке тепло обволакивая внутренности. Теперь можно и расслабиться: одной неприятностью меньше. Хотя бы одной.

За соседним столиком сидит молодая пара: слегка загорелая темноволосая девушка в белом платье и ее спутник в шортах, с облупленным от солнца носом. Он возится со своей очень дорогой, хотя и видавшей виды камерой.

— Это экспонометр, — объясняет он своей подруге; сразу видно, что они здесь временные постояльцы, как и она. И так же, как и она, здесь они вольные пташки, могут делать, что вздумается, фотографировать, что захотят.

На маленькой пристани перед гостиницей стоит человек, он что-то кричит, размахивая руками. Ренни с минуту наблюдает за ним, очевидно он обучает виндсерфингу трех девушек, пытающихся удержаться на воде в гавани.

— Голову прямо! — кричит он, поднимая руки вверх, как дирижер в оркестре. — Согнуть колени! — но все бесполезно, парус беспомощно повисает, и девушки одновременно опрокидываются в море. Вдали появляются две немки из отеля и идут по воде, огибая утес, юбки задраны, в руках чемоданы. У одной из них ветром сносит в воду шляпу.

Ренни недоумевает, куда могла запропаститься Лора. Она заказывает сливочный сыр и банановый сэндвич и еще одну порцию рома. Затем возвращается к своему месту и передвигает стул в тень.

— Мы вам не помешаем? — раздается над ее ухом женский голос.

Ренни поднимает глаза. Перед ней стоят уже знакомые американцы в своих вызывающих шортах, вокруг шеи болтаются всевозможные талисманы и бинокли. У каждого в руке по стакану имбирного пива.

— Здесь больше нет свободных мест.

— Конечно, присаживайтесь, — засуетилась Ренни, — я сейчас уберу свои вещи.

Не давая ей подняться, пожилой джентльмен сам освобождает стул.

— Моя фамилия Эббот, а это моя жена, — представляется он. Он пододвигает жене стул, она усаживается, не сводя с Ренни круглых младенческих глаз.

— Очень мило с вашей стороны, дорогая, — начинает миссис Эббот, — мы вас еще на паруснике заметили. Вы ведь канадка, не правда ли? Нам так нравятся канадцы, они такие милые, абсолютно свои. Никакой преступности. Когда мы бываем в Канаде, то чувствуем себя как дома, в полной безопасности. Мы всегда ездим в Пойнт Пели за птицами. Как только удается выбраться.

Ренни удивляется. Миссис Эббот смеется.

— Здесь очень маленький городок, но все равно здесь чудесно, — подает голос мистер Эббот.

— Да, да. Люди такие приятные, на редкость приветливые, не то, что в других местах. — Американка отпивает из своего стакана. — Они такие независимые. Но, к сожалению, мы скоро возвращаемся домой, нам уже не по возрасту такие поездки. Слишком уж здесь все неустроенно, особенно на Святой Агате, нет даже элементарных удобств. Конечно, молодым все равно, а нам уже тяжело.

— Здесь даже нет туалетной бумаги, — говорит мистер Эббот.

— И мешков для мусора, — добавляет его жена. — Но все равно нам жаль покидать это место.

— И попрошаек здесь не так уж много, — говорит американец, разглядывая в бинокль гавань. — Совсем не то, что в Индии.

— А вы много путешествуете, — вежливо говорит Ренни.

— Мы любим ездить, — отвечает миссис Эббот. — В основном нас интересуют птицы, но так же интересно общаться и с новыми людьми. Конечно, теперь это становится не по карману, обменный курс не тот, что в прежние времена.

— Ты совершенно права, — американец во всем согласен с женой. — У Соединенных Штатов большие долги. Это слишком долгий разговор, чтобы объяснить в двух словах. Мы не можем себе позволить жить не по средствам.

— Он знает, что говорит, — с гордостью заявляет миссис Эббот, нежно поглядывая на мужа. — Он ведь работал управляющим банком.

При этих словах мистер Эббот гордо вскидывает голову и расправляет плечи.

Возможно, Лора что-то перепутала, думает Ренни. Невероятно, чтобы эти милые безобидные зануды оказались агентами ЦРУ. Вот только, как от них поделикатней избавиться — похоже, что они намерены просидеть здесь целый день.

— Видите вон того человека? — миссис Эббот указывает в направлении бара. Там сейчас гораздо более людно, чем когда появилась Ренни. Ренни не уверена, что смотрит правильно, но на всякий случай утвердительно кивает. — Он международный контрабандист, тайно переправляет попугаев, — понизив голос до шепота объясняет миссис Эббот.

— Контрабанда попугаев? — не веря своим ушам, переспрашивает Ренни.

— Не смейтесь. Это весьма прибыльный бизнес. В Германии за пару таких птичек, самца и самку, можно получить тридцать пять тысяч долларов.

— Немцы очень состоятельная нация, — говорит мистер Эббот. — От них за версту несет деньгами. Они не знают, что с ними делать.

— На Сан-Антонио водится редчайший вид попугаев, — перебивает его миссис Эббот. — Вы нигде не встретите их кроме как здесь.

— Отвратительно, — возмущается старый любитель птиц, — они вводят им наркотики. Если бы мне попался этот мерзавец с попугаем в руках, я бы собственноручно свернул ему шею.

Судя по неподдельному ужасу в их голосе, можно подумать, что речь идет о торговле живым товаром. Ренни с трудом удерживается от смеха.

— И как же их переправляют? — со всей серьезностью, на которую она только способна, спрашивает Ренни.

— На яхтах, как и все здесь, — охотно посвящает ее миссис Эббот, — мы поставили себе задачу найти мошенника, он не здешний, приехал из Тринидада.

— А потом вы заявили о нем в ассоциацию, — потирая руки говорит мистер Эббот. — Конечно, это его не остановило, но прыти несколько поубавило. Хорошо, что он не знает нас в лицо и не знает, что это наших рук дело. Эти люди очень опасны, а мы не в состоянии бороться с ними. Возраст не тот.

— В какую ассоциацию? — Ренни удается вставить слово.

— В международную ассоциацию по изучению попугаев, — с готовностью отвечает миссис Эббот. — В ней работают хорошие люди, но они не могут за всем уследить.

Ренни решает, что ей сейчас самое время еще немного выпить. Если миром правит сюрреализм, то она может в полной мере насладится им, не сходя с места. Она спрашивает Эбботов, не выпьют ли они еще пива, но они отказываются, говоря, что им и так очень хорошо. К тому же скоро начнет темнеть.

— Пора на покой, — поднимаясь, радостно говорит мистер Эббот.

Ренни допивает третью порцию рома. В голове легкий туман. Время от времени она вспоминает, что лодка обратно не пойдет, а она так нигде и не устроилась на ночлег. На худой конец можно переночевать на берегу. Эта мысль не слишком ее заботит.

Сумерки еще не сгустились, но на крытой веранде официантки уже накрывают столы для обеда, зажигают свечи внутри небольших ламп с красными стеклами. Все столики заняты матросами с яхт, к стойке тянется очередь мужчин, преимущественно темнокожих. Некоторые лица кажутся знакомыми, хотя Ренни может и ошибиться. Но с одним она уж точно виделась — усы выдают в нем латиноамериканца. Он делает вид, что не знаком с ней. Здесь же стоят и несколько белых с выгоревшими волосами, как у всех, кто много времени проводит на солнце.

Когда Ренни выходит из бара, на пороге патио появляется доктор Минога. Он идет не к берегу, а в сторону сада, что расположен за гостиницей. Его сопровождают три человека, двое одеты в рубашки с надписью «Да здравствуют рыбы», с нарисованным на спине китом и надписью помельче «Голосуйте за справедливость». Третий, высокий и тощий, в костюме сафари и темных очках. Он держится чуть поодаль.

Минога замечает Ренни и сразу сворачивает к ней. Двое скрылись в баре, третий, поколебавшись пошел вслед за Миногой.

— Рад видеть вас здесь, — друг мой, — приветствует он Ренни, растягивая рот в кривой улыбке. — Собираете материал о выборах?

Ренни улыбается в ответ. Она пользуется случаем обратить все в шутку.

— Да, сидя в баре. Уважающие себя журналисты часто пишут свои статьи в подобных заведениях.

— Мне говорили, что это наиболее подходящее место.

Здесь его акцент гораздо заметнее, видимо, он не так тщательно следит за своей речью. Ренни предполагает, что здесь он становится самим собой.

— Посмотрите, они все сидят здесь. Вон там министр юстиции. Видимо, готовит себя к тому, что его кандидатура не пройдет. — Минога смеется. — Я надеюсь, вы простите мои крамольные высказывания, — обращается он к своему белокожему спутнику. — Это ваш соотечественник, — эти слова уже адресованы Ренни, — сотрудник канадского представительства на Барбадосе; их интересует, почему никто не участвует в программе по прыжкам в воду, организованную милыми канадцами.

Ренни не расслышала его имя, ей показалось, что оно европейское.

— Эдакий борец за культурный плюрализм!

Мужчина жмет ее руку.

— Я так понял, что вы журналистка. — Он очень возбужден.

— Просто зарабатываю себе на жизнь, — отвечает Ренни, надеясь, что такой ответ немного успокоит его.

— Вполне достойное занятие, — вежливо соглашается он. Они садятся.

— Я сейчас все вам, дружок, объясню, — начинает Минога. — Эти милые канадцы горят желанием научить наших рыбаков нырять так, чтобы их не сводили судороги, чтобы они не калечили себя. Что они делают? Они нанимают эксперта, который приезжает в разгар сезона ловли омаров, то есть, когда все рыбаки уходят в море. Они ведь живут со своего ремесла. Все очень просто. Никаких секретов. В следующий раз посоветуйте им обратиться к знатоку местных условий.

Канадец с улыбкой достает длинную коричневую сигарету и вставляет ее в черный мундштук. Ренни кажется это несколько претенциозным. Ей не по себе от мысли, что представитель ее страны ходит в сафари. Интересно, он возомнил, что он в Африке? По крайней мере мог хоть цвет другой выбрать.

— Вы же понимаете, — продолжает рассказчик, — правительство не всегда располагает точной и верной информацией.

— Вы рассчитываете победить? — спрашивает Ренни у Миноги.

— Вчера, — доверительно сообщает он ей, не сводя тем временем глаз с канадца, — правительство предложило мне кругленькую сумму за то, чтобы я перешел на их сторону. Мне предложили пост министра по делам туризма.

— Я полагаю, вы отказались.

— Ну зачем же наступать на горло собственной песне? — довольно ответил доктор. — Не даром я изучал труды Маккиавели. Раз предлагают, значит, заинтересованы, боятся потерять. Если я откажусь, они найдут способ опорочить мое имя. Раньше они придумали эту историю с Кастро, сейчас скажут, что я кормлюсь за счет американцев и владельцев плантаций. Потом им в голову придет еще что-нибудь. Это сбивает людей с толку: они могут подумать, что я не принадлежу ни тем, ни другим и это окажется правдой. Если мы в этой стране начнем прислушиваться к правде, то Эллису и Принцу Мира, как он себя называет, придет конец. Он считает, что исповедует настоящую религию, пусть считает. — Минога встает. — Завтра я произношу речь о проблеме сбора мусора. Мусорные проблемы — самые наболевшие на этих островах. Я советую вам прийти послушать, друг мой, — доктор Минога одаривает Ренни чарующей улыбкой и направляется к бару, следом за ним плетется нейтральный канадец.

На обратном пути Ренни замечает двух немок, с трудом поднимающихся по каменным ступенькам. С их одежды струится вода, волосы растрепаны, и из них торчат в разные стороны сучки, солома; на щеках горит нездоровый румянец. Похоже, что свои чемоданы они бросили где-то по дороге. Немки держатся друг за друга, одна из них заметно хромает, подскакивает на каждом шагу и морщится от боли. Лица заплаканные, но когда они замечают любопытные взгляды сидящих в баре, то стараются придать себе независимый вид. Кто-то уступает им место.

— Что случилось?

Глаза присутствующих устремлены на ноги вошедших. У одной немки нога представляет ужасное зрелище: багрово-фиолетовая ступня с распухшими пальцами, ее подруга показывает всем этот ужас как трофей.

— Она наступила на морского ежа, — раздается голос неизвестно откуда взявшейся Лоры. — Так всегда бывает, они совершенно не смотрят под ноги. Ничего страшного, это конечно очень болезненно, но не смертельно.

Немка сидит откинувшись назад, с закрытыми глазами, выставив перед собой искалеченную ногу. Через пару минут из двери, ведущей на кухню, появляется Эльва; коробки при ней уже нет, она в переднике в красную и белую клетку, в руках держит лимон и свечу. Эльва встает на колени возле пострадавшей и оценивающе изучает травму. Потом берет ломтик лимона и начинает растирать больное место. Немка вскрикивает.

— Потерпите, — приговаривает Эльва, — пустяки, завтра все пройдет.

— Может не стоит иголки вытаскивать? — лепечет вторая немка, она очень взволнована, это несчастье рушит все их планы.

— Тогда они обламаются и начнется заражение, — резонно возражает Эльва. — У кого есть спички?

Ни у кого не вызывает сомнений, кто здесь главный. Кто-то из присутствующих протягивает Эльве коробок, она вынимает спичку, зажигает свечу. Эльва капает горячий воск на пальцы и осторожно втирает его.

— Хорошо бы вы пописали ей на ногу, — обращается Эльва к подруге жертвы. — Когда с нашими ребятишками случается такое, то мальчишки писают на девочек, а те — на ребят. Это снимает боль.

Бедная немка открывает глаза и в немом изумлении смотрит на Эльву. Ренни знаком этот взгляд, так смотрят только на чужеземцев, не решаясь поверить услышанному и надеясь, что ослышался, что виной всему языковой барьер, и на самом деле собеседник имел в виду совсем не то, что сказал.

Раздаются отдельные смешки, но Эльва сохраняет серьезность. Она берет здоровую ногу и начинает ощупывать ее. Немка судорожно ловит ртом воздух и озирается в поисках защиты: это не та нога. После визита к герцогине у нее осталось крайне неприятное впечатление: та строго внушала, что ни в коем случае нельзя открыто выражать пренебрежение и неуважение к местным нравам и обычаям, какими бы отталкивающими они не казались.

Эльва нажимает сильнее. Она видит, что завладела вниманием публики и преисполнена самодовольства, ее прямо распирает от гордости.

— У вас закупорены вены. Я открыла свободный ток крови, и кровь смоет яд из вашего тела.

— Меня тошнит от одного ее вида, — тихонько шепчет Лора. — У нее пальцы как у мясника. Эльва может уложить наповал лишь однажды взглянув на тебя, она утверждает, что может вылечить от любого недуга, но благодарю покорно, я бы предпочла хворать, только бы она до меня не дотрагивалась.

Раздается громкий треск. «Сухожилия», — проносится у Ренни в голове. Лицо немки искажается от боли, страдальчески суживаются глаза, но у нее не вырывается ни крика, ни стона, она стоически переносит страдания, не желая уронить в глазах окружающих свое достоинство.

— Слышите как вопиют ваши сосуды? — вопрошает Эльва. — В них идет воздух. Вы чувствуете, что вам лучше?

— Свободных мест нет. Все забито из-за выборов, — сообщает Лора.

— Может, позвонить в другие гостиницы, — продолжая наблюдать за Эльбой, предлагает Ренни.

— Позвонить? В другие гостиницы? — Лора коротко смеется.

— А разве других здесь нет?

— Вообще-то есть, но сейчас они закрыты. Правда есть одна для местных, но я бы не стала там останавливаться; твое поведение могут неправильно истолковать и у тебя возникнут серьезные неприятности. Я попытаюсь что-нибудь придумать.

Эльва охотно делится с наблюдателями своими секретами:

— Сила заключена в руках. Этот дар передала мне моя бабка, когда я была ребенком. Она владела им в совершенстве, и я кое-что унаследовала. Чувствуете, у вас в этом месте шишка? — В детстве ваша мама вас уронила. Вы были слишком малы, чтобы помнить. Кровь загустела, образовалась опухоль. Ее необходимо удалить, иначе она перерастет в рак. — Эльва мнет все энергичней. Травма вашей юности напоминает о себе.

— Старые проделки, — комментирует Лора. — туристы для нее как дерьмо для свиней. Даже если они ей не верят ни на грош, то все равно делают вид, что принимают все за чистую монету. Во всей округе доктора днем с огнем не сыщешь, так что выбирать не приходится. Ногу растянешь, так, кроме нее, обратиться не к кому.

— Может быть, хватит, — в замешательстве говорит немка, которая, как заботливая мать, не отходит ни на шаг от подруги.

Эльва бросает на нее исполненный презрения взгляд.

— Я скажу, когда хватит.

Нога хрустит. Эльвины пальцы гнут ее как кусок резины.

— Готово. — Эльва поднимается с колен. — Вставай.

С величайшей осторожностью немка ставит ноги на землю. Встает.

— Боль прошла. — Эльва с гордостью окидывает взглядом зрителей.

Немка улыбается.

— Это невероятно.

Глядя на это, Ренни преодолевает желание попросить проделать с ней тоже самое, хотя с ней все в порядке, нигде ничего не болит. Ей хочется почувствовать, на что это похоже, хочется отдать себя во власть этих магических рук. Она хочет, чтобы ее исцелили от всех болезней таким же волшебным образом.

В дверном проеме, ведущем на кухню, стоит Поль, медленно оглядываясь по сторонам. Ренни видит его, но решает не делать ему никаких знаков. Он сам подходит к ней.

— Как у нас дела? Лора сказала, что вам негде остановиться. Если не возражаете, можно у меня.

— На судне? — подозрительно осведомляется Ренни. И тут же мысленно одергивает себя, сначала ей следовало бы поблагодарить человека.

— Нет, — улыбается Поль в ответ. — У меня здесь свой дом. Две спальни. Две кровати.

Ренни не вполне представляет, что же именно ей предлагают, но подозревает, что не слишком много. Спасибо и на этом.

— Это было бы чудесно. Конечно, если вас это не слишком обременит.

— А с какой стати это должно меня обременять? — отвечает Поль.

Они возвращаются через сад, густо заросший цветущими лимонными деревьями; Ренни видит незнакомое ей растение, его ярко-оранжевый бутон раскрылся, обнажив белую сердцевину, внутри которой три огромных черных зернышка похожих на глаза насекомого. Вообще Ренни видит здесь множество такого, чему не знает названия.

Сад упирается в каменную стену футов пять в высоту. Поль закидывает ее камеру и все остальные вещи на стену, забирается сам, потом нагибается, чтобы помочь Ренни. Она протягивает ему обе руки. Ее совершенно не заботит, куда они идут.

Ренни с Дэниэлом сидели в его машине, что было для них делом непривычным. Была ночь, шел дождь…

Почему-то всегда, когда они оказывались вместе, шел дождь.

Они только что поужинали. Ренни забавляла мысль о том, что Дэниэл может выкинуть сейчас что-нибудь эдакое.

— Ну что теперь? Или спустим все на тормозах?

— Я знаю, что мне нечего тебе предложить.

У него был такой жалкий вид, что она почувствовала себя обязанной непременно утешить его, приласкать, успокоить, сказать, что все будет хорошо. Вместо этого она произнесла, да, тебе нечего мне предложить.

Дэниэл посмотрел на часы, высунул голову под дождь. Мимо проносились машины, улица в такую погоду будто вымерла, не увидеть ни одного прохожего. Дэниэл обнял Ренни за плечи и нежно поцеловал в губы. Потом осторожно дотронулся до них кончиками пальцев.

— Ты сводишь меня с ума.

— Пылкие речи не самое сильное твое место, — не пытаясь уклониться, сказала Ренни.

— Я знаю, что не умею как следует выразить свои чувства, — согласился Дэниэль. Ренни засомневалась, уместны ли сейчас проникновенные речи. Он приник к ней долгим поцелуем. Ренни отвернула лицо, уткнувшись в воротник его рубашки. Она ощущала себя в полной безопасности: едва ли ему взбредет в голову начать раздевать ее прямо здесь, в машине, или раздеваться самому на улице с двухсторонним движением.

По правде говоря, она бы не возражала, чтобы Дэниэл не останавливался на достигнутом, она хотела, чтобы они лежали рядом, лаская друг друга; в какой-то момент она поверила в это, поверила, что от простого прикосновения руки все может волшебным образом перемениться. Ей хотелось, чтобы он лежал рядом с закрытыми глазами, а она могла смотреть на него, не боясь сама быть увиденной, она хотела, чтобы он полностью доверился ей. Она хотела, чтоб он занимался с ней любовью очень долго, очень медленно, чтобы это никогда не кончалось, она желала, чтобы сладостный миг ожидания тянулся бесконечно, она мечтала вызвать его на откровенность, чтобы он раскрылся ей без остатка. Между тем, ее мечты и реальность разделяла такая пропасть…

Она резко откинулась на сиденье.

— Поехали домой.

— Дело в том, что я не хочу… Ты же сама прекрасно знаешь.

Его лицо сделалось по-детски недоуменным, он был так трогателен в своей обиде, что Ренни пожалела о своей резкости. Но тут в ней проснулось непонятное возмущение. Он не имел никакого права так себя с ней вести, рассчитывая на ее жалость. Она ведь не Господь Бог, она не обязана всех понимать, она и про себя-то толком ничего не понимает. Ренни любила называть вещи своими именами, но происходящему имени не было.

— Что ж ты будешь теперь делать? — сказала она. — Вернешься домой и займешься онанизмом? Или посвятишь себя домашним делам? Куда тебе еще девать время?

Он мягко обнял ее за шею.

— А что бы ты хотела? Если тебе в самом деле так хочется, мы можем снять где-нибудь номер в гостинице. Но у меня только час времени, а что потом? Разве это любовь? Разве ты этого хочешь?

— Нет. — Ей было нужно и это, и многое другое, но в жизни так не бывает.

— Я не очень хорошо разбираюсь в таких вещах, продолжал Дэниэл. — Я бы стал тебя презирать, или разозлился, но мне не хочется этого делать, я беспокоюсь за тебя, как бы с тобой не случилось чего-нибудь плохого; мне кажется, что как врач я смог бы сделать для тебя больше. Я в этом больше понимаю.

— А почему одно исключает другое?

— Такой уж я уродился. Есть вещи, которые я делать просто не могу.

Ренни поразило, что во многом Дэниэл напоминал ей Грисвольд — не то, каким он был, а каким хотел казаться.

Вполне приличный достойный человек, сказали бы в Грисвольде, в котором все разложено по полочкам, что можно и что нельзя. Это неожиданное прозрение только расстроило ее. Он был просто нормальный, поэтому она и влюбилась в него, заурядность, возведенная в степень. Он был именно таким, каким и должен быть. Он зарабатывал себе на жизнь оперируя людей, а когда они начинали умирать — ободряюще похлопывал их по плечу. И то и другое он делал одними и теми же руками, но никому не казалось это противоестественным, никому не казалось это странным. Он хороший человек.

— Ты веришь во что-нибудь? — спросила его Ренни. — Ну, чем ты живешь, что придает тебе силы? Что побуждает тебя просыпаться по утрам? Откуда тебе известно, что можно, а что нельзя, что хорошо, а что плохо? Только не говори, что все — от Бога.

Дэниэл воспринял вопрос совершенно серьезно.

— Не знаю, никогда не задумывался о таких вещах.

Ренни продрогла, ей казалось, что она умирает, и Дэниэл это знал, только вида не показывал. Но секс с Дэниэлом в снятом на час гостиничном номере не исправил бы положения, теперь Ренни и сама это осознавала. Нужно куда-то идти, отпирать дверь, сбрасывать отсыревшие одежды, он присядет на край кровати. Смотреть на него, как он наклонив голову, развязывает шнурки на ботинках — нет, это слишком, слишком грустно. «Не нужно этого», — скажет она, потом возьмет его за руки и будет долго и безутешно плакать.

Ренни больше не тешила себя надеждой, что Дэниэл спасет ее жизнь. Она вообще больше ничего не ждала от него. Может, это и был самый верный выход, никогда ничего не ждать.

— Поехали домой, — повторила она.

Ренни лежала в постели, в их постели, в ожидании пока Джейк выйдет из душа. Ее тело стало деревянным, как будто чужим. Они уже обо всем переговорили. Все заключалось в том, что Ренни не хотелось больше, чтобы он до нее дотрагивался, она не могла объяснить почему, да ему и самому это было не нужно, но сознание Джейка отказывалось принимать эту простую истину.

— Попробуй, — уговаривал он ее. — Ты ведь даже не даешь мне попытаться.

— Что ты повторяешь как заведенный, у меня получится, я знаю, что получится, должно получиться, прервала его Ренни.

— Ты безжалостна.

Они хотели еще раз попытаться. Ренни стояла перед раскрытым шкафом, размышляя, что лучше надеть для такого «испытания». Проверка сил. Ренни хотелось спрятать от посторонних глаз свое тело, и она знала, что так будет лучше для всех, она перестала спать раздетой. Ей не хотелось ни перед кем демонстрировать свое искромсанное, искалеченное тело.

Когда-то Джейк подарил Ренни пурпурного цвета лифчик с замысловатой застежкой. В результате в самый патетический момент, никто из них не смог ее расстегнуть. Сжимая друг друга в объятиях, они катались от хохота по кровати так, что чуть не свались на пол.

— Все, хватит с меня возбуждающих тряпок, — отдышавшись заявила тогда Ренни.

Ренни остановила свой выбор на черном пеньюаре, который Джейк когда-то ей подарил. Если он захочет, верх можно будет оставить. Ренни зажгла свечи, легла в постель, поджала под себя колени, устраиваясь поудобнее. Ничего хорошего из этого не выйдет.

Она попыталась представить Дэниэла, лежащего рядом, вместо Джейка, надеясь, что хоть это поможет, но нет, не получилось. Она не могла вообразить его без одежды. Она видела перед собой только его руки, длинные тонкие пальцы…

В средние века было принято рисовать души, расставшиеся со своей оболочкой и очень долго велись умные споры о том, в какой части тела обитает душа пока человек жив. С Дэниэлом и без всяких споров понятно, его душа живет в его руках. Отрежь их и он превратится в зомби, в живого мертвеца.

Ренни лежала и предавалась грустным размышлениям: тот кого хочу я, не позволяет мне коснуться себя, а тому, кто хочет меня, я сама не дам до себя дотронуться. Впору писать книги на тему «Творческое воздержание», «Половое воздержание» — но это завтрашний день, если не считать, что он уже наступил. Что дальше? Сублимация? Занятия керамикой? Может, окунуться с головой в благотворительность?

Иокаста рекомендовала мастурбацию. Это считалось очень современным.

Когда все испробуешь, и ничего не принесет тебе удовлетворения, дай волю своим пальчикам.

Но мастурбация претила Ренни, это было все равно, что разговаривать самой с собою или вести дневник. Ренни никогда не понимала женщин, которые вели дневники. Она заранее знала, что напишет. Неожиданное для себя можно услышать только от других.

Джейк вышел из душа, завернувшись в голубое полотенце. Он присел рядом с ней на кровать и нежно поцеловал в губы.

— Погаси свечи, — попросила она.

— Не хочу. Мне нравится смотреть на тебя.

— Почему?

— Меня это возбуждает.

Ренни смолчала. Он провел рукой по ее правой ноге, поднялся к животу, рука сама нашла левое бедро, погладила поджатую ногу. Потом он проделал эти движения еще раз, сняв с нее трусики. Выше он трогать не стал. Как в школе, только наоборот, подумалось Ренни. Он чуть раздвинул ей ноги и наклонился, чтобы поцеловать впадинку на животе.

— А не выкурить ли нам травки, предложил он.

— Чтобы помочь мне расслабиться? — она лежала, откинувшись на подушки. Его глаза злобно блеснули, как у грызунов или им подобных. Красные умные глазки на острой маленькой морде, с острыми зубками.

— Да, ты права, для этого. — Он принес коробку для чая, высыпал на ладонь траву, свернул самокрутку, запалил ее и протянул Ренни.

— Я люблю тебя, — сказал он, — но ты не хочешь в это поверить.

— Какая разница между верой и иллюзией? Может, тебе кажется, что ты любишь меня из чувства. Может, ты чувствуешь себя виноватым передо мной. Ты всегда говорил, что чувство вины очень присуще еврейским матерям.

— Ты мне не мать. И слава Богу.

— Я и не могу ей быть. Я же не еврейка.

— Нет в мире совершенства, как нет и безупречных людей, — вздохнул Джейк. — Ты моя золотая, любимая, прекрасная гойка. У каждого она должна быть в жизни, хоть один раз.

— Так вот значит, что я такое. Это поможет мне лучше разобраться в себе. Всегда приятно знать, что ты есть на самом деле. Но какая же я золотая?

— Ну, позолоченная, точно!

— Шутить изволите?

— Не задавай таких вопросов. Я от природы безграмотен и тем горжусь.

— Но ты подаешь надежды.

— Стараюсь, когда это возможно.

— Это не кино сороковых.

— Ты дурачишь меня, — обиделся Джейк.

Ренни с трудом сдержала слезы. Ей было невыносимо наблюдать, как Джейк делает вид будто ничего не случилось, ничего не происходит, как будто ему все равно, и еще более невыносима мысль, что она сама ему подыгрывает в этом. Ей хотелось сказать, что она умирает, но не разыгрывать же мелодраму, к тому же неизвестно, умирает она на самом деле или нет.

Джейк водил рукой вверх-вниз по ее ноге.

— Я как-то неловко себя чувствую, мне кажется, тебе неприятно то, что я делаю.

Ренни продолжала смотреть на него, но она не знала, чем ему помочь. — Мне не верится — думала она. Почему — не знаю. — Слова проносились в ее голове, как будто произносил их кто-то другой.

Он наклонился и опять поцеловал ее, стараясь, чтобы их тела не соприкасались. «Она старается для меня, — мелькнуло у нее. — Ему нужно другое.»

Джейк приподнял ее, и приник к ней губами.

— Я так не хочу, — запротестовала она. — Мне не нужна твоя жалость. Я хочу, чтобы ты вошел в меня.

Джейк помедлил. Взяв ее за запястья, он закинул ей руки за голову.

— Заставь меня сделать это. Скажи, что тебе этого хочется.

Их обычный ритуал, один из многих, она сама всегда выполняла его, но сейчас ей не хотелось играть. Она лежала не двигаясь, и он отпустил ее, уткнулся лицом ей в плечо, его тело будто обмякло, стало безвольным.

— Дерьмо, — вырвалось у него.

Ему было тяжело видеть ее перед собой такую уязвимую, легко ранимую. Ренни понимала, в чем дело. Он попросту боялся ее, на ней лежала печать смерти, и это бросалось в глаза. Они лежали рядом, Ренни пришли на память строчки, которые она однажды видела в мужском туалете, когда делала репортаж о граффити. «Жизнь — это всего лишь еще одна болезнь общества, передающаяся половым путем».

Ренни не винила Джейка, почему он должен из-за нее страдать?

Он приподнял голову.

— Прости меня.

— Это ты меня прости, — сказала Ренни. Помолчала. Потом спросила: у тебя кто-то есть, правда?

— Это не имеет значения.

— Ей ты тоже самое отвечаешь обо мне?

— Послушай, — взмолился Джейк. — Не заниматься же мне онанизмом. Ты же мне не даешь.

— Не знаю, — эхом откликнулась Ренни. — И это все? А разве это так важно?

Ренни гладила его по голове и думала о душе, покидающей тело, в форме слов, на средневековых скрижалях.

О, смилуйся. Ну пожалуйста.

Они гуляли, уходя вглубь местности, лазили по горам. Ренни мучительно пыталась придумать какую-нибудь нейтральную тему для разговора. Он нес ее камеру и еще одну сумку. Ренни решила не обременять себя лишними вещами, и захватила с собой необходимый минимум. Время близилось к шести, но несмотря не такой час, и на то, что деревья щедро отбрасывали тень, было очень жарко, асфальт плавился под ногами. Вдоль дороги в ряд выстроились крохотные домишки, на крылечках сидели местные жители, женщины в ситцевых платьях, те, что постарше носили шляпы; они раскланивались с Полем, и он кивал в ответ. Хотя они и не пялятся во все глаза, очевидно, от них все равно ничего не скроешь, они все берут на заметку. Мимо них к холму пробегает стайка девушек лет пятнадцати-шестнадцати; у некоторых в волосах венки из цветов, искусно вплетенные и приколотые: они выглядят до странности старомодно наряженными. Девочки исполняют какой-то гимн на три голоса. «Интересно, — думает Ренни, они в церкви-то хоть раз были?»

— Вот мы и пришли, — прерывает ее мысли Поль. Блочный бетонный дом как две капли воды похож на те, что встречались им по пути, разве что немного больше. Он выкрашен светло-зеленой краской. Дом громоздится на сваях, вокруг него — резервуар для дождевой воды. В саду растут кактусы и какие-то лианы. Дорожки засыпаны гравием. Ворота увиты полузасохшей виноградной лозой, впрочем усеянной желтыми ягодами.

— Видишь это, — говорит Поль, — ветки этого винограда бросают в сады тем, кого не любят. Они разрастаются, как бешеные и душат остальную зелень, от них можно задохнуться. Здесь их называют вином любви.

— А разве тебя здесь кто-нибудь не любит? — язвительно спрашивает Ренни.

— Правда, в это трудно поверить? — насмешливо улыбаясь, Поль уходит от ответа.

В доме все прибрано, почти нет мебели, впечатление, что здесь никто не живет. Обстановка более чем скромная, такие же деревянные стулья, какие Ренни видела в баре на берегу. На треноге — телескоп.

— Что ты в него разглядываешь?

— Звезды.

Над кроватью на стене висит карта, на противоположной — другая, это навигационные карты островов, с отметками глубины. Картин нет. На кухне — стойка, за ней все необходимые приспособления, плита, холодильник, безукоризненная чистота. Поль достает из морозилки кубики льда и приготавливает напиток — ром с лаймом. Ренни разглядывает карты, потом ей наскучивает это занятие и она выходит через двойные двери на крыльцо, здесь висит гамак. Ренни облокачивается на перила; отсюда ей видна дорога, верхушки деревьев, гавань. Как всегда в это время, наступает закатная пора.

Кровать тщательно застлана, уголки по-больничному аккуратно подвернуты. Интересно, где это он так научился, недоумевает Ренни, а может, это вовсе и не он. Видимо, об этой комнате и говорил Поль, она почти пуста. На постели Ренни замечает две подушки, хотя живет он один. Поль разворачивает москитную сетку и натягивает ее над кроватью.

— Если хочешь, можно пойти поужинать, — предлагает он.

На Ренни надета белая блузка и юбка в складку, тоже белая. Она в замешательстве, что снимать в первую очередь? И что за этим последует? И последует ли вообще, может, нет смысла раздеваться, может быть, ей предложат другую кровать. В конце концов, Поль говорил только о том, что у него есть другая комната.

Ренни становится страшно. Может быть, стоит честно предупредить его об всем. Но что она скажет? «Извините, у меня кое-что отрезано. Как говорится, недокомплект».

Это просто смешно. Хотя в данном случае избежать разочарований и неудач легче легкого: можно просто уйти.

Внезапно до Ренни доходит, что ей на все наплевать. Почему ее должно волновать, что о ней подумает этот по сути, чужой человек, с которым она и не встретится никогда, если сама не захочет. Да и вообще, она не обязана ни с кем встречаться, если ей не хочется. Сперва она собиралась попросить у него травки, раз он связан с наркотиками, значит у него дома должно что-нибудь быть. Ренни надеялась, что так ей будет легче расслабиться. Но сейчас она понимает, что в этом нет необходимости. Она чувствует поразительную легкость во всем теле, как будто она пребывает в невесомости, как будто ее душа отделилась и теперь парит над землей, не скованная телом. Беспокоиться не о чем, ничто не способно взволновать ее. Она просто туристка, абсолютно свободная.

Перед Ренни возникает Поль, уже смеркается, на его губах играет легкая улыбка, он ждет, что она сделает.

— Я думал, вам здесь не понравится.

Похоже, он решил не трогать ее. Она расстегивает пуговки на блузке, он следит за ней глазами. Он видит отсутствующую грудь, на месте которой шрам, смерть только легонько коснулась ее губами. Поль не отводит глаз, не отворачивается, не стоит потупившись, ему приходилось видеть людей, гораздо более мертвых, чем она.

— Я везучая, легко отделалась, — нарушает тишину Ренни.

Он протягивает к ней руки. Тело Ренни никогда не знало таких прикосновений. В конце концов, жизнь дается только раз, кто сказал, что можно жить вечно?

Ей все можно, все дозволено, она почти физически ощущает, как душа опять сливается с телом, ее пронзает боль, она переживает очередное перевоплощение, это может оказаться последней вспышкой жизни, может, в ее жизни не будет больше таких прикосновений перед тем, как смерть поглотит ее. Но сейчас Ренни настроена очень решительно, пока она жива, она не будет противиться своим желаниям, не будет сдерживать себя. Она чувствует безграничную благодарность к обнимающим ее рукам.

Джейку нравилось связывать ей руки так, чтобы она не могла шевельнуться. Ему было приятно чувствовать себя в постели завоевателем. Иногда он причинял ей боль, однажды он так сильно сжал ей горло, что она чуть не задохнулась. «Опасность возбуждает», — любил он говорить. Приходится признать это. Это своего рода игра, и они оба об этом знают. На деле жестокость не была ему присуща, и их игры не переходили определенных границ. Ренни не боялась таких проявлений страсти, если ему хочется видеть ее то прекрасной незнакомкой, то очаровательной рабыней, что ж, пускай.

За месяц до операции Ренни позвонили из «Визора». Кит, выпускающий редактор, загорелся идеей дать материал о порнографии как форме искусства. То тут, то там появлялись такого рода статьи, в наиболее радикальных женских журналах, но Кит считал, что им не хватает юмора, легкости, что все они несколько тяжеловесны. «Им не достает элемента шутки, игривости», — говорил он. Кит непременно настаивал, чтобы автором материала была женщина.

— Попробуй описать женские фантазии, как она представляет себе его, — предложил Кит.

Ренни сказала, что на такие темы в основном фантазируют представители мужской половины человечества, но Кита интересовала женская точка зрения на эту проблему.

Он договорился, чтобы она взяла интервью у художника, работающего в большом магазине на Кинг-Стрит-Уэст, который делал скульптуры, используя при том манекены, выполненные в человеческий рост. Он ваял из них столы и стулья, манекены выглядели точь-в-точь как витринные, только у них были усовершенствованные шарниры, что придавало гибкость их движениям. На женских фигурах — бикини, на мужских — узенькие полоски плавок.

Муляжи, стоящие на коленях и опирающиеся на руки, изображали столы, сидящие — стулья. Одно кресло было выполнено в форме женской фигуры, стоящей на Коленях, ее изогнутая спина служила спинкой, руки, обхватывающие бедра — подлокотники, а собственно мягкая часть предназначалась для сидения.

— Это, если хотите, наглядный каламбур, — представил свои творения художник, скромно отрекомендовавшийся Френком.

На одной женщине красовалась собачья упряжь, на лицо был надет намордник. Именовалось это — «Национализм есть опасность». У другой, обнаженной, на коленях сидел манекен-мужик, а сама была прикована к унитазу, в зубах у нее была зажата щетка для его мытья — как роза.

— Это я назвал «Разделение обязанностей» — пояснил художник.

Если бы такие шедевры принадлежали женским рукам, то их обладательницы были бы причислены к отъявленным феминисткам.

— В этом-то вся суть. Я изображаю не только женщин.

Он подвел Ренни к мужской фигуре, сидящей во вращающемся кресле в синем в полоску костюме классического стиля. Голова его была утыкана десятком членов, торчащих в разные стороны, создавая эффект нескромного ореола. Называлось — «Прообраз эрогенной зоны».

— Возможно вам покажется это обидным, — призналась Ренни, — но меня ваши работы совершенно не возбуждают.

— А я и не ставлю своей целью возбуждение зрителей, — Френка, казалось ничуть не задели ее слова. — Искусство надо созерцать. Искусство есть видимая проекция на жизнь данного общества, так ведь? Существуют различные проявления жизни, есть темы, есть вариации на темы. Конечно, если вы интересуетесь цветочными натюрмортами, вам лучше отправиться в художественную галерею.

Ренни знакомы эти высказывания, она просматривала материалы о Френке, предоставленные ей «Визором» перед тем, как отправиться к нему.

— Мне кажется, я понимаю ваш замысел.

— Раз уж зашла речь об этом, — продолжал Френк, — то в чем разница, например, между мной и Сальвадором Дали?

— Я не улавливаю вашу мысль, — заметила Ренни.

— Если вам не нравится то, что я делаю, советую посмотреть на «сырой материал».

«Сырой материал» был частью плана Кита. Столичное управление полиции организовало выставку конфискованных вещественных доказательств. Она называлась «Операция П» (П — «порно») и была открыта для широкой публики. Ренни позвала с собой Иокасту. Не то, чтобы она была не уверена в собственных силах, она чувствовала, что ей многое под силу; но тем не менее ей не очень хотелось идти туда одной. Мало ли на кого там нарвешься, еще подумают о ней невесть что, к тому же Иокаста была любительницей такого рода развлечений. Она обожала эксцентричные выходки. «Человеческая изобретательность — вот что вы должны подчеркнуть, — предупреждал Кит. Бесконечное многообразие и прочее…»

Коллекцию разместили в двух обычных комнатах в главном здании полицейского участка, и именно это в первый момент потрясло Ренни: потрясающая обыденность, заурядность помещений. Прямоугольные безликие залы, выкрашенные в казенный серый цвет. С тем же успехом здесь могло быть почтовое отделение. Их сопровождал молоденький цветущего вида бодрый полицейский, полный энергии и энтузиазма. Он, не переставая задавал вопросы: как вы думаете, кто-нибудь захочет делать э т о? А как вам кажется это для чего? А что это такое?

Ренни прокладывала себе дорогу через кучи хлыстов, кнутов, резиновых фаллосов, не испытывая ни малейшего отвращения. Она все время делала пометки в своем блокноте.

«Как пишется dildo во множественном числе, с «i» или без», — спросила она у полицейского. Тот не знал. Иокаста заявила, что она попала в медицинский кабинет, и теперь ей понятно, что в Англии пока не наступила эра секс-супермаркетов; журналы такого типа продавались из-под полы в хозяйственных магазинах и скобяных лавках. Полицейскому об этом ничего не известно. Юный страж порядка достал из шкафа предмет, который озадачил даже видавших виды полицейских. Предмет напоминал игрушечный полотер, а его рукоятка была сделана в форме мужского члена в натуральную величину. Полицейский включил игрушку в розетку и та шустро покатилась по полу, а рукоятка на ней то поднималась, то опускалась, причем с бешеной скоростью.

— А это-то для чего? — изумилась явно заинтригованная Иокаста.

— Вот и я ума не приложу, — признался молодой человек. Она чересчур коротка, к тому же на нее не сядешь. Да и вообще, пока она включена, она все время меняет положение. За ней не угонишься. Мы заключили между собой договор: сто долларов тому, кто объяснит, как этой штукой пользоваться, да еще и кишки не вытряхнуть.

— Может быть, рассчитано на слишком активных карликов, — задумчиво произнесла Иокаста.

— А может быть, полиция на этот раз ошиблась, и это на самом деле полотер с несколько оригинальной ручкой, — высказалась Ренни. — И в следующий раз вам придется совершить налет на «Дженерал электрик» и конфисковать тостеры аналогичной формы.

— Пятьдесят процентов несчастных случаев происходит в домах, и теперь мне понятно почему, — сказала Иокаста.

Полицейский, однако, не разделял их веселости. Всем своим видом он демонстрировал неодобрение. Он провел их в третью комнату, без окон, в которой стояла видеоустановка, и показал им несколько клипов, где женщины совершали половой акт с собакой, свиньей, ослом. Ренни безучастно смотрела на экран. Они смотрели отрывки, где секс сочетается со смертью, женщин душат, бьют дубинками, партнеры, одетые в нацистскую форму, отрывают им соски, но; Ренни не верилось, что это происходит на самом деле, она была убеждена, что вместо крови здесь льется томатный сок.

— А это мы приберегли на самый конец, — заявил гид.

На экране возникло изображение женской фигуры — от талии до бедер. Женщина была чернокожей. Ноги слегка раздвинуты, на лобке курчавятся волосы, сквозь них видна багровеющая припухшая щель — ничего выдающегося Ренни не обнаруживает. Вдруг что-то маленькое серое и влажное появляется между ног. Голова крысы. Ренни чувствует, что под ней разверзается огромная пропасть, куда, как в тартарары, летят все ее представления о том, что она привыкла считать реальностью, неужели это может быть нормой, о которой мы понятия не имеем, проносится у нее в голове.

Ренни не успевает пулей вылететь их просмотрового зала. Ее выворачивает на ногу полицейскому. Она бормочет слова извинения, но он не проявляет никаких признаков недовольства. Он похлопал ее по спине, как будто она только что выдержала экзамен, взял ее за руку и вывел из затемненной комнаты. Видимо, из вежливости он даже не обратил внимания на свои облеванные ботинки.

— Я так и думал, что это произведет на вас впечатление, — сообщил он. — Многие женщины так реагируют, но это хоть не для педиков.

— Вам следовало бы сходить к психиатру, — говорит Иокаста.

Ренни благодарит полицейского за оказанную помощь и говорит, что им пора уходить. Он выглядит слегка раздраженным, но не из-за испорченных ботинок, его озадачило поведение Иокасты.

— Я не могу делать этот материал, — сказала Ренни Киту.

— Почему? — он был явно разочарован.

— Это не мое амплуа. Я сторонница реализма.

— Но, может быть, это и есть реализм!

Ренни решила, что существуют вещи, о которых лучше не знать. В большинстве случаев, то что лежит на поверхности гораздо более предпочтительней, чем то, что можно обнаружить при глубинном изучении. Она написала статью о том, что в моду опять стали входить свитера из ангоры, потом статью о вязании. Это так успокаивало. В мире существует столько мелочей, о которых можно написать.

После этого случая Ренни провела пару изнурительных недель, занимаясь любовью с Джейком. Ей не нравилось, когда он неожиданно набрасывался на нее сзади, ей не нравилось, когда он швырял ее на кровать, стискивая так, что невозможно было дышать, ей трудно было ужиться с мыслью, что это не более, чем игра. Теперь ей стало понятно, несмотря на то, что они ни разу не говорили об этом, что она олицетворяла для него «образ врага».

— Пожалуйста, не надо больше, — взмолилась она, давай сделаем перерыв. Ей претила мысль о том, что она может бояться мужчин, чтобы Джейк объяснил ей почему…

— Я думал, если доверяешь человеку, то все можно, — сказал Джейк. — Ты не веришь мне?

— Дело не в тебе. Я не тебе не доверяю.

— Тогда в чем?

— Не знаю. С недавнего времени мне кажется, что меня используют.

— Используют для чего? — не понял Джейк.

Ренни задумалась.

— Используют, как сырой материал.

Немного погодя Ренни спросила: — А если бы у меня ТАМ оказалась крыса, ты бы завелся?

— Живая или дохлая?

— Кто, я или она?

— Фи, — поморщился Джейк, — ты совсем как моя мамочка, она вечно психует, чисто ли выметено под кроватью.

— Нет, я серьезно.

— Прекрати, ну что ты пристаешь со всякой тошниловкой. Ты что, считаешь меня извращенцем? А может, ты думаешь, что все мужчины немножко того?

— Нет.

«Я познакомилась с Полем в Майами, — рассказывала Лора. — Сначала он говорил, что занимается недвижимостью. Все произошло сразу после моего разрыва с Гари. Я поехала отдыхать с одним молодым человеком, я тогда старалась вырваться куда угодно, когда оставалось свободное время. Это нельзя назвать сексом, меня вообще не слишком заботит, продолжаются ли всякие ласки и нежности после того, главное, как мне было во время. Ну с Гари, ты знаешь, в постели было не ах, все скорей напоминало постоянно захлопывающиеся двери, туда-сюда, туда-сюда, не успеешь чихнуть, уже конец, да вдобавок еще и простыни стирать.

Видимо, меня это не устраивало, я была вольна спать с ним или нет, может, я боялась, что если мне понравится, то я слишком к нему привяжусь. Мне нравилось думать, черт побери, в тебе нет, того что мне необходимо; лично мне ты не нужен, если вздумается, я в любой момент могу развернуться и уйти, и единственный кто останется в проигрыше — это ты. Мне казалось, что этим мы ставим мужчин выше себя. Я не уверена, что большинству из них это нравится. Они просто подыгрывают, зная, что он них ждут.

Я дозрела, чтобы рядом со мной кто-то был. И дело не в том, что не с кем спать, гораздо хуже по утрам. Я ненавижу просыпаться в одиночестве, открываешь глаза, а вокруг никого, пусто. В какой-то момент начинает хотеться, чтобы тебе кто-то нравился, чтобы было о ком заботиться, вместе завтракать, ходить в кино, ну и всякое такое. Я считаю, что в мужчине две вещи играют роль. Либо он хороший, либо богатый. Хороший лучше, чем богатый, но и то и другое не всегда совпадает, поэтому, если не можешь найти того, кто тебе мил, найди того, кто с деньгами, и кому мила ты. Правда иногда я делаю совсем наоборот. Мужики на дороге не валяются.

Вначале мне показалось, что Поль просто очень мил. В нем отсутствовали скупость, подлость, присущая большинству, с ним было очень легко, он не дурак. И тут я поняла, что он к тому же еще и богат. У него было свое судно, в ту пору только одно, он пригласил меня приехать к нему отдохнуть на пару недель, позагорать, расслабиться. У меня не было никаких причин отказываться. И когда я все-таки приехала, то поняла, что мне не хочется уезжать. И только тогда до меня дошло, что он из себя представляет.

Некоторое время я провела, работая на яхтах. Как правило, команда состояла из трех человек и повара. Они совершали челночные рейсы, было бы странно, если бы наоборот; вся команда знала, чем он занимается, они с этого имели навар, но выбирал Поль только тех, кому доверял, на кого мог положиться. Предполагалось, что я буду заниматься готовкой, но сама понимаешь, какой из меня судовой кок. Это тебе не домашняя кухня, но я быстро приноровилась и вполне справлялась. Поначалу я жутко страдала от морской болезни, меня буквально выворачивало наизнанку, но, видимо, ко всему привыкаешь, в самом деле, куда денешься, если кругом вода? Не прыгать же за борт.

На судах работало много девушек, я имею в виду на прогулочных судах. Хотя никогда не знаешь, что тебя может ждать, а спрашивать не принято. Если тебя взяли, считается, что ты должен со всеми ужиться и принимать все как есть. Если тебе что-то не по душе, в любой момент можешь сойти на берег. Я иногда ходила с ними в чартерные рейсы, хоть это не входило в мои обязанности. Они жутко бесились из-за этого. Они почему-то считали, что раз они арендовали судно, то все, что на нем находится, принадлежит им. Я однажды заявила, что меня может и можно купить, но уж никак не взять напрокат. «И почем», — нахально поинтересовался какой-то отчаянный адвокатишко, или не знаю кем он там был. «Тебе не по карману», — отрезала я. «Вот забавно, — обнаглел он, — а выглядишь как хорошенькая дешевка». «Может, я и хорошенькая, но отнюдь не дешевка», — разозлилась я. Я сама как адвокат: за опыт приходится платить, на ошибках учиться.

Как бы то ни было, на доход с чартерного рейса, пусть он был всего лишь раз в месяц, можно было вести безбедное существование. Все остальное время я жила с Полем. Даже не знаю, как это и назвать. Мы спали в одной постели и все такое, но в нем чего-то не хватало, как будто живешь с кем-то, кто постоянно отсутствует, понимаешь? Его совершенно не волновало, чем я занимаюсь, что бы я не сделала, его все устраивало; другие мужчины, все что угодно, до тех пор пока это не начинало ему мешать. В глубине души, по большому счету, ему было наплевать на меня. Знаешь, что говорили о нем местные жители? У него сделка. С дьяволом, мол, он продал свою душу. Они не имели в виду род его занятий. Они всегда так говорят о холостяках.

Насколько я понимаю, единственное, что его по-настоящему могло взбудоражить, это чувство опасности. Наверное, поэтому он иногда и выкидывал разные фокусы.

Пару месяцев спустя после того, как я там обосновалась, произошла эта история с Марсоном. Прямо перед отъездом того в Штаты. У этого Марсона была сожительница и как-то придя домой, он застал ее в постели с одним из своих двоюродных братьев, я забыла, с которым именно… Им мог оказаться кто угодно, если копнуть их генеалогию поглубже, то выяснится, что они все братья.

Естественно Марсон ее поколотил. Если бы он не сделал этого, вся округа подняла бы его на смех. Они жаждали этой порки, поскольку считали ее распутницей. Но Марсон превзошел все ожидания, он слегка перестарался: заставил ее раздеться догола, хотя там и снимать было нечего, и вывалял ее в коровьем дерьме. Такое здесь принято проделывать с людьми, которые тебе очень насолили, и которых ты очень не любишь. Потом он отвел ее в дальний конец двора, привязал к дереву, прямо у самого муравейника, а муравьи там жутко кусачие. А сам вернулся в дом и сидел, потягивая ром и слушая ее вопли. Часов через пять она распухла до неузнаваемости. Все слышали ее крики, но ни одна живая душа не пришла ей на помощь, отчасти потому, что о Марсоне шла дурная слава и его побаивались, отчасти, что никто не хотел вмешиваться в семейные разборки, считая это личным делом мужчины и женщины.

Когда вопли достигли Поля, он помчался на задворки и отвязал несчастную. Все с нетерпением ждали, как отреагирует Марсон, но реакции не последовало. С тех пор Марсон возненавидел Поля лютой ненавистью. Это было после того, как он поехал в Штаты, попал в армию, или только сказал, что попал в нее. Было бы лучше, если бы он там и остался.

Поль абсолютно не знал эту женщину, и он совсем не такой благородный, как это может показаться из моего рассказа. Он поступил так потому, что любит опасность, для него — это своего рода развлечение. В его духе, я бы сказала. Никогда не знаешь, что ему на этот раз взбредет в голову. Представь, ты стоишь под душем, поворачиваешься к окну, и видишь как он раскачивается на верху высоченного дерева. Он иногда вел себя как мальчишка. Он всегда говорил, что знает свои возможности, но мне-то известно, что он долго тренировался, чтобы произвести такое впечатление.

Это было одной из причин, побудивших меня оставить работу на его судах. Слишком уж он рисковый.

Из Колумбии приходит товар на грузовых судах. Правительство имеет чудную возможность пополнить государственную казну. Никто не может ничего поделать с этими судами и в один прекрасный день они выходят в открытый океан, и с этим тоже ничего нельзя сделать, никто не может этому воспрепятствовать, разве что совершить налет на воде. Некоторые пытались, но это оказалось небезопасно, в них просто полетели пули с борта. Штаты знают, что находится на борту, они снаряжают корабль конвоя, им ничего не стоит выследить большие суда по звуку двигателя, короче, они не могут доставить груз в Штаты таким образом. Они перегоняют его сюда, на один из островов, здесь его делят на части, грузят на яхты и частные самолеты, их сейчас стали много использовать, и доставляют груз в Майами или, может, в Вирджин-Айленд. И контролируют этот процесс вовсе не Куба и не Штаты, а мафия, которая не жалеет денег. Это же гарантированный бизнес, речь идет о десятках миллионов долларов. Никому не нужна легализация этого дела, иначе рынку придет конец — все можно будет выращивать на задворках своего дома.

Эллис никогда не останавливал их, они платили ему, откупались, но все меняется, времена стали другие, он может выкинуть фортель. Он уже сорвал куш в бухте Святого Антония. Какие-то местные, видимо, вырастили все тут же, позади банановой рощи и вывезли контрабанду на рыболовецких траулерах. Очень средняя, без размаха операция, но сильные мира сего не желают ни малейшего намека на конкуренцию, и Эллис не заинтересован, чтобы его крестьяне торговали самостоятельно, иначе он окажется в проигрыше. Сдается мне, что это дело рук банды, и Эллис прогорел. Два против одного, что он перепродает все сам.

Для начала они нанимали суда Поля, в безобидных целях — подумаешь сгонять отсюда в Майами. Но затем он сам двинул туда, завязал знакомства с армейскими генералами. С какой стати ему быть только посредником, когда он может войти в долю и заправлять всем самому. И все было логично, но ему на хвост села мафия, Эллис, Принц.

«Благодарю покорно, — сказала я ему. — Меня моя шкура устраивает в том виде, в котором она есть. Мне не нужны лишние дырки, я не хочу, чтоб меня подстрелили. Я могу заняться приезжими, они проникаются ко мне доверием потому, что я женщина, к тому же белая. Если он приставит ко мне охрану из полицейских, я смогу распространять, но не более того».

Вторая причина, по которой я осталась — это Принц. Я влюбилась в него с первого взгляда, когда увидела его в баре. Со мной такого никогда не случалось. Ты можешь сказать, что на меня просто блажь нашла, но, по-моему, эта судьба. Что с того, что он намного моложе меня? Я не знаю, что меня так поразило. Может, странное выражение глаз. Он словно просверливает тебя насквозь, ты безоговорочно веришь каждому его слову».

Ренни просыпается среди ночи. Поль лежит рядом, в это трудно поверить; в темноте вырисовывается его силуэт, он смотрит на нее, чуть приподнявшись на локте. Неужели все это время он наблюдал за ней?

— Это ты?

— А кого ты ожидала здесь увидеть?

Она не отвечает. Она протягивает к нему руку, словно боится, что Поль сейчас исчезнет, но ничего не происходит, он рядом, теплый, живой, настоящий.

Рано утором Ренни сквозь сон слышит за окном какие-то звуки, похожие на блеяние. Она встает, подходит к окну, и действительно, вокруг дома ходит коза, на шее у нее болтается веревка, привязанная к каменной ограде, чтобы коза не убежала. «Господи, когда же это кончится, можно подумать, что ее режут», — думает Ренни. В саду двое мужчин с мачете подрезают кусты. Садовники. У одного их них транзистор, из которого несутся звуки гимна. Поль спит, привык, видно, спать допоздна. Сегодня ей приснилось, что с ними в постели находится кто-то третий, голова повязана чем-то белым, то ли это чулок, то ли прозрачный пояс.

Когда Ренни просыпается во второй раз, Поля уже нет. Она встает с постели, одевается, обходит дом, надеясь найти Поля. Похоже, он не часто здесь бывает, не хватает уюта, тепла, это скорее гостиница, место, где иногда ночуют, все комнаты пусты, Поля и след простыл. Ренни приходит в голову, что она провела ночь с человеком, о котором ей абсолютно ничего не известно. Какое безрассудство с ее стороны!

Она выходит на крыльцо. Рядом растет дерево, усыпанное розовыми цветками, вокруг него вьются колибри. Все выглядит ненастоящим, как декорации в театре. Слепящее солнце, каменный сад, вниз по дороге спускаются две женщины, у одной на голове здоровенная ветвистая коряга, она рукой помогает себе сохранять равновесие, листья покачиваются в такт ее шагов, в голубой бухте чернеют точки судов, совсем как на открытках. В это утро все какое-то плоское, одномерное, будто нарисованное. В любой момент эта картина на холсте может плавно, как занавес, взмыть в воздух, а на земле останется реальная жизнь.

Какой-то шум доносится из-за деревьев, кажется, ребенок надсадно заходится в отчаянном монотонном реве. Рев нескончаемый, он похож на человеческую речь, правда весьма неразборчивую, он естественен, как дыхание; слышится женский голос, за ним следуют увесистые шлепки. Плач не смолкает, а усиливается, меняется только ритм.

Ренни смотрит в телескоп, направленный на одну из яхт. В поле зрения появляется женщина в красном бикини, она наклоняется над водой; телескоп дает очень сильное увеличение, можно разглядеть даже жирок, нависающий над резинкой трусиков, даже растяжки на животе. Неужели у Поля хобби разглядывать в телескоп женские телеса? Несолидно. Телескоп обладает тайной властью: можно все видеть, оставаясь незамеченным. Ренни в смятении отходит от глазка. Она устраивается в гамаке и начинает раскачиваться, стараясь ни о чем не думать. Ей одиноко, она чувствует себя брошенной.

Поль не торопится возвращаться, Ренни идет обратно в дом. Она открывает холодильник в поисках чего-нибудь съестного, но поживиться нечем. Кубики льда в специальных формочках, начатая банка сгущенки, бумажный пакетик с сахаром, несколько желтеющих лаймов, кувшин с холодной водой, в стенном шкафу — вермишель, бутылка рома, кофе, несколько пакетиков чая, банка золотистого сиропа, вокруг ее крышки муравьи проложили себе тропку. Вчера Ренни и Поль легли не поужинав, и сейчас она умирает от голода. Логично предположить, что Поль ушел добывать какую-нибудь еду, поскольку в доме шаром покати. Ренни было бы приятно, если бы он, уходя, оставил записку, но, похоже, он не из таких. В доме удручающие пусто. Ренни возвращается в гостиную, здесь нет ни книг, ни даже журналов. Может, он хранит все свои вещи на судне. Она идет в спальню, заглядывает в шкаф: пара рубашек, ружье для подводной охоты, маска, ласты, джинсы на вешалке, вот и все.

В комоде лежит аккуратно сложенная стопка маек, в глубине верхнего ящика пара фотографий — цветные моментальные снимки — белый колониальный дом, двойной гараж, зеленая лужайка, крашеная блондинка в спортивном платье улыбается, обнажая чуть неровные зубы; у нее коротко стриженые волосы, у корней они темнее, видимо, уже отросли после неудачно сделанной «химии». Она обнимает двух малышек — дочек, в их русые и каштановые косички вплетены бантики, наверное, у девчушек день рождения. Тень от солнца так падает на их мордашки, что, несмотря на улыбки, они выглядят немного разочарованными. Разочарование призраков. На другом снимке Поль. Он выглядит гораздо моложе, волосы стрижены «под ежик», но узнать его можно: рубашка, галстук, отутюженная складка на брюках, под глазами залегли знакомые тени.

Ренни ловит себя на мысли, что сует нос не в свое дело, роется в чужой жизни. Но раз уж она все равно залезла сюда без спроса, то нет смысла прекращать начатое. У нее нет никакой корыстной цели, ей просто хочется хоть немножко узнать о Поле, о его жизни, чтобы она смогла поверить в его реальность, чтобы он стал ей ближе. Она идет в ванную, изучает аптечный шкафчик: названия не добавляют ей ничего нового: «Тиленол» в большой бутылке, зубная паста «Крест», пластинки жевательной резинки, лейкопластырь. Ничего необычного.

Другая спальня, вернее, Ренни решает, что это спальня. Дверь закрыта, но не заперта, она открывается так же легко, как и другие двери в этом доме. Скорей всего, здесь действительно спальня, кровать, по крайней мере, на месте. На столе стоит аппарат, напоминающий приемник, но очень сложно устроенный, и еще какие-то вещи, назначение которых Ренни не удается определить. В глубине шкафа спрятана большая картонная коробка, в таких отправляют посылки. Наклейка с адресом оторвана. В коробке полно пустых пластиковых упаковок. Что-то ей это напоминает…

Ренни вдруг чувствует, что в доме кто-то есть, по деревянному полу стучат чьи-то шаги. Ренни не хочет быть застигнутой здесь, хотя Поль ничего ей не запрещал. Но все равно нехорошо рыться в чужом доме. Ренни на цыпочках выходит, стараясь как можно бесшумней закрыть за собой дверь. Хорошо, здесь есть коридор, ее нельзя заметить.

Оказывается, вместо Поля заявилась Лора. На ней ярко-розовое платье, плечи оголены.

— Привет, я принесла тебе поесть, — говорит она.

Лора подходит к кухонной стойке и начинает выгружать из соломенной корзинки всякую снедь: хлеб, масло, пакет пастеризованного молока с надписью «Long Life»[6].

— У него вечно пустой холодильник. Я сварю нам по чашечке кофе, идет?

Лора достает электрический чайник, кофе, сахар; она знает, что где лежит. Ренни сидит за деревянным столом, с возрастающей неприязнью наблюдая за приготовлениями. Она понимает, что должна быть благодарна за внимание и заботу, но вместо этого чувствует раздражение. Это не ее кухня, не ее дом, почему же ее так коробит хозяйское поведение Лоры? И откуда Лоре известно, что она здесь? Хотя, может быть, она этого и не знала. Может, она просто здесь частый гость.

— А где Поль? — интересуется Лора.

— Откуда я знаю, — Ренни занимает оборонительную позицию: он что, отчитывается перед ней?

— Ничего, появится, — беззаботно откликается Лора. — В этом он весь: сегодня здесь, завтра там, и поминай как звали.

Лора расставляет чашки, приносит кофе. Ренни ни намеком не дает понять, как ей хочется есть. Она не хочет говорить Лоре, что у нее ни крошки во рту не было со вчерашнего дня. Она вообще ничего не хочет говорить. Она хочет, чтобы та поскорей убралась, но Лора вместо этого удобно усаживается за стол. Она делает глоток кофе. Ренни рассматривает ее руки. Короткие толстые пальцы, обгрызанные ногти, заусенцы.

— Я бы на твоем месте не стала чересчур увлекаться Полем. — Началось, мелькает у Ренни. Сейчас она начнет из лучших побуждений, для моего же блага, нести такое… По своему опыту Ренни знает: все, что говорится из лучших побуждений, оказывается неприятным.

— Отчего же? — улыбается Ренни, стараясь, чтобы ее голос звучал совершенно равнодушно.

— Я же не говорю, что совсем не надо этого делать. Черт, почему бы и нет, у нас не тюрьма народов, мы в свободной стране. Только не слишком увлекайся, вот и все. У Поля странная манера общаться с людьми. Пришел, ушел. Здесь уже столько народу перебывало, сплошная круговерть.

Ренни не совсем понимает, что Лора хочет этим сказать. Ей угрожают или просто предостерегают?

— Ты, наверное, давно с ним знакома?

— Да, уже порядочно.

Раздаются чьи-то шаги, в окне мелькает тень. На этот раз пришел Поль. Он поднимается на крыльцо. На губах играет улыбка, при виде Лоры Поль прищуривается, но продолжает улыбаться.

— Я ходил за яйцами, — обращается он к Ренни. — Думал, ты проголодаешься, захочешь перекусить. — Он кладет на стол коричневый бумажный пакет, явно гордясь собой.

— Где, черт подери, тебе удалось их раздобыть? Их же не продают в такое время суток, — удивляется Лора. Она поднимается, но вопреки тайным надеждам Ренни, не уходит, а сливает себе остатки кофе вместе с гущей. Наконец она встает, и словно прочитав мысли Ренни, отодвигает чашку.

Поль ухмыляется.

— У меня есть связи, — говорит он Лоре на прощанье.

Поль делает яичницу-болтунью. У него здорово выходит, она получается как надо, в самый раз, не слишком сухая. Ренни без колебаний ставит ему отметку «хорошо». Они едят тосты с джемом. У Поля есть тостер, хотя по его словам, чтобы заставить тостер работать, нужно обычным разделочным ножом соединить проводочки. Он все собирается приобрести новый, но тостеры привозят контрабандисты, а они давно не появлялись.

После завтрака Ренни вызывается вымыть тарелки, коль скоро Поль занимался стряпней.

— Не дури. Кроме тебя, найдется кому помыть.

Он берет ее за руки, рывком заставляет встать, целует, у его губ вкус промасленных тостов. Они идут в спальню. На этот раз он сам раздевает ее, умело, не торопясь. Ренни берет его крепкие руки в свои, направляя их движения, они ныряют в постель. Все происходит без всякого напряжения, будто само собой.

Ренни кончает почти сразу, их тела влажны, это восхитительно, нега охватывает ее, Ренни покачивается на волнах нежности, ее переполняет ликование, мышцы бедер трепещут в сладостном ожидании. Он замедляет ритм, давая ей прийти в себя, потом начинает двигаться опять, проделывает это снова и снова, пока она не кончает еще раз. Да, опытности ему не занимать, он бережный и внимательный любовник. Что с того, что она для него, быть может, всего лишь очередная легкая победа, сиюминутная интрижка, случайная знакомая, оба они здесь случайно — не об этом ли говорила Лора. Но Ренни это не смущает, с этим можно примириться, в конце концов, это уже кое-что, а кое-что, как известно лучше, чем ничего.

Проходит довольно много времени, прежде, чем они поднимаются и идут в душ; идут вместе, но Ренни видит, что Поль о чем-то задумался, он намыливает ей спину, грудь, очень осторожно, стараясь не задеть шрам и не сделать ей больно, но думает о чем-то своем. Ренни проводит руками по его телу, изучая каждую клеточку, каждую ложбинку, пробуя пальцем мускулы. Она пытается найти его душу под этой оболочкой, но ей не удается достучаться до него, мысли Поля витают где-то далеко.

Когда они выходят в полосу ослепительного света, Поль берет Ренни чуть повыше локтя, поддерживая ее. Ей интересно, что они будут делать дальше, но она не задает никаких вопросов, в конечном счете это не имеет значения. «Плыви по течение», — сказала бы ей Иокаста, вот она и плывет. Ей некуда спешить, ей лениво; будущее, в котором среди прочих забот неминуемо придется столкнуться со сложностями в банке, где она вышла за рамки предоставленного кредита, представляется отсюда таким далеким и нереальным, что думать о нем не хочется. Ренни отдает себе отчет, что она впала в величайшую банальность, тысячу раз описанную в романах: ни к чему не обязывающий курортный роман с загадочным незнакомцем. Ренни ведет себя как заурядная секретарша, но самое худшее то, что она это знает, но это ее ничуть не заботит. А раз она влюблена, то ситуация не просто «секретарская», она просто недопустима. «Любовь или секс?» — могла бы спросить Иокаста, но на этот раз у Ренни готов ответ. Любовь понятие ложное, запутанное, тогда как секс прямолинеен и недвусмыслен. Вдобавок он «хай класс».

Они спускаются к морю и идут вдоль берега. Поль все еще несколько отстранен, но держится вполне дружелюбно, как гид, знакомящий туристов с местными достопримечательностями.

— Видишь этот дом? — Поль показывает ей на низенькую постройку, напоминающую сарай или гараж, выкрашенную в зеленый цвет. — В доме три двери. Он наделал много шума пару лет назад, вокруг него кипели страсти. Эллис выстроил его в надежде завлечь сюда побольше туристов, домик был предназначен служить для них приманкой.

— А что там сейчас? — Ренни не видит ничего привлекательного.

— Сейчас его приспособили под лавку, где продают рыболовные снасти. Но вообще-то здесь должен был быть сортир. Общественный сортир: для мужчин, для женщин, для туристов. Соль заключается в том, что туристы, сойдя на берег непременно жаждут облегчиться, а тут все, можно сказать, под рукой. Но местные жители рассудили иначе: им пришлась не по вкусу идея, что такой интимный процесс можно осуществлять прямо на берегу, можно сказать, под открытым небом. Это, видите ли, неприлично. И они завалили домик камнями. В первую очередь вход для туристов. — Поль улыбается.

— Они, что, не любят приезжих?

— Можно сказать и так. Когда приезжают туристы, подскакивают цены. В нынешних выборах одна из главных ролей принадлежит цене на сахар. Говорят, что она непомерно высока, люди не могут себе позволить покупать этот продукт.

— Как я понимаю, тебе это невыгодно, — говорит Ренни, которая верит в полезность грубой пищи.

— Это зависит от того, есть ли у тебя еще что-нибудь поесть.

С берега доносится бравурная музыка, деревянные флейты и барабан. Похоже на какой-то парад, по пляжу движется толпа. Несмотря на ясное утро в руках у них факелы — кусок тряпки, намотанный на палку и пропитанный керосином. Ренни не надо принюхиваться, воздух насквозь пропитан этим запахом. Вокруг взрослых в такт музыке, прыгая и танцуя, резвятся ребятишки. Они несут знамя, сделанное из старой простыни, на котором написано: «Принц Мира печется о вас, а не о себе». Впереди толпы с гордо вздернутым подбородком вышагивает Эльва; вид у нее такой, будто она прогуливается. В одной руке она держит белый детский горшок, в другой размотавшийся рулон туалетной бумаги. Со стороны можно подумать, что она демонстрирует свои трофеи. Ренни и Поль, стоя в сторонке пережидают, когда демонстрация удалится. Ее замыкает Марсон, в тех же сапогах; каблуки вязнут в песке, мешая идти. Он видит эту пару, но не высказывает признаков узнавания.

— Что это все значит? Причем тут туалетная бумага?

— О, она приготовлена для правительства. После выборов они все будут остро в ней нуждаться.

— Ничего не понимаю.

— Им предстоит пережить такой страх, что они немедленно наложат в штаны. Грубо говоря, — снисходит до объяснения Поль.

С пляжа они выходят на главную дорогу. Шествие завершило круг, и уже возвращается обратно; прохожие останавливаются поглазеть на необычное зрелище. Здесь же стоит автомобиль, впереди сидят двое в зеркальных очках, и один на заднем сиденье. Он весь в черном, что делает его похожим на владельца похоронного бюро.

— Министр юстиции — объясняет Поль.

Поль говорит, что большинство магазинов закрыто из-за выборов. Люди группками то тут, то там собираются в тусовки; солнце поблескивает на бутылках, которые передаются по кругу из рук в руки. Некоторые кивком здороваются с Полем. Но не с Ренни. Их взгляд как бы скользит поверх нее, ее видят, но как бы боковым зрением.

Они взбираются по холму и идут какими-то задворками. В воздухе не смолкает непонятное гудение, перерастающее в грохот, похожий на гулкие удары сердца. Железного сердца.

— Это электростанция — продолжает рассказывать Поль. — Работает на горячем топливе. Это слабое место острова.

Они заглядывают в местный супермаркет. Поль спрашивает есть ли молоко, и продавщица протягивает ему пакет. У нее сильные жилистые руки и маленькая голова, волосы накручены на ядовито-зеленые пластмассовые бигуди. Она достает из-под прилавка коричневый бумажный пакет.

— Я приберегла для тебя.

— Яйца — говорит Поль и расплачивается. Ренни ошарашена баснословной ценой.

— Если они в такой цене, и их так трудно достать, то почему бы не открыть здесь птицеферму? — недоумевает она.

— Тогда корма пришлось бы доставлять по воде. Здесь их не выращивают. А корма весят гораздо больше, чем яйца. Кроме того, их привозят из Штатов.

— Но почему они это терпят?

В ответ на возмущение Ренни Поль только улыбается.

— Схватили вора, — сообщает женщина Полю, когда они направляются к выходу. Полиция взяла его на судне сегодня утром.

— В таком случае ему крупно повезло. — Реакция Поля удивляет Ренни.

— Повезло? — переспрашивает она, когда они вышли на улицу.

— Конечно, он остался в живых. В прошлом месяце тоже поймали одного парня, таскал свиней из одной деревни поблизости, так его просто избили до смерти, он и пикнуть не успел и никаких вопросов и разбирательств.

— Неужели полиция способна на такое? Это ужасно!!! — пугается Ренни.

— Да не полиция. А те, у кого он воровал. Этому повезло, что он чистил только туристов. Если бы он нарвался на местных, ему бы свернули башку и вся недолга. А то и утопить могли. В их понимании воровство хуже убийства.

— В это невозможно поверить.

— А ты взгляни на это иначе. Если ты пристрелил свою женщину — это понятно, преступление на почве страсти… А воровство ты заранее обдумал, приготовился. Вот как выходит.

— И часто это у вас происходит? — осведомляется Ренни.

— Кражи-то? Только когда туристы появились.

— Да нет, женщин стреляют часто?

— Реже, чем ты сможешь себе представить. В основном их либо бьют, либо режут на части, нежели стреляют. — Ренни приходят на ум поваренные книги. Здесь вообще не стреляют. Как к примеру в Детройте.

— Почему же? — загорелась Ренни, когда разговор перешел в область социологии.

Поль странно смотрит на нее, не в первый раз она ловила на себе такой его взгляд, будто она очаровательная разновидность деревенского дурачка.

— У них нет оружия, — терпеливо поясняет Поль.

Ренни сидит там, где Поль оставил ее, на белом стуле в «Лайме». Оставил как вещь, как машину в гараже. Видите ли, через несколько дней прибывает судно, ему нужно позаботиться кое о чем. Ренни чувствовала, как он отдаляется от нее.

Перед уходом Поль осведомился, не нужно ли ей чего.

— Но ведь все магазины закрыты.

— Закрыты.

Ренни попросила что-нибудь почитать, испытывая какое-то злорадное чувство. Раз он такой всемогущий, пусть поищет. Он не поддался на ее провокацию:

— Что ты предпочитаешь?

— Полагаюсь на твой вкус.

По крайней мере, ему придется хоть немного подумать о ней. Она сидит за деревянным столом, жуя горячий сэндвич с сыром. Что можно еще желать? Чего ей не хватает? Почему ей хочется бежать отсюда куда глаза глядят. Поль не любит ее, вот почему, наверно, странно если б было наоборот.

— Не надейся на слишком многое, — сказал он прошлой ночью.

— На многое что?

— На много меня.

Он улыбался, спокойный как всегда, но его спокойствие больше не успокаивало ее. Наоборот, она видела в этом угрозу. Его чувства нельзя было затронуть глубоко. Он приложился губами к ее лбу, будто целовал ребенка перед сном.

Ренни сама не знала, чего собственно она от него ждет, до тех пор, пока ей не сказали, что ждать-то как раз ничего и не надо. Теперь же все ожидания и надежды казались ей пустыми, сопливыми, несбыточными, смешными и, увы, бесплодными.

«А что я, вообще, здесь делаю, зачем я здесь», — злилась Ренни. Ей следует опрометью бежать отсюда. Ей не нужен человек, от которого нечего ждать.

Она — туристка, перед ней открыты все пути-дороги. Она в любой момент может поехать, куда ей вздумается.

— Я потревожил вас? — это не вопрос, а скорее утверждение. Ренни поднимает глаза: доктор Минога в белой рубашке, расстегнутой у ворота, старается не расплескать свой кофе. Он садится рядом, не дожидаясь ни ответа, ни приглашения.

— Наслаждаетесь жизнью в доме вашего американского приятеля? — лукаво спрашивает он.

Ренни, свято верившая, что частная жизнь не должна являться предметом пересудов, шокирована.

— Откуда вы узнали, где я остановилась?

Идиотская ситуация, в которой кажешься себе девчонкой, застигнутой преподавателем в объятиях однокурсника на лестнице в перерыве между лекциями. Кстати, она никогда не увлекалась этим.

Минога улыбается, показывая неровный ряд зубов.

— Да это всем известно. Извините, может, я вмешиваюсь в вашу личную жизнь, но я должен вам кое-что рассказать. Это касается очерка, который вы пишете.

— Да, конечно, — вслух соглашается Ренни. Очевидно, он не верит, что она собирается что-нибудь писать, сейчас или потом. Но он настойчив: в его взгляде Ренни читает лишь искренность и прямоту. Справедливость.

— Я не захватила с собой блокнот, — пытается увильнуть Ренни, но ей неловко, что она обманывает его ожидания.

— Но вы все запомните, — не сдается Минога, — пожалуйста, продолжайте свой завтрак.

Его взор блуждает вокруг, не останавливаясь на Ренни, но отмечая, что происходит рядом с ними, всех вышедших и вошедших.

— Теперь, друг мой, вам ясно, как проходят выборы?

— Уже знаете исход?

— Я говорю не о результатах. Имеются в виду происки правительства, их грязные интриги. Эллис побеждает, дружок, но нечестным путем, вы понимаете, куда я клоню? Я хочу прояснить для вас ситуацию: народ не поддерживает Эллиса, все против.

Минога говорит ровным голосом, к которому Ренни уже привыкла, но она видит, с каким трудом дается ему это спокойствие. Он в ярости, и с трудом сдерживает себя. Он сидит, положа руки на стол, руки напряжены, кажется, Минога вот-вот начнет бурно жестикулировать.

— Все голоса, которые Эллис получил — куплены им. Они подкупили людей, использовав иностранные деньги, выделенные в помощь пострадавшим от разрушений, нанесенных ураганом. И я могу доказать вам это. У меня есть свидетели. Если они, конечно, не побоятся выступить с обвинением. Он же распределяет кровельные материалы и канализационные трубы, все, что безвозмездно прислали в дар. На Сан-Антонио процветает взяточничество, а здесь это не срабатывает. На Святой Агате люди не чураются взять у него деньги, а голоса все равно отдают за меня; в их понимании это неплохая шутка. Эллис знает, на что Святой Агате его выстрел не достиг своей цели, он также в курсе, что народ за меня. Поэтому он подтасовывает список избирателей. Когда мои люди сегодня явятся на избирательный участок, они обнаружат, что не внесены в этот список. Даже некоторые из моих кандидатов были отстранены, они не могут голосовать по своему разумению. Им так и сказали, извините, мол, но вы не сможете принять участие в выборах. Знаете, кого он включил в список? Ни за что не догадаетесь, друг мой! Мертвецов. Тех, кто давно уже умер. Так что, в правительство выбирают мертвые души.

— Но как ему это удалось? Неужели члены вашей партии не просмотрели избирательные списки перед выборами?

Минога криво усмехается.

— Тут вам не Канада, дружок. И не Британия. Здесь не существуют общепринятые правила, они попросту не применимы. Однако я собираюсь сделать то, что сделали бы милые канадцы. Я представлю результаты выборов в Суд и потребую переголосования. Я собираюсь потребовать, чтобы расследование вела независимая следственная комиссия. — Он коротко смеется. — Друг мой, итоги будут теми же самыми. Только это займет больше времени.

— Тогда зачем же начинать?

— Начинать?

— Если все так отвратительно, как вы рассказываете, и так безнадежно, то к чему лишние и бесполезные телодвижения?

Минога застывает в поисках ответа. Ренни слегка тормошит его.

— Вы правы, это кажется нелогичной и бесполезной тратой времени. Но именно поэтому вы и поступаете так, а не иначе, вопреки всем законам логики. Вы поступаете так, потому что все в один голос заявляют, что это невозможно, что бороться бесполезно. Они не могут даже представить иной ход событий. Это мой долг представлять его, и они знают, что если хоть один человек усомнится в заведенном порядке, вернее в беспорядке вещей, то для них это может оказаться очень опасным. Вот так то, друг мой, — Минога порывается сказать что-то еще, но тут раздаются крики из-за двери, матросы привстают посмотреть в чем дело, очень быстро собирается кучка любопытных.

Ренни тоже встает, пытаясь разглядеть, что происходит. Она видит Лору. Та ведет Эльву, поддерживая ее, у Эльвы закрыты глаза, она беззвучно рыдает. Ее майка, украшенная надписью «Принц Мира», вся в красных пятнах, на лице кровавые ссадины.

Лора сидит за столом, согнутая нога лежит на другом колене. Перед ней порция рома с лаймом и полный бокал кубиков льда. На столе — белый эмалированный тазик, вода в нем покраснела от крови. Эльва сидит рядом, она все еще плачет, уткнув голову в колени. Лора смывает со старухи кровь голубым гостиничным полотенцем.

— Может, ее уложить в постель? — спрашивает она у Ренни.

— Да что случилось, может объясните наконец? — не выдерживает Ренни.

— Я сама толком ничего не знаю. Я не успела ничего заметить, все произошло слишком быстро. Принц стоял у избирательного участка, разговаривал с людьми, и тут началось такое… Появились два полицейских с винтовками, и министр юстиции с ними. Они подскочили к Принцу и начали избивать его. Только не спрашивай почему.

— С ним все в порядке? Он не сильно пострадал?

— Мне ничего не известно. Я даже не знаю, где он сейчас. Но думаю, скоро появится, он всегда появляется.

— А Эльва?

— Да она как вцепится министру юстиции в горло, чуть не задушила его, еле оторвали. Они хватили ее прикладом по голове, чтобы утихомирить.

— Я могу чем-нибудь помочь? — При виде крови в белом тазу Ренни мутит. Может ей сходить за Бэнд-Эйдз[7] тогда…

— Притащи мне сигарет. Там в баре, «Бенсон и Хедж». Может проводить ее домой?

— Марсон, — раздается голос Эльвы. — Когда-нибудь я его убью.

— Что? — не понимает Ренни. — Что она говорит?

— Это все Марсон затеял — Эльва уже не плачет, глаза широко раскрыты. — Все он. Он называл министра юстиции нехорошими словами. Зачем ему понадобилось?

— Дерьмо, — с презрением цедит Лора. — Этот Марсон полагает, что все должны сдохнуть за революцию. За ЕГО революцию. Он ни перед чем не останавливается. Он бы лучше снял свои дурацкие ковбойские сапоги, держу пари, что он их и на ночь не снимает. Приехав из Штатов, он вообразил себя Посланником Божьим. Считает, что раз побывал там, то к нему должны относиться как к Мессии. Он служил там в армии, и что-то с ним произошло, служба сильно повлияла на него. Насмотрелся разных фильмов и решил, что сам герой. Если Принца изберут то Марсон станет министром юстиции. Дерьмо, можешь вообразить?

— Мне уже лучше. — Эльва берет кубик льда и засовывает себе в рот.

— У нее еще идет кровь, — открывает рот Ренни, но Эльва уже удаляется твердой походкой, как будто с ней ничего не произошло. — Может, тебе пойти с ней?

Лора пожимает плечами.

— Так она мне и позволила, как же. Что это взбрело тебе в голову? Она поступает, как ей заблагорассудится. В этой дыре, когда достигаешь ее возраста, тебе никто слова не может сказать поперек.

— А ей есть куда пойти? О ней кто-нибудь позаботится?

— У нее есть дочери. Внуки. Она не нуждается в их опеке, сама о них заботится. Здесь вся жизнь держится на таких старухах, как она.

Гостиничная горничная уносит тазик. Ренни становится сразу легче дышать, крови больше нет. Люди вернулись к прерванным напиткам и закускам, стало тихо, на воде покачиваются в солнечных лучах яхты. Лора прикуривает, выпуская из ноздрей длинную струйку серого дыма.

— Все затеял Марсон. Это он заставил Принца участвовать в выборах, убедил его выдвинуть свою кандидатуру. Принцу бы это самому в голову не пришло. Марсон бы Господу Богу плешь проел, будь у него такая возможность. Он прекрасно понимает, что за него лично голосовать никто не будет. Его никто не любит, все любят Принца, вот Марсон и убедил Принца сделать это для него. Принцу втемяшилось, что Марсон незаслуженно обиженный, и переубедить его невозможно, что тут поделаешь?

— Как ты думаешь, он победит? — спрашивает Ренни.

— Если Господь внемлет мне, то нет. Надеюсь, проиграет. Надеюсь, что провалится с треском, чтобы впредь неповадно было. Тогда, может, мы сможем вернуться к нормальной жизни.

Ренни устало тащится в гору к дому Поля. Как жаль, что он не сказал ей, когда вернется, а в ее положении вряд ли уместно предъявлять какие-либо требования. Она всего лишь залетная пташка, гостья. Постоялец. Визитер.

Вдоль дороги ни единого деревца, чтобы укрыться от палящего солнца, асфальт чуть не плавится. В такое время на крылечках не увидишь ни одного человека. Но Ренни спиной чувствует на себе любопытные взгляды. На полдороге, не доходя холма, ее окружает стайка школьниц, с десяток девчонок, разного возраста и роста, все в одинаковых плотных черных юбках, белых блузках с длинными рукавами, с белыми лентами в волосах, почти все босиком. Не говоря ни слова, две девочки берут ее за руки с двух сторон. Остальные со смехом кружатся возле Ренни, изучая с самым пристальным вниманием ее платье, сандалии, сумочку, волосы.

— Вы тут недалеко живете? — спрашивает та, что держится справа. На вид ей лет шесть, и когда Ренни заговаривает с ней, она внезапно смущается, но не выпускает руку из своей ладошки.

— У тебя есть доллар? — опрашивает левая малышка. Но первая девчушка сердито обрывает ее: «Не будь дурой».

— Вы сестры? — спрашивает Ренни.

Ее спутницы пускаются в пространные объяснения, из которых можно заключить, что они тут все сестры: некоторые родные, некоторые двоюродные, другие приходятся двоюродными сестрами одним, но никак не другим. «У них один папа, но разные мамы», — щебечут они. Когда они доходят до ворот, где живет Поль, девочки молча выпускают Ренни из своих цепких лапок. Им известно, что она живет здесь. Они провожают Ренни взглядом, хихикая за ее спиной.

У Ренни нет ключа, но дверь оказывается незапертой. Поль считает, что незачем запирать дверь, у него нет такой привычки. Ренни устраивается в гамаке и ждет…

Через полчаса на крыльцо поднимается низкорослая туземка в зеленом ситцевом платье с большими желтыми бабочками и проходит в дом. Кивком она здоровается с Ренни и больше не обращает на нее никакого внимания. Она стряхивает крошки со стола, протирает его, моет тарелки, вытирает их, ставит обратно в шкаф, чистит плиту и подметает пол. Потом идет в спальню и возвращается, неся простыни. Она выносит их в сад за дом, стирает вручную, в огромном красном пластмассовом ведре, воду она набрала из-под крана, торчащего из цистерны. Туземка полощет белье, выжимает, вешает сушиться. Затем снова исчезает в спальне, видимо стелет постель, догадывается Ренни, раскачиваясь в гамаке и наблюдая за женщиной. Наверное, ей следует сделать вид, что она занята важным делом, но у нее не получается, ей ужасно неловко, она чувствует себя не в своей тарелке, она пытается поставить себя на место этой женщины, пришедшей убираться в чужом доме за чужими людьми после того как они пили, ели, занимались сексом. Женщина опять появляется в дверях спальни, на этот раз она держит в руках розовое бикини, которое Ренни не девала позавчера. Похоже она собирается и его постирать.

— Не надо. Я сама, — останавливает ее Ренни.

Женщина бросает косой взгляд, исполненный презрения, кладет бикини на кухонную стойку, кивает на прощанье и спускается по ступенькам, ведущим к дороге.

Ренни поднимается со своего места, запирает двери и делает себе коктейль. Ложится на кровать, забравшись под москитный полог, намереваясь подремать. Кто-то дотрагивается до ее шеи. Поль. Безликий незнакомец.

Дождь. Тяжелые капли барабанят по жестяной крыше. Гигантские листья колышутся за окном, шелестят, как будто по полу волочат тяжелый занавес.

Ренни охватывает черная тоска, нередкая в последнее время. С каждым разом пустота в доме все сильнее наводит ее на мысль о сходстве с вокзалом. Конечная остановка, где происходит расставание. Поль нежен, но это нежность человека, уходящего в море. Человека, который не может ждать, задерживаться, который спешит. Было бы естественно услышать от него слова «Жди меня», сам же он никого ждать не собирается. Она не знает куда он уходит. Он не оставляет никаких следов, по которым можно об этом догадаться.

— Если бы я был благородным человеком, я бы потребовал, чтобы ты уехала на первом же судне на Сан-Антонио, и первым же рейсом добралась до Барбадоса и вернулась домой.

Ренни целует его за ухом, ласкает губами сухую соленую кожу, седые завитки волос.

— Почему бы ты так сделал? — спрашивает она не отрываясь.

— Целее будешь. Так безопаснее, — отвечает он.

— Для тебя или для меня? — не отстает Ренни, думая, что речь идет об их отношениях. Ей кажется, он допускает, что между ними что-то есть. Это наполняет ее радостью.

— Для тебя. Ты и так уже завязла, это может плохо кончится.

Ренни перестает его целовать. «Да уж, вляпалась по уши», — думает она. Поль улыбается ей, глядя сверху своими неправдоподобно синими глазами, она сильно подозревает, что нельзя верить ни одному его слову.

— Улетай, леди, — ласково просит он.

— Я не хочу возвращаться.

— Но я хочу.

— Хочешь отделаться от меня, — она улыбается, но в душе все замирает от неприятного предчувствия.

— Нет. Может, я поглупел. Может быть, я хочу хоть раз в жизни сделать что-нибудь хорошее.

Ренни понимает, что в ее воле сделать собственный выбор, она не нуждается, чтобы его делал кто-то за нее. И уж в любом случае она не хочет быть игрушкой в руках Поля, с помощью которой он собирается искупить свои грехи.

«Надо уезжать», — думает она. Она думает о возвращении. Вертолет до Барбадоса, долгое ожидание в набитом аэропорту, ей приходит на ум длинная вереница из секретарш, вновь прибывших, или остановившихся проездом, одиноких, ищущих, надеющихся, смутно ожидающих своего. Чего своего? Потом монотонный рев моторов, и снова аэропорт, сверкающий чистотой стеклянный параллелепипед. Будет холодно и пасмурно, ветер принесет запах горючего. Люди ссутулятся, поплотней закутаются в зимние одежды, засеменят, втянув головы в плечи, опустив глаза; там не встретишь таких открытых простодушных лиц, как здесь; напротив, у горожан лица вытянутые, синюшного, мертвенно-бледного цвета, заостренные к носу как у крыс. Никто не смотрит друг на друга. Никому нет дела до других. Что она там забыла, зачем ей туда, что искать?

Джейк приехал забрать свои вещи: костюм, книги, фотографии. Внизу ждала машина его новой подруги, его была на ремонте. Он не сказал, вместе они приехали или нет, а Ренни не стала расспрашивать. Он называл ее барышня, это было что-то новенькое. Ренни он никогда не звал барышней.

Ему пришлось несколько раз спуститься и подняться наверх; Ренни сидела на кухне и пила кофе. Крючки над плитой опустели, на месте, висевших на стене кофейников и чайников, теперь красовались круги, противного желтого цвета жирные пятна. Отныне Ренни будет сама решать, когда и что надо есть. Раньше за нее решал Джейк, даже когда была ее очередь готовить. Что только он не приволакивал домой: кости, сморщенные залежавшиеся сосиски, покрытые плесневелым налетом, отвратительно пахнущие сыры — настаивая, чтобы Ренни все пробовала.

«Жизнь — это импровизация, в ней надо все испробовать, — любил говорить он. — Используйте свои возможности».

Жизненные возможности Ренни были уже израсходованы и колебались у нулевой отметки, у нее не осталось сил. И даже не из-за Джейка. Он стоял, неловко переминаясь у дверного косяка, держа в руке один синий носок и спрашивал, не знает ли она, куда мог подеваться второй. Вокруг них продолжала витать атмосфера семейной жизни, домашнего уюта — как пылинки, попавшие в луч света, — она постепенно затухала, но пока теплилась. Ренни сказала, что не знает, может быть, в корзине с бельем. Он пошел в ванную, она слышала, как он там роется в поисках носка. Досадно, что она не догадалась уйти из дома к его приходу, слишком по-разному они относились к таким вещам.

Она уговаривала себя не думать о новой «барышне» Джейка; несправедливо с ее стороны было бы испытывать ревность. Ренни пыталась представить, как та выглядит. Соперница была для Ренни лишь куском плоти, поверх которого был накинут черный пеньюар. Или не накинут. Видимо, тем же она была и для Джейка.

«Знаешь, что такое женщина, — поделился он с Ренни однажды своей теорией, — это либо голова приделанная к п…е, либо п…а, приделанная к голове. Все зависит, с чего начать».

Оба они понимали, что это шутка. Новая пассия заполнила собой, образовавшуюся после Ренни пустоту, заняла ее место, будущее, все пространство, в которое Джейк сможет теперь окунаться день за днем, ночь за ночью, каждый раз, как будто последний, как будто он преодолевает крутую вершину. Эти мысли вызывали у Ренни ностальгию по безвозвратно ушедшим дням их жизни, домашней уютной семейной обыденности. Интересно, каково это — погрузиться во тьму чужой плоти; женщинам не дано испытать такое ощущение. Они сами носят в себе эту тьму. У Ренни не укладывались в голове и две вещи: неотвратимость и слепота соития, которое для нее необходимо и слепо одновременно. Результат оказался более чем плачевен: Ренни сидит в застывшей окаменевшей позе на кухне, освещенная светом электрической лампочки.

Джейк опять возник в дверях. Ренни не хотелось поднимать глаза. Она и так прекрасно знала, что увидит, да и ему не нужно было смотреть на нее, за время их совместной жизни они слишком хорошо изучили друг друга. Им часто приходила в голову одна и та же мысль, и они нередко выражали ее одними и теми же словами. Их разрыв был слишком предсказуем, их не связывали внутренние узы. Никаких обязательств, каждый сам по себе, все свободные люди — они постоянно напоминали друг другу об этом. И о каком благополучном исходе может идти речь в таком случае?

Ренни хотела рассказать Джейку о человеке с веревкой. Но это было бы низко и нечестно с ее стороны, и ничего, кроме чувства вины, не вызвало бы у Джейка, поэтому Ренни отказалась от этой мысли. Богатое воображение Джейка немедленно бы подсказало картину рычащего чудовища на четвереньках.

Он всегда соблюдал дистанцию между игрой и реальностью. Он говорил, что есть желание и есть необходимость. И никогда не смешивал их, а Ренни это не удавалась.

Ренни не произнесла ни слова, не сорвалась с места, не бросилась Джейку на шею, они не стали обмениваться рукопожатием. Она не хотела от него ни жалости, ни сострадания, ни милости, поэтому просто продолжала сидеть за столом, судорожно обхватив чашечку с кофе, как будто это оголенные провода, и не шевелилась, словно ее парализовало. Можно ли назвать ее состояние горем, отчаянием, искренна ли она в своих переживаниях? Что с ними станется, во что они превратятся, эти два мертвеца, без желаний, без жажды тепла и участия, что она должна чувствовать, как ей быть, что можно поделать? Она сжала руки, чтобы унять дрожь. Этот жест запомнился ей у бабушки, когда та склонялась над безжизненной рождественской индейкой, шепча молитву.

— Будь здорова, — бросил Джейк на прощанье…

Он не мог допустить, что она не поправится. Иначе никогда не позволил бы себе такое издевательское напутствие. Такие шутки неуместны и недостойны.

На следующее утро после окончательного ухода Джейка, Ренни не спешила вставать. Зачем? Она лежала в постели, думая о Дэниэле. Она терялась в догадках относительно его, человек лишенный всякого воображения, настолько приземленный, настолько нормальный, что это было выше ее понимания. Размышления о Дэниэле убаюкивали Ренни, как будто сидишь и сосешь палец. Ренни рисовала в своем воображении картинку, как Дэниэл просыпается, переворачивается, встает, включает будильник, занимается любовью со своей беременной женой, чье лицо Ренни, как ни старалась, не могла представить. Дэниэл, конечно, бережен и заботлив, но все таинство совершается как-то скомкано, впопыхах, в спешке, из-за раннего часа, из-за того, что у него впереди еще куча дел, день расписан по минутам. Его жена не кончает, но оба они не делают из этого трагедии, все в порядке вещей, они к этому привыкли, им это не мешает любить друг друга. Когда-нибудь, в другой раз, когда у Дэниэла будет побольше времени, она обязательно кончит. Потом наспех ополоснуться, проглотить чашечку кофе, крепкого, без сахара, предусмотрительно поданного женой прямо в ванную, изучить свое изображение в зеркале, пока бреется, — и при этом нимало не заботясь о том, какое впечатление это должно производить на жену; Дэниэл одевается в свои строгие, изысканные, несколько старомодные одежды, зашнуровывает ботинки.

В три часа Ренни после некоторых колебаний позвонила Дэниэлу на работу, рассчитав, что в это время ему больше негде находится. Она оставила медсестре номер своего телефона, попросив передать, чтобы доктор ей сразу перезвонил, как только появится, ибо дело не терпит отлагательств. Никогда прежде Ренни не поступала подобным образом. Она отдавала себе отчет, что это грешно, но мысли о Дэниэле привели ее в такое состояние, что соображения морали отступили на задний план. У Дэниэла были такие ухоженные ногти, холеные руки, такие розовые уши; он такой замечательный.

Он перезвонил через пятнадцать минут, и Ренни разыграла целый спектакль, вызвав у собеседника опасения, что она находится на грани самоубийства. То есть, конечно, прямо об этом не было сказано ни слова, это было бы слишком, она боялась переиграть. Ренни знала наверняка, что единственный способ, которым она может заманить Дэниэла к себе — это предоставить ему возможность ее спасать, бежать на выручку. По этому поводу она вполне натурально всплакнула. Ей хотелось, чтобы Дэниэл держал ее за руку, гладил по спине, утешал, говорил хорошие слова, был рядом. У него это так хорошо получалось, он будто создан для этого. Ренни не рассчитывала на большее. Она оделась, застелила постель, почистила зубы, причесалась, она будет хорошей девочкой, хотя бы с виду. Когда Дэниэл войдет, он, несомненно, заметит ее старания, похвалит и одарит золотой звездой.

Раздался стук в дверь, Ренни пошла открывать, на пороге стоял Дэниэл. Таким она его не видела никогда, он был на себя не похож. Гнев, страх, и что-то еще, но не желание. Видимо, Ренни зашла слишком далеко в своей игре.

— Никогда больше так не делай, — были его слова, единственные за все время, что они провели вместе.

Ренни надеялась, что он понял, ее состояние. Как бы не так.

Спустя некоторое время Ренни лежала на кое-как прибранной постели, а Дэниэл надевал ботинки. Ей было видна его склоненная голова, в профиль. Как оказалось, не она нуждалась в нем, а он в ней, — она не могла в это поверить, а поверив, — не могла простить. Она вовсе не этого ждала, он не оправдал ее надежд. Это она, она бедная-маленькая нуждается в жалости и утешении, но никак не наоборот. Дэниэл в результате начал стыдиться самого себя, и это добило ее окончательно. Он сам пришел за утешением, отдыхом, пришел «свободы глотнуть», даром, что в отпуске давно не был. Он нуждался в релаксе, хотел расслабиться. Она чувствовала себя соломинкой, за нее ухватились, она чувствовала, что идет ко дну, она чувствовала себя изнасилованной.

Тупик. Приехали. Что ж надо привыкать.

После того, как волна страсти откатывает, Ренни обмотавшись полотенцем, выходит на кухню. Золотисто-песочного цвета ящерица с огромным немигающими черными бусинками глаз охотится на муравьев, гуськом пробирающихся к шкафу, где хранится сироп. Ренни съедает три кусочка хлеба, намазанных джемом, запивает их молоком. Поль говорит, что местные думают, раз на пакете написано Long Live, значит, чем больше молока выпьешь, тем дольше проживешь.

Она идет обратно в спальню, переступает через разбросанные на полу одежды. Поль лежит, запрокинув руки за голову, раскинув ноги, уставившись в потолок. Ренни забирается под москитный полог, и сворачивается в клубочек, как в гнездышке. Она дотрагивается языком до его впадинки на животе, она влажная и соленая на вкус. Ренни ласково проводит рукой по его телу. Поль жмурится от удовольствия, легкая улыбка трогает его губы. Завитки волос на груди совсем седые, но Ренни приятно это свидетельство прожитых лет: в конце концов людям свойственно стареть, становиться старше, изменяться, «обветриваться». Не так чтобы до полного разрушения, а немного, в самый раз. Это прошлое, его прошлое оставило на Поле свои следы.

Ренни не терпится расспросить его о жене. Нет никаких сомнений в том, что это жена, за это говорит и дом, и лужайка, и спортивное платье; увиденная на фото женщина просто не может быть никем другим. Но Ренни неловко признаваться, что она рылась в его ящиках.

— Ты был когда-нибудь женат?

— Был. — Поль не проявляет желания распространяться на эту тему, но Ренни продолжает задавать вопросы.

— И что же произошло? Вы развелись?

Поль улыбается.

— Ей не нравилось, как я живу. Она говорила, что испытывает постоянную неуверенность в завтрашнем дне. И дело не в деньгах. После Ближнего Востока я пытался зажить спокойной жизнью, остепениться, но после того, как изо день в день живешь, не зная, откуда тебя достанет пуля, которая разнесет на куски, растительное существование не по тебе, жизнь кажется искусственной, скудной, одним словом — болото. Я даже не потрудился подготовить машину к зиме, не говоря уж обо всем остальном, и все такое прочее. Даже дети меня не очень трогали.

— Да ты опасный человек. Поэтому ты и связался с наркотиками?

Поль улыбается.

— Наверное. Да и деньги сыграли не последнюю роль. Это занятие приносит куда больший доход, чем торговля недвижимостью. По прибыльности это второй крупнейший бизнес в Штатах, первенство держит нефть.

Поль берет руку Ренни, тянет ее вниз, закрывает глаза.

— Поэтому я еще живой.

— Что тебя снится? — помедлив, спрашивает Ренни. Опасное это занятие — задавать вопросы, сразу выдает заинтересованность.

Поль медлит с ответом.

— Ничего особенного, — наконец бросает он. — Я думаю, что покончил со снами. У меня нет времени на такие вещи.

— Сны снятся всем, — возражает Ренни. — Почему мужчины никогда не хотят рассказать, что видели во сне?

Поль поворачивает голову и внимательно смотрит на Ренни. Он продолжает улыбаться, но заметно, что он слегка напрягся.

— Знаешь почему я не смог остаться в Штатах? Когда я вернулся туда, все женщины говорили примерно то же самое. Любая фраза начиналась со слов: «А почему все мужчины не…?»

Ренни почувствовала себя уязвленной.

— А что в этом плохого? Нам же интересно.

— В этом нет ничего плохого. Говорить можно все, что вздумается. Но нет такого закона, по которому я должен все это выслушивать.

Ренни продолжает ласкать Поля, но она обижена.

— Извини, что я спросила.

Поль кладет руку ей на плечо.

— Я ничего не имею против женщин. — Ренни мысленно добавляет «когда они на своем месте». — Просто когда у тебя на глазах годами умирают люди, женщины, дети, мужчины, кто от голода, кто от ран, от того, что их убивают, нельзя с интересом слушать усевшихся в кружок пышущих здоровьем баб, выясняющих, стоит или нет брить ноги.

Ренни чувствует, что ее перехитрили, поэтому благоразумно не задает больше вопросов.

— Но ведь прошло столько лет, — слабо пытается протестовать она. — Они уже давно сменили тему.

— Вот и я о том же. Тема, вопросы. Я привык верить в эти понятия. Когда я впервые уехал из дома, я верил во все, во что меня приучили верить. Демократия, свобода и прочая дребедень. Оказалось, все это ерунда, громкие слова гроша ломаного не стоят, и все это отлично понимают. Нет просто хороших и просто плохих, мир так не делится, не на что положиться, нет ничего постоянного, незыблемого, сплошная импровизация, выдумки; бесконечные разговоры о вечном — это только предлог, отговорка. Ими прикрываются те, кому больше нечем заняться.

— Для чего? — ее рука теперь неподвижно лежит на Поле.

— Чтобы избавляться от неугодных людей. Поэтому мир делится на тех, у кого есть власть, и тех, у кого ее нет. Иногда они меняются местами. Все очень просто.

— А к кому из них относишься ты?

— Я хорошо и вдосталь ем, значит у меня есть власть, — ухмыляется Поль. — Но я ни от кого не завишу, я сам себе начальник. Политик, не принадлежащий ни к какой партии. Совсем как ты, журналист на вольных хлебах.

— Почему ты не воспринимаешь меня всерьез? — Ренни хочет разговорить его.

— Не надо об этом. Ты же в отпуске. — С этими словами Поль перекатывается на нее. — Когда ты вернешься домой, я буду воспринимать тебя всерьез.

Когда-то Ренни обладала способностью предсказывать поведение мужчин: она могла абсолютно точно сказать, что данный конкретный мужчина сделает в данный конкретный момент. И все, что ей оставалось — это ждать, и все происходило именно таким образом. Она привыкла думать, что знает все: кто из себя что представляет, и что мужчинам нужно, и как с ними следует обращаться. Она привыкла думать, что в мире существует понятие «большинство мужчин», но теперь все перемешалось, и она ничего не знала наверняка. Она махнула рукой на все попытки представить, что будет дальше.

Ренни обвивает руки вокруг его шеи. Она попробует еще раз. Она попробует разобраться.

Поль достал из холодильника две рыбины, одну ярко-красную, другую — сине-зеленую, с клювом как у воробья. Он чистит их огромным кухонным ножом с черной ручкой, стоя на коленях в саду около водопроводного крана. Ренни из гамака чует запах рыбы; нельзя сказать, что она в восторге от этого аромата. Внезапно ее как громом поражает мысль, что за все время пребывания здесь, она так ни разу не побывала на пляже. Ей бы так хотелось понежиться на песке, чтобы солнечные лучи прожарили ее голову так, чтобы там ничего не осталось, кроме белого сияния, но она хорошо знает, чем это чревато: головная боль и красная кожа, как у вареного рака. Она так углубилась в свои мечтания, что даже решила надеть шорты.

Крыльцо увито виноградом, громадные кремовые цветки чашеобразной формы похожи на мираж. На перилах греются две сине-зеленые ящерки и внимательно на нее таращатся. На дороге ни души.

Покончив с работой, Поль карабкается на дерево; вниз он слезает, держа в руках плод папайи. Его бурная деятельность напоминает ей игры бой-скаутов. Того и гляди, сейчас он начнет демонстрировать, как хорошо он умеет вязать морские узлы.

Недолгий закат, и вот уже темнеет. Ренни заходит в дом. Поль готовит рыбу с луком, решительно отказываясь от ее помощи.

Они сидят друг напротив друга за деревянным столом. Ренни горячо хвалит его кулинарное искусство. Он даже зажег свечи; гигантская зеленая саранча бросается на огонь. Поль подбирает ее, еще извивающуюся, и выбрасывает за дверь.

— Так значит, ты решила, что я из ЦРУ, — говорит он, возвращаясь к столу.

Ренни от неожиданности роняет вилку, она совершенно не готова к такому повороту разговора.

— Тебе Лора сказала?

Поля забавляет ее смятение:

— Ты подозревала меня, а я, представь себе, тебя.

— Что??? — у Ренни округляются глаза. — Да ты с ума сошел!!! — удивление переходит в ярость.

— А ты поставь себя на мое место. Согласись, очень удобно — путевой очерк, камера… Журналисты редко забредают на наш остров. И надо же первому человеку, с которым ты заводишь знакомство, оказаться тем, у кого есть все шансы прокатить правительство на выборах. Это Минога. Это трудно объяснить простой случайностью.

— Но я едва знакома с ним!..

— Я же тебе просто говорю, как это выглядит со стороны. Шпиономания здесь у всех в крови, шпионские страсти захватывают всех, ЦРУ это на руку. Кастро, а вслед за ним и вся прочая братия, всегда использовали туристов в этих целях. ЦРУ прикрывает свои делишки, используя направо-налево неамериканцев. Местных, иностранцев. Нам стало известно, что они уже кого-то прислали из своих, может быть, они уже здесь. Обычно они действуют по одиночке, иногда в паре. Тебе будет интересно узнать, кто сунул нос в мои дела.

— Уверена, что не Эбботы. Они такие милые старики.

— Именно они. Были. Но их отозвали обратно. Следующий должен действовать более активно. Им сможет оказаться любой.

— И ты подумал, что это я… Продолжай!

— Мы вынуждены были все проверить.

— Кто это МЫ? Вы с Лорой? — Теперь Ренни многое становится понятным. Не успела Ренни сойти с самолета, за ней установили слежку. Сначала Поль в столовой проявил чересчур повышенный для простого незнакомца интерес. На следующий день Лора на судне. Они ни на минуту не выпускали ее из виду, в буквальном смысле не спускали с нее глаз. Должно быть, к ней был приставлен постоянный соглядатай, который докладывал обо всех ее передвижениях, поэтому они все время знали, где она находится, куда направляется.

— Лора подвернулась очень вовремя.

— Кто обыскивал мою комнату? — требовательно спросила Ренни. Не может быть, чтобы это был Поль, в тот момент они обедали вместе в Дрифтвуде.

— А разве кто-то обыскивал твою комнату? — Ренни не могла понять, наигранное у него удивление или подлинное.

— Все перерыли. Включая коробку. Ту, которая у тебя стоит во второй спальне.

— Представления не имею, — задумчиво проговорил Поль. — Хотел бы я знать…

— Но если ты думал, что я агент ЦРУ, зачем ты послал меня забрать посылку?

— Во-первых, здешних политиков не удивишь торговлей наркотиками. Их интересовало, что ты замышляешь, что у тебя на уме, не могут ли они использовать тебя в своих целях, нельзя ли это обернуть против тебя, чтобы заставить работать на них. Они пекутся только о политике. Зато полицейские, вынюхивающие возле аэропорта — это совсем другое дело. Лору они уже знают в лицо, это уже шестая коробка, которую мы провозим. Нам нужен был человек, а я им быть не хотел. Лучше всего подходила женщина, это всегда проще и вызывает меньше подозрений. Если бы ты не была их агентом, то тебе бы это ничем не грозило; разве что тебя бы задержали. Ну, а окажись ты агентом, то тебе было бы заранее известно, что в коробке, но ты бы все равно ее взяла, опасаясь своим отказом потерять контакт. В любом случае оружие бы я получил.

— Так это для тебя?

— В моем деле без него не обойтись. Когда в тебя стреляют, нужно быть готовым выстрелить в ответ. У меня был свой канал через Колумбию, там всегда можно было раздобыть оружие, правда, оно американское, но со сбитыми серийными номерами.

Военное снаряжение, военная помощь, ты получаешь это все от развращенных продажных генералов, думающих только о том, как бы поиметь левых деньжат на стороне. Но я потерял свое судно, и вместе с ним и связи. Эльва подвернулась случайно — непредвиденные обстоятельства. У нее на самом деле дочь живет в Нью-Йорке, поэтому нам ничего не стоило отправлять ее туда с деньгами. Тамошние очень любят звонкую монету, наличные. Она и не знала, для чего это нужно. Она даже не знала, что в коробках.

— Что значит «потерял»?

— Лодку потопили, генерала застрелили. Я уже нашел им замену, но на это потребовалось время.

— А кто в тебя стрелял? — Ренни все это кажется слишком романтичным. Дети, играющие в войну. А то, что он ей обо всем рассказывает, уже откровенная рисовка и показуха. Но ее не покидает мысль о ранениях Поля. Если у него действительно есть шрамы, то она хочет их видеть.

— Кто только в меня не стрелял. Я же сам по себе. Им не нравятся люди, подобные мне, они оберегают свою монополию.

Ренни опять взялась за вилку. Осторожно подцепив рыбу, она начала вытаскивать кости.

— Значит, вот почему я удостоилась чести оказаться в твоей постели.

— Ты о чем?

— Ну как же, — огрызнулась Ренни, — слежка, проверки. Занимаясь со мной любовью, ты, видимо, выполнял задание.

— Не прикидывайся дурочкой. Марсон просто параноик, ему везде мерещится ЦРУ. Он хочет отделаться от тебя как можно быстрее. Сам-то я в это никогда не верил.

Ренни не устраивает такой ответ. Она хочет услышать, что нужна Полю.

— Почему не верил?

— Ты вся как на ладони. Ты совершенно не таишься. Ты очаровательна в своей наивности. С тобой очень легко. Никаких проблем. К тому же тебе самой так хотелось поиграть в эти игры. Я могу отличить, когда женщина играет, а когда нет.

Ренни аккуратно кладет вилку на тарелку. Ее желание оборачивается против нее, но почему?

— Я сама вымою посуду.

Ренни наливает в раковину горячую воду из чайника. Поль во второй спальне слушает приемник, дверь у него закрыта. Он пытается выяснить, кто побеждает на выборах. Закулисные интриги, как он выражается. К самой Ренни это не имеет никакого отношения. Она слышит приглушенное бормотание, неясные голоса, треск помех на линии. Она очищает тарелки от налипших рыбных костей, когда на крыльце раздаются чьи-то шаги. Пришли несколько человек и явно не к ней. Вытирая руки посудным полотенцем, она подходит к спальне и стучит в дверь.

— Поль, — зовет она его, как послушная жена. Ренни бессильна против себя самой.

Ренни в спальне, Поль отвел ей это место, и она ничего не имеет против. Из гостиной доносятся громкие голоса собравшихся. Уже известны результаты голосования. Эллис набрал семь голосов, Минога — шесть, Принц — два. Если бы Ренни могла, она бы отдала ему свой. То же можно сказать и про любого из сидящих в гостиной, но тем не менее шесть и два — это всего лишь шесть и два.

К ней все это не имеет никакого отношения. Так сказал Поль и она верит ему. Она читает книжки, Бог знает где Поль откопал их — сплошные музейные редкости. Детективы сороковых годов, на первой странице обложки — глаз в замочной скважине, на обороте — карта места преступления, на первой странице перечислены действующие лица. Страницы пожелтели, на них виднеются водяные подтеки, от книги попахивает плесенью. По именам персонажей Ренни пытается отгадать, кого убьют и кто окажется убийцей. Потом она заглядывает в конец чтобы убедиться в правильности своей догадки. У нее не хватает терпения вникать в извилистые ходы автора, ведущие к развязке, и разбираться в его дедуктивном методе.

— Неужели ты позволишь этому ублюдку обойти тебя? — срывающийся на визг голос без сомнения принадлежит Марсону. — Ты позволишь ему подурачить себя? Он столько лет предает народ, а ты собираешься все это продолжать, обманывать и продавать?

Минога держит речь; голос его то затихает, то вновь крепнет. Он опытный политик. Он собрал много голосов, он несомненно возглавит оппозицию, если не больше. Почему он должен отступаться от своего ради Принца. Он не может допустить, чтобы партия справедливости пошла по пути Кастро.

— Кастро! — вопит Марсон. — Что ты заладил, Кастро, Кастро! Принц не Кастро!

— Почему они собирались здесь? — спросила Ренни.

— Я связник, — ответил Поль.

Что же они так орут, злится про себе Ренни. Она еще не поняла, кто же убийца, но личности жертв у нее сомнений не вызывают: две блондинки с нежной полупрозрачной кожей, их пунцовые губы алеют как свежие раны, одежды почти не скрывают дразнящих округлых форм, буйные рыжие шевелюры, в зеленых глазах тлеет призывный огонь; убийство совершается на полу или в постели, — натюрморт, они не обнажены, но одежда в беспорядке, так что возможно изнасилование, хотя в сороковых годах это не было принято, на горле синевато-багровые следы от пальцев, или рана, еще кровоточащая, желательно под левой грудью.

Мертвые, но не оскверненные надругательством. Частные сыщики обнаруживают их (два горячих ирландца, грек, двое скромных американцев), описывают в подробностях тела убитых, очень полно, в красках, как будто облизали их; вся эта плоть абсолютно беспомощна, потому что абсолютно мертва. Все бурно возмущаются содеянным злодейством, хотя жертвы сами спровоцировали преступление. Ренни находит это невинной детской шалостью, забавой, это лицемерное возмущение. Это так очаровательно и старомодно, как галантный поцелуй руки.

Через некоторое время Ренни слышит скрип передвигаемых стульев, затем все стихает. Поль заходит в комнату, начинает стаскивать с себя одежду, как будто ничего не произошло. Он стягивает с себя майку, бросает ее на пол. Такой домашний жест… Ренни прикидывает в уме — они знакомы пять дней.

— Что там было? Что они делали?

— Общались, обсуждали… Минога победил. Он уже пятнадцать минут как премьер-министр. Они отправились отмечать это событие.

— Марсон отступился?

— Нет. Не совсем. Он сказал, что печется не о себе, а о народе. Возникли некоторые разногласия, кого же собственно считать народом, но, впрочем, этого и следовало ожидать.

— Принц снял свою кандидатуру?

— Принц ничего не сделал. За него все делал Марсон. Он собирается стать министром по туризму, и они отстегнули Принцу пост министра юстиции. Поэтому Марсон не особо упирался. Он хочет увидеть выражение лица своего заклятого врага — министра юстиции.

Поль исчезает в ванной, Ренни слышит, как он чистит зубы.

— По-моему, ты не рад, — скорей утверждает, чем спрашивает Ренни.

Поль выходит из ванной и твердой походкой направляется к кровати. Он старше, чем показался ей вначале.

— А чему радоваться?

— Доктор Минога — хороший человек, — начинает объяснять свою мысль Ренни. Это сущая правда, не его вина, что ей не нравятся положительные персонажи. Когда чересчур много пресного, всегда тянет на остренькое.

— От хороших людей сплошная головная боль, они как иголка в заднице. С ними невозможно иметь дело. Политик всегда использует людей. Иными словами, он эксплуататор, не бывает иначе, но Минога в этом плане выгодно отличается от остальных. Он верит в демократию, в игру по правилам, в весь этот вздор, ввезенный англичанами, равно как и игру в крикет, он искренне верит в это дерьмо. Для него непереносима даже мысль о кровопролитии.

— А для тебя? — Ренни опять принялась за свои расспросы.

Поль сидит на краешке кровати, он поглощен своими мыслями, и не спешит укладываться.

— При чём тут я? Я нейтральный. Мое дело сторона. Сейчас важно узнать, что думает оппозиция. О чем думает Эллис.

— А о чем думает Эллис?

— Если бы я знал. Но ему вряд ли понравится такой расклад.

— А как с Принцем?

— Принц — романтик. Он поддерживает боевой дух и считает, что этого достаточно.

Наконец Поль ложится в постель, заползает под москитную сетку, укрывается ею, поворачивается лицом к Ренни. Видно, что он безумно устал. Сейчас он больше всего похож на обычного провинциального обывателя. Для полноты картины не хватает только пижамы в полоску и сердечного приступа. Хотя Поль не из таких. Просто у Ренни воображение разыгралась из-за пережитых треволнений. У нее наконец созрело решение, о котором Поль не догадывается. Она уедет отсюда. Завтра днем она сядет на судно, а то, что отделяет ее от этого момента уже пустяк, пустая трата времени. Может, она скажет, что у нее разболелась голова. Что ей нужно отоспаться.

Как говорят юристы, сомнения всегда толкуют в пользу ответчика. При отсутствии улик можно оправдаться, или это только теория? Ренни многим обязана ему. Поль вернул ей себя, веру в свое тело. Возможно, он и не подозревает об этом. Ренни обнимает его. В конце концов ей удобно и уютно. По-доброму.

— Что тебе снится? — это ее последнее желание, это она действительно хочет знать.

— Я же тебе говорил.

— Ты лгал.

Какое-то время Поль не отвечает.

— Мне снится яма, — произносит он.

— А еще? — продолжает допытываться Ренни.

— Больше ничего. Просто выкопанная в земле яма, довольно просторная, вокруг растут деревья. Я иду к ней… На краю навалена груда обуви…

— А дальше?

— Дальше я просыпаюсь.

Ренни слышит какие-то звуки, но не может понять, что они означают. Ей кажется, что это дождь. Но к шуму дождя примешивается что-то непонятное. Поль выскакивает из постели раньше, чем она успевает что-то сообразить. Ренни идет в ванную, заворачивается в большое полотенце. Кто-то отчаянно стучит в дверь, раздаются голоса.

Она выходит в гостиную. Посреди комнаты стоит совершенно голый Поль, на нем повисла Лора. На ней нет сухой нитки, с платья стекает вода.

Ренни застывает с открытым ртом, придерживая полотенце. Поль отрывает от себя Лору, трясет ее за плечи. Ренни ничего не понимает из ее бессвязных выкриков.

— Что случилось? Ей плохо?

— Миногу убили, — отвечает Поль поверх Лориной головы.

Ренни холодеет от ужаса. Не может быть. В это так же невозможно поверить, как если бы он сказал, что на землю высадились марсиане. Это розыгрыш. Глупая шутка.

— Они стреляли в спину. В затылок. Прямо на дороге, — говорит Лора.

— Кто бы это мог быть? — Ренни думает о спутниках Миноги, о трех незнакомцах в зеркальных очках. Ей необходимо чем-то занять себя. Надо напоить Лору чаем.

— Одевайся, — говорит ей Поль.

Лора опять плачет.

— Суки, как они могли решиться на это.

Закрытый гроб с телом доктора Миноги стоит в гостиной. Он сколочен из темного дерева, без всякой вычурности. На крышке гроба — пара раскрытых ножниц. Ренни не знает, являются ли они частью какого-то незнакомого ей ритуала, или их просто кто-то забыл.

Гроб возвышается на двух стульях посреди комнаты, как на театральных подмостках, будто символ чего-то непоправимого, что произошло в какой-нибудь нравоучительной пьесе. Только непонятно, в чем мораль. Кажется, сейчас крышка откинется, и оттуда, как чертик, выскочит живой и невредимый Минога и присоединится к собравшимся. А все происходящее окажется не более, чем веселой шуткой. Только все знают, что этого не произойдет.

Кроме Ренни в комнате еще много женщин, они сидят кто на стульях, кто на полу, у многих на руках спят дети. Некоторые стоят, прислонившись к стене. Уже час ночи. Через открытую дверь видно, как на кухне хозяйничают другие женщины: они варят кофе, расставляют тарелки для еды, которые принесли с собой. Это так похоже на Грисвольд, когда хоронили ее бабушку. Только в Грисвольде ели после похорон, а не до, и в церкви устраивали отпевание. Здесь, похоже, не соблюдаются подобные обряды. Одна начинает, ей вторят другие, кто-то играет на губной гармошке.

Вдова Миноги занимает особое место, позади гроба; она плачет не переставая, не пытаясь скрыть своих слез. Никто не выражает своего неодобрения, это в порядке вещей. В Грисвольде все по-другому. Там горестно сопели и шмыгали носами, чтобы не плакать в голос; демонстрировать свое отчаяние на людях, не прятать заплаканное лицо, нет, это считалось недостойным. Если вы вели себя подобным образом, то вам давали успокоительное и посыпали наверх отлеживаться.

— За что? За что? — без устали вопрошает вдова.

Эльва сидит рядом, держа ее руки в своих и тихонько поглаживает ей пальцы.

— Я принимала его, когда он появился на свет, а теперь провожаю из этого мира в последний путь.

Две женщины выходят из кухни, неся поднос с кружками горячего кофе. Ренни берет одну кружку, кусок бананового хлеба и кокосовое печенье. Это уже вторая чашка кофе за сегодня. Ренни садится на пол, ноги не слушаются ее. В ней шевелится ревнивое чувство, она здесь никому не нужна, она чужая. В этом гробу лежит с продырявленным черепом целая эпоха, так бесславно оборвавшаяся, такая дикая, нелепая смерть. Теперь она понимает почему он хотел, чтобы она написала об этом месте: может быть, тогда всего этого бы не произошло. Во всяком случае для него.

— Что мы можем сделать? — шепотом спрашивает она у сидящей рядом Лоры.

— Понятия не имею. Я никогда раньше не была на похоронах.

— А долго это продлится?

— Всю ночь.

— За что? — плачет вдова.

— Пришло его время, — отвечает ей одна из женщин.

— Неправда, — подает голос Эльва, — среди нас есть предатель.

Нестройное волнение проходит среди женщин. Одна затягивает молитву:

Всеблагий Боже, ниспошли на нас Свою милость,

Ниспошли высшее избавление от невзгод и несчастий,

Не оставь нас Своей добротой,

Не оставь нас Своей любовью…

Ренни уже вся измаялась. В комнате жара, народу — не продохнуть, пахнет корицей, кофе, чем-то приторным, очень душно, воздух наэлектризован, на миг ей кажется, что она очутилась в Грисвольде, Ренни нестерпима эта мысль. От чего она умерла? От рака, милостью Божей… Что-то вроде этого они тогда говорили. Ренни встает, стараясь никому не мешать, и проскальзывает на крыльцо, на воздух, через спасительно открытую дверь.

Мужчины собрались на улице, они облепили бетонный выступ, огибающий дом. И пьют совсем не кофе. В тусклом свете фонаря поблескивает горлышко бутылки, ее передают из рук в руки. В глубине сада тоже толпится народ, у многих в руках факелы, голоса дрожат от возбуждения.

Поль тоже здесь, его лицо резко выделяется в смуглой толпе. Он замечает Ренни и тянет ее к себе, прижимая к стене.

— Тебе нужно быть в доме, с женщинами.

Ренни предпочитает не реагировать на этот выпад.

— Я там чуть не задохнулась. Что происходит?

— Пока ничего. Они ослеплены яростью. Минога уроженец Святой Агаты. Здесь почти вся его родня.

Кто-то выносит на крыльцо стул. Какой-то человек залезает на него и смотрит на обращенные к нему лица. Марсон. Голоса стихают.

— Кто его убил? — спрашивает Марсон.

— Эллис, — раздается чей-то голос, и люди начинают выкрикивать «Эллис, Эллис!»

— Иуда! — Марсон срывается на крик.

— Иуда! Иуда! — несется в ответ.

Марсон поднимает руки и гомон стихает.

— Доколе это будет продолжаться? Сколько еще нам терпеть? Сколько еще будет убитых? Минога был хороший человек. А мы так и будем сидеть сложа руки, пока нас не перебьют поодиночке, да? Что бы мы не просили, нам всегда отказывают. Пришло время пойти и взять все самим.

Одобрительные возгласы перерастают в разъяренный рев. Его вдруг раскалывает отчетливое восклицание «Разрушим Вавилон!» Темнота приходит в движение. Марсон нагибается, затем выпрямляется, в руках у него компактная автоматическая винтовка.

— Проклятье! — тихонько ругается Поль. — Предупреждал же, чтобы они этого не делали.

— Не делали чего? Что они намереваются делать? — у Ренни заколотилось сердце, она не может понять в чем дело. Массовое помешательство.

— У них очень мало оружия. Вот что. Необходимо найти Принца. Только он сможет остановить их.

— А если нет?

— Тогда ему придется возглавить их. — Поль отделился от стены. — Возвращайся домой.

— Я не знаю дороги. — Они садятся в джип.

— Лора знает.

— А как же ты?

— Не волнуйся. Со мной все будет хорошо.

Они пробираются задворками, неприметными улочками. Впереди идет Лора, за ней Ренни. Главное, считает Лора, ни с кем не столкнуться, не попасться никому на глаза.

Тропинки развезло от дождя, но они торопятся, идут, не разбирая дороги, тем более, что в такой темноте сложно что-нибудь разглядеть. Слабый свет из окон придорожных домишек освещает их путь. Дорога пустынна, вокруг ни души, основное действие разворачивается через пару улиц вниз, в направлении моря. Оттуда доносятся крики и звон разбитого стекла.

— Держу пари, что они громят банк, — говорит Лора.

Они пересекают переулок. Вдалеке мигает свет факелов.

— Всегда оставайся незамеченным, не позволяй себя обнаружить, таково мое правило, — говорит Лора, — в темноте все кошки серы, свои — чужие. Чего доброго нарвешься на кого-нибудь. Прирежут по ошибке, ищи потом виноватых.

Вдали гремят отрывистые винтовочные выстрелы. В окнах ближних домов загорается свет, но тут же испуганно гаснет.

— Видимо, они захватили электростанцию и полицейское управление, — догадалась Лора. — Правда, на весь остров всего двое полицейских, так что это не составило большого труда. А больше здесь захватывать нечего. Разве что «Лайм Три» разнесут и напьются на халяву.

— Я ничего не вижу, — жалуется Ренни. Ее сандалии заляпаны грязью, подол юбки насквозь промок; отвращение и недоумение пересиливают страх. Битые стекла — криминал, приличествующий подросткам, а не взрослым дядям; фиглярство, а не восстание.

— Иди за мной, — Лора ощупью находит руку Ренни, тащит ее за собой. — Они сейчас будут здесь. Они охотятся за людьми Эллиса. Давай свернем на тропинку.

Ренни, поминутно спотыкаясь, бредет следом. Она совершенно не ориентируется, и понятия не имеет, где они находятся. Здесь даже звезды светят иначе. Пока луна не вышла, идти трудно. Тяжелые мокрые ветки хлещут по лицу и по спине. Она продирается через листья, оскальзываясь на раскисшей тропинке. За деревьями уже можно различить неровный отсвет факелов, спешащие фигуры. Все это похоже на карнавал.

В кромешной темноте они наконец подходят к дому.

— Проклятье. Мы, уходя, заперли дверь, а ключ Поль забрал, — говорит Ренни. — Придется ломать замок.

Но Лора первой оказывается у двери, толкает ее, та поддается.

— Не заперто.

Не успевают они переступить порог, как их ослепляет резкая вспышка света. Ренни вскрикивает.

— Это вы, — с облегчением говорит Поль, опуская фонарик.

— Как тебе удалось, черт подери, опередить нас? — Это Лора.

— На джипе. — Глядя на Ренни, он бросает: — Собери свои вещи.

— Где Принц? — интересуется Лора.

— Там, со всеми, они чествуют его как героя. Арестовали полицейских, связали их бельевой веревкой, и теперь провозглашают себя независимым государством. Марсон сочиняет воззвание. Они хотят передать его по моему радио. Хотят, чтобы их признала Гренада. Они даже поговаривают о вторжении на Сан-Антонио.

— Брось ребячиться. Каким образом они собираются это осуществить, — перебивает его болтовню Лора.

— На рыболовных судах. И на всем, что им удастся захватить. Они взяли заложниками группу шведских туристов, держат их в участке, и тех двух немок, которые наделали столько шума.

— Их нельзя остановить? — спрашивает Лора.

— Думаешь, я не пытался? Они больше не слушают меня. Они считают, что выиграли, и упиваются победой. Они совершенно неуправляемы, ситуация вышла из-под контроля. — Он поворачивается к Ренни: — Ступай в спальню и собери шмотки. Там есть свеча, зажги ее. Я отвезу тебя на Сан-Антонио, утром ты сможешь вылететь оттуда. Будь хорошей девочкой, поезжай вместе с ней, — это уже относится к Лоре. — Твой паспорт еще действителен.

Ренни позволяет, чтобы за нее все решили. В конце концов, он в таких вещах разбирается лучше, чем она — это его бизнес. Ему виднее, что делать дальше. Она надеется, что виднее.

Ренни ощупью пробирается в спальню. Ей предстоят недолгие сборы. Эта спальня ничем не отличается от такой же в гостиничном номере: та же нежилая пустота, та же печальная аура места, в котором спят, но не живут. Кровать чуть смята и кажется заброшенной. Ренни не может вспомнить, спала ли она на ней.

Джип припаркован напротив дома. Они торопливо спускаются по каменным ступенькам, яркий луч фонарика освещает им дорогу. У Поля маленькая автоматическая винтовка. Он обращается с ней с привычной небрежностью, будто с кухонной утварью. Для Ренни это не более чем игрушка, из тех, что не рекомендуется дарить маленьким мальчикам на Рождество. Ей не верится, что она может выстрелить, разве что пистонами. Ренни старается обратить в шутку невесть откуда взявшийся страх. Само собой разумеется, им не грозит никакая опасность. Она тщетно пытается обнаружить у себя признаки обеспокоенности, ей кажется, что ей не дали досмотреть самое интересное.

Перед тем, как усесться в джип, Поль проделывает в воздухе несколько коротких рубящих взмахов рукой в сторону каменного сада.

— Что ты делаешь? — интересуется Лора.

— Я вырубил радио. Я передал своим судам, чтобы они сюда не заходили. Они не придут. Я не хочу, чтобы кто-то выходил на связь с Сан-Антонио. Мне не нужны торжественные встречи, когда мы доберемся до места.

— Но кто бы стал это делать? — недоумевает Лора.

— У меня есть свои соображения на этот счет.

Заводится двигатель, включены фары, они едут по пустой безлюдной дороге. Поль старательно избегает заезжать в город. Он останавливается у каменной стены.

— Спускайтесь к берегу и ждите у пристани. Я приду за вами минут через пятнадцать. Мне нужно достать судно.

— Но ведь твоих здесь нет, — удивляется Лора.

— А кто говорит о моих? Возьмем чью-нибудь моторку.

Он как будто помолодел, оживился, Ренни не видела его таким раньше. Его возбуждает опасность. «Он в своей стихии», — думает Ренни. Они и влипли в такую историю, потому что им нравится такая жизнь.

Он помогает женщинам перелезть через каменную стену, передает Ренни ее сумки. Ренни сердится на себя за то, что взяла с собой камеру, глупость с ее стороны. Кому придет в голову теперь что-то снимать здесь?

— Не разговаривай, молчи, — предупреждает Лора.

Ренни догадывается, куда их привезли. Они стоят в саду, позади «Лайма». Они отыскивают тропинку и идут по ней в темноте наугад. Гостиница погружена в безмолвную тьму. В некоторых окнах, правда, мерцают огоньки свечей. Бар пуст, патио усыпано битым стеклом. С берега доносится чье-то пение. Голоса явно принадлежат мужчинам, и поют они не гимны.

Начался отлив, из-под ног на несколько ярдов вперед тянется полоска мокрого песка. Волны светятся каким-то странным светом. Ренни хочет подойти поближе и рассмотреть, что это такое, она слышала об этом свечении, иначе оно называется фосфоресценция.

— Лезь под док, — шепчет Лора.

— Ты с ума сошла, — Ренни не улыбается перспектива наткнуться на крабов и улиток.

— Лезь, говорят тебе, — шепот переходит в шипение. Дело принимает скверный оборот.

Док стоит на обломках разрушенной скалы. Море еще не сгладило острые выступы. Расстояние от камней до бревенчатого настила пристани не менее двух футов высотой. Согнувшись в три погибели и цепляясь друг за друга, женщины залезают под док. Ренни стоит, по-прежнему прижимая к себе вещи. Она до сих пор не понимает, кого им надо бояться и от кого прятаться.

Из-за туч выплывает круглая луна; мутный свет пробивается через перекрытия, отбрасывая косые тени. Очутиться бы сейчас в теплой ванне и чего-нибудь поесть. В приятной компании. Ренни думает об Иокасте. О том, как она будет рассказывать подруге о своих приключениях. Хотя это и приключением-то не назовешь. Так, досадная задержка, сродни задержкам при таможенных досмотрах, поскольку ничего, кроме мелких неудобств, испытать ей не пришлось.

Наконец, слышится шум мотора, машина разворачивается, тормозит, медленно едет на них.

— Это он — говорит Лора и они выбираются из-под дока.

На одном из деревянных стульев в патио восседает Марсон в развязной позе, одна нога закинута на другую, в глаза бросаются давно нечищенные сапоги. За его спиной молча высятся два телохранителя.

— Далеко собрались? — нагло интересуется он.

Полицейский катер Сан-Антонио покачивается на волнах, привязанный к пирсу «Лайма». Поль сидит за круглым деревянным столом, в упор глядя на Марсона. Он промок до нитки, пока добрался до берега. Между ними бутылка рома, перед каждым стакан, оба вооружены; винтовки лежат на земле под столом так, чтобы в любой момент можно было дотянуться. В баре, кроме них, еще двое мужчин и женщина, она пьяна вдрызг. Женщина валяется тут же во внутреннем дворике, посреди битых осколков, что-то бормоча себе под нос, юбка задрана до бедер, ноги оголены, женщина периодически пытается их прикрыть. Ренни и Лора сидят на двух оставшихся стульях.

Спор идет из-за них. Поль хочет увезти Ренни на Сан-Антонио, а Марсон не соглашается. Он вообще против того, чтобы кто-либо покидал остров. Он требует оружие. Он говорит, что Поль обещал ему больше, что они заплатили ему за большое количество стволов. И пусть выкладывает. Он связующее звено, посредник.

— Я предупреждал, что возникли осложнения, — возражает Поль. — Подожди немного. На этой неделе придет пополнение.

— Мы не можем ждать, — нетерпеливо говорит Марсон. — Когда на Сан-Антонио узнают, что Миногу застрелили, во всем обвинят нас. — С коварной улыбкой Марсон пытается выторговать оружие Поля в обмен на беспрепятственный выезд с острова.

Послав ему ответную улыбку, Поль отказывается.

Ренни понимает, что стала предметом переговоров. До нее вдруг доходит истинный смысл легенд о славных рыцарях: обольстительные красавицы служили лишь поводом, их защитники были одержимы страстью одолеть в бою дракона. «Многовато для курортного романа», — подумалось ей. Поцелуи поцелуями, сказала бы Иокаста, но считайте, что вам повезло если вы не подцепили никакой заразы, ангины или чего похуже.

Ренни ловит каждое слово. Она — заложница, но ее почему-то не сильно заботит собственная участь. За нее все решают другие, она больше не распоряжается собой. А что ужасного, если она останется на острове? Она вполне может отсидеться в «Лайме», назваться иностранным корреспондентом, строчить и отсылать отчеты, если будет о чем писать. Но, может быть, сам Поль хочет выбраться отсюда? В таком случае она его козырная карта.

— По-моему, вы считаете меня важной персоной, но вы преувеличиваете мою ценность.

— Не заводи его, — тихим голосом предупреждает Лора.

Марсон смотрит на Ренни, словно впервые увидел ее. У него замедленные, преувеличенно спокойные движения, хотя он явно возбужден, глаза поблескивают в лунном свете. Он бесцеремонно разглядывает ее, затем не обратив внимания на ее слова, возвращается к прерванному разговору.

— Ты приносишь оружие, и можешь забирать ее.

— Так не пойдет, — не соглашается Поль.

Вокруг них собираются люди, пришедшие из города, в руках у некоторых зажженные факелы. Один из них подходит к столу, кладет Марсону руку на плечо.

— Я готов выступить по радио, — говорит он, и Ренни узнает в говорящем Принца. Она никогда раньше не видела его. Лицо Принца скрыто в тени, но голос выдает молодого человека, гораздо моложе, чем она себе представляла, по голосу ему не дашь больше девятнадцати лет.

— Будь я на вашем месте, я бы не стал с этим торопиться, — вступает Поль.

Принц поворачивает голову в сторону Поля:

— Почему?

— Вы представляете, что за этим последует?

— Мы победили в революции, — с безмятежной самоуверенностью ребенка, отвечающего урок, заявляет Принц. — Нас признала Гренада. Утром они пришлют сюда своих людей и оружие.

— Откуда вы знаете? — интересуется Поль.

Взгляд Принца обращен к Марсону.

— По радио передавали, — говорит тот.

— Вы сами лично это слышали? — Поль говорит с Принцем.

Марсон отшвыривает в сторону свой стул:

— Ты назвал меня лжецом!

Их плотным кольцом обступают присутствующие, напряжение достигло крайнего предела, в воздухе повисла угроза.

— Возьмите судно до Гренады, — советует Поль Принцу. — Любое, какое удастся достать. Не дожидайтесь утра. Если вам повезет, они позволят вам там остаться.

— Ты враг революции, — рычит Марсон.

— Заткнись, кусок дерьма! Ты рад любому поводу продырявить мне мозги, как с Миногой.

— Что вы такое говорите? — удивляется ничего не понимающий Принц.

— Раскройте глаза. Перед вами шпион, а вы с самого начала просто пешка в их игре.

Воцаряется молчание. Ренни закрывает глаза. Невероятной силы тяжесть наваливается на них, становится невозможно дышать. Вокруг все замирает. Ренни различает ночные звуки, мелодичное журчание воды, шепот волн, — жизнь продолжается как ни в чем ни бывало. Затем все приходит в движение.

Боже, проносится у Ренни в голове, сколько можно!..

Ренни идет по пристани Сан-Антонио. Она вырвалась, она спасена. Брезжит рассвет. Электростанция в порядке, над головой тянется гирлянда тускло мерцающих лампочек. Ренни чувствует, как к горлу подступает тошнота — немудрено, она полтора часа просидела на катере, волны вдребезги разбивались о борт, заливая палубу солеными брызгами, их мотало из стороны в сторону, то вверх, то вниз, внутри все обрывалось, как бывает, когда летишь с американских горок. Ренни казалось, что она попала в гигантскую мясорубку, где ее кости и внутренности перетираются с треском и хрустом в сплошное месиво. Желудок колотился изнутри, повинуясь ему одному понятному ритму. Она крепко вцепилась в сиденье обеими руками, стараясь сосредоточиться на чем-нибудь безоблачном и безмятежном; задрав голову, Ренни уставилась на луну, потом на надвигающуюся волну; волна закипала пеной, грозя поглотить их, она светилась, тело Ренни было покрыто холодной испариной, несмотря на ветер. К горлу все время подкатывала тошнота, и Ренни с трудом сдерживалась, чтобы ее не вывернуло наизнанку. Главное, что ей удалось вырваться.

— Нельзя ли помедленнее? — спросила она Поля.

— Будет только хуже, — насмешливо бросил он. Даже сейчас он забавлялся, глядя на нее.

Подойдя к пристани, он выключил мотор и буквально выбросил на берег Ренни вместе с ее поклажей. Потом дал задний ход, и развернулся в сторону моря. Никаких прощальных фраз, прощальных поцелуев, да это и к лучшему: в таком состоянии только целоваться! На миг их руки соприкоснулись, вот собственно и все. Ренни несколько удручило, что она забыла даже поблагодарить Поля.

Он не собирался возвращаться на Святую Агату, он взял курс на юг. Там он встретит какое-нибудь свое судно. А гаваней здесь полным-полно.

— А как же Лора? — спросила Ренни.

— Она не пропадет, — сказал Поль. — Она захотела остаться с Принцем. А я не в состоянии противостоять всей полиции Сан-Антонио ради Лоры. Она вполне может сама о себе позаботиться.

Ренни ничего не понимает. Одно она знает наверняка: она выбралась с этого проклятого острова, в шесть вылетает самолет, она хочет на него попасть, и еще она едва держится на ногах. Ренни садится прямо на пристань, уронив голову на колени, надеясь, что земля наконец перестанет уходить из-под ног.

Некоторое время она еще различала гудение удаляющейся моторки Поля, но и оно быстро затихало, став похожим на стрекот цикад. Внезапно из гостиницы донесся рев телевизоров, видимо передавали полицейскую хронику или детектив. Ренни зажала уши. Вот сейчас она соберется с духом, пойдет в гостиницу, заберет свой паспорт, а если повезет, выпьет чашечку кофе, хотя это и маловероятно. Потом поймает такси и навсегда покинет это место.

Почувствовав, что может нормально передвигаться, Ренни продолжает свой путь. По дороге ей встречается несколько человек, один даже недвусмысленно пытается снять ее, но он не навязчив, и получив отказ, не возобновляет попыток.

Здесь спокойно, жизнь идет своей чередой, похоже, сюда еще не дошли слухи о событиях на Святой Агате, мимо Ренни бегут на пристань люди.

На улице светло, горланят петухи. Кажется, целая вечность проходит, пока Ренни добирается до гостиницы и входит в арку. Она поднимается по лестнице; сейчас ей предстоит расписаться за все то время, что она отсутствовала, за всю еду, которую она не съела. Она не возражает, ставит свое имя в регистрационной карточке — за удовольствия приходится платить.

Англичанка-администраторша на своем посту, будто и не уходила никуда. На ней отрезное платье цвета авокадо, можно подумать, что она и не спит никогда.

— Я собираюсь уезжать, — сообщает Ренни. — Мне хотелось бы получить свой паспорт, он у вас в сейфе. И, если можно, вызовите такси.

Администраторша взирает на нее оценивающим взглядом, в котором светится неприкрытое злорадство. Она из тех, кому доставляет наслаждение приносить дурные известия.

— Хотите улететь утром?

— Да.

— Утренний рейс отменен. Все рейсы отменены. Аэропорт обстреляли.

— Что вы говорите? — Ренни холодеет от нехорошего предчувствия.

— Введено чрезвычайное положение, — гордо сообщает англичанка, — на Святой Агате восстание. Но вы ведь и сами знаете. Вы же прибыли только что оттуда?

Ренни лежит на постели. Хорошо хоть, что можно ноги вытянуть. Она без сил рухнула на кровать, едва добравшись, даже раздеться не смогла, но она настолько измучена, что сон не идет. Теперь она обречена торчать тут, в этой обшарпанной ночлежке с нежным названием «Сансет Инн», до тех пор пока не возобновятся полеты. Ренни чувствует себя выброшенной на необитаемый остров, с которого нет возврата.

За окном яркое солнце, дверь, которую Ренни перед сном запирала, открыта. В дверях стоят два полицейских. На лицах — усмешка, за спиной ружья. Позади маячит англичанка, скрестив на груди руки. Ренни садится на постели.

— В чем дело?

— Вы арестованы, — сообщает ей розовощекий коп.

— То есть как? — не понимает Ренни.

— Вы подозреваетесь…

— Подозреваюсь в чем??? — Ренни еще не совсем проснулась. — Я ничего не совершила. — Не может быть, что они пришли из-за коробки с оружием, они ее даже не заметили. — Я пишу путевой очерк. Я журналистка. Можете позвонить в журнал и убедиться, — добавляет она. — Редакция журнала находится в Торонто. Называется «Визор». — Собственные слова кажутся ей неубедительными и неправдоподобными. Может быть, Торонто уже не существует? Если ее визитеры усомнятся в достоверности ее слов, то они будут не первыми. Она сама уже ни в чем не уверена. Она вспоминает о блокноте, в котором не написано ни строчки. Ей нечем подтвердить правдивость своих слов.

Полицейские подходят ближе. Англичанка победно взирает на Ренни, ее взгляд странно знаком ей, он — из давно забытого прошлого, из страшных сновидений. Англичанка злобно поблескивает глазками. Ее прямо распирает от мстительного наслаждения.

«Я всегда говорила, что это непроходимый идиотизм. Всегда! А храбрецы, умирающие за свою страну, вдвойне идиоты. Я имею в виду любую страну, а уж те, кто приносит себя в жертву этой помойке, про них и говорить нечего, круглые идиоты и безумцы. Подумать только, говна пирога, весь остров тянется на три мили, а туда же. Патриоты дубиноголовые, но разве им это объяснишь!

Сколько раз я говорила Принцу, ты можешь считать Эллиса старым пьяницей, безобидным старикашкой, которого никто не видел уже лет двадцать, потому что он никуда не выходит, но если ты думаешь, что можешь чихнуть без его ведома, то глубоко ошибаешься. Отсюда нельзя сбежать — не успеешь с места сойти, ему уже настучат, донесут твои же ненаглядные соотечественники. Но Марсон все уши прожужжал ему о жертве во имя всеобщего блага, он упорно вдалбливал весь этот вздор Принцу в голову. А Принц, он такой милый, мягкосердечный, отзывчивый, его вся эта политика привлекала, манила, и хотя я не хотела бы быть подданной страны, которой правит Марсон, он отнюдь не марионетка, его не назовешь дураком, он знает, что по его милости меня все считают эгоистичной белой сукой, которой на все наплевать, а на уме только одна мысль, как бы его окрутить и затащить в постель.

Возможно, мне следовало бы смыться отсюда, но я искренне считала, что они просто развлекаются, эти взрослые дети, тайком собираются по ночам, секретничают, знаешь, как тайное братство. Мне и в голову не могло прийти, что у них затевается что-то серьезное.

Надо менять систему, всегда говорил Марсон. А мне все эти проблемы ни к чему. Вся эта политика — сплошное дерьмо. По мне так мир стал бы гораздо лучше, если бы всех политиков разом взяли и упрятали в сумасшедший дом, там им самое место. Все ваши байки вы можете рассказывать Принцу, если угодно, но не мне, мне-то отлично известно, чего вы добиваетесь. Вам нравятся эти игры — ради Бога, если больше нечем заняться, но меня увольте от этого.

Марсон, не задумываясь, прирезал бы меня, представься ему подходящий случай. Или нанял бы кого, пидор гнойный, от него всего можно ожидать. Но чтобы затевать драку, а тем паче войну, надо, чтобы нашелся кто-то, кому положить с прибором на эти игры, кому претит убивать людей, несогласные — обязательное условие большой заварушки. Нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц.

У них было мало людей, плохая подготовка. Они бы ни черта не успели, не смогли — кишка тонка, даже если бы не приходилось работать, или скажем весь месяц напролет был бы сплошным воскресеньем. Поль часто говорил, что Марсону не дают покоя лавры Кастро. Если бы не деньги Поля, им бы и оружия не видать, ни одного ствола. Это тоже была идея Марсона, об оружии. Поль не подозревал тогда, что он шпион. Я в этом уверена, что он не знал, до тех пор, пока Миногу не пришили.

Поль пытался объяснить им, что среди холмов невозможно укрыться. Пара вертолетов — и вам крышка, убеждал он. Остров голый, одни кустарники, спрятаться негде. Но те, вероятно, решили, что кустарник идеально подходит для их гениального замысла. Они преследовали одну цель — избавиться от Эллиса. Кто же спорит, это было бы прекрасно, но Эллис ведь тоже не в безвоздушном пространстве обитает. Как бы это объяснить, ну к примеру, я бы хотела летать как птица, но я никогда бы не стала прыгать с крыши, чтобы полетать. Я как-то слышала об одном чудаке, который взлетел на воздух прямо в сортире; сидя на унитазе он закурил, а горящую спичку кинул в унитаз, а перед тем его жена выбросила туда пятновыводитель или растворитель. Представляешь, что из этого вышло?

Хотя когда-нибудь, я думаю, они бы все равно это сделали. Знаешь почему? Иногда сумасшедшим удается казалось бы невозможное. Может быть, потому, что они верят в то, что делают. Или, в отличие от нормальных людей, не задумываются о последствиях.»

Пока Лора рассуждала, Ренни гадала, что сталось с ее паспортом. Без него она чувствовала себя неуютно, будто раздетой, она не могла никому доказать, что она на самом деле та, за кого себя выдает. Но Ренни не покидала уверенность, что существуют люди, верящие в порядок, законность и что утром, как только они обнаружат ее здесь, как только узнают, кто она, ее немедленно выпустят.

Лора звонко хлопает себя по ноге и разражается бранью:

— Гребаные козлы, сукины дети! Некоторые им нравятся, а других они ненавидят. Кажется, что когда-нибудь сможешь к этому привыкнуть, но это невозможно. К этому нельзя привыкнуть. Ладно, у нас хотя бы есть крыша над головой. Могло бы быть и хуже.

Ренни благоразумно предпочитает не думать как именно «хуже» могло бы быть.

«У полицейского участка была перестрелка, правда никто не пострадал, электростанция — необитаемая. Полиция прочесала остров, это не сложно, он невелик, они хватали каждого, кто попадался им по дороге, каждого бегущего, прячущегося. Им нужны имена главарей, зачинщиков и их родственников, но тогда пришлось бы пересажать всех жителей острова, здесь все так или иначе родственники.

Они связали пойманных веревками, такими желтыми нейлоновыми, ими лодки привязывают. По три-четыре человека в связке, и швырнули их на корабль, в трюмы, как груз. Женщинам связали руки за спиной, по двое, разрешили стоять на палубе. Когда мы добрались до Сан-Антонио, на пристани уже ждала толпа народу, по радио ни о чем другом не говорили, так что все были в курсе событий, как водится во всем обвинили коммунистов, они стаскивали связанных мужчин с судна, а на улицах стоял ор «На виселицу! Смерть!» Похоже было на соревнования по рестлингу[8].

Полицейские доставили нас в главное здание, бросили в подвал на цементный пол, мужчин связали друг с другом в длинную шеренгу, человек пятьдесят-шестьдесят, и начали их избивать дубинками, сапогами, ботинками, чем придется. Женщинам тоже досталось, но их хоть не так зверски мордовали. Во время избиения меня там не было, меня держали в другой комнате и допрашивали о Принце. Его тоже взяли.

Потом их окатили из ведер холодной водой и заперли. Промокших, продрогших, голодных, в сортир не выйдешь, а потом привезли сюда. Им даже не предъявили никаких обвинений, потому что тюремщики не могли выдумать ни одного подходящего. Министр юстиции выступил по радио и сказал, что «слухи об избиении сильно преувеличены», а синяки и раны люди получили при попытках к бегству, когда валили друг друга с ног. Они объявили чрезвычайное положение, то есть положение, при котором возможны любые беззакония, произвол и вседозволенность. Вас могут лишить всего: денег, машины, жизни — к тому же еще введен комендантский час. И никто не знает, сколько это будет продолжаться.

Они сказали, что Минога убит мятежниками, которых возглавил Принц. Народ верит официальным сообщениям, а правду рассказать некому. Они поверят Эллису потому, что им проще верить именно ему.

Эллису все это, конечно, на руку: он получил великолепный повод расправиться с неугодными, и с теми — на всякий случай — кто за столько лет и слова против него не сказал. Представляешь, какую иностранную помощь он теперь получит? Он и после урагана поживился неплохо, но это кое-что посущественней.

Нам еще повезло. В других камерах набито по семь-восемь человек. Некоторые вообще понятия не имеют, почему здесь оказались — полицейские свалились, как гром среди ясного неба, ворвались в дома, схватили их. Они не знают, что происходит, даже не догадываются, что просто попали под горячую руку, встали поперек дороги».

Комната, в которую их поместили, примерно пять на семь футов, с высокими потолками. Стены сырые и холодные, склизкие, как будто покрыты плесенью. Рубашка отсырела и противно липнет к спине Ренни. Впервые за время пребывания здесь Ренни чувствует холод.

Пол каменный и тоже сырой, но им удается найти крохотный сухой уголок. У дальней стены зарешеченная железная дверь, она открывается в залитый светом коридор, свет льется на них через прутья решетки. Кто-то написал на стене «Долой Вавилон! Возлюби ближнего!» На другой стене, напротив двери, чуть повыше маленькое окошечко, на нем решетка. В него светит луна. В камере нет ничего, кроме красного пластикового ведра, пустого. Его назначение не вызывает сомнений, но ни одна из узниц еще не решилась воспользоваться им.

— Как ты думаешь, они долго нас тут продержат? — робко спрашивает Ренни.

Лора смеется.

— Ты куда-нибудь спешишь? Если так, то лучше им об этом не говорить. Важно не сколько тебя продержат, а что с тобой сделают.

Лора жадно затягивается сигаретой, и выпускает дым.

— Вот тебе и тропический рай.

Странно, что Лоре оставили ее сигареты и даже спички. Хотя поджигать здесь нечего, сплошной камень кругом.

Жалко, что у них нет с собой ни карт, ни хоть какого-нибудь чтива. Здесь вполне достаточно света, чтобы можно было читать. Ренни бьет в нос табачный дым, к нему подмешивается еще какой-то слабый неприятный запах, смесь дезодоранта с потом. У Ренни начинает ломить виски. Она отдала бы все, чтобы оказаться в своей квартире в Торонто. Она так стосковалась по ночному бдению перед телевизором, по программам для полуночников. Хватит с нее мрачной реальности. Ей бы сейчас кукурузных хлопьев.

— Который час? — спрашивает Лора.

— Они забрали мои часы. Около одиннадцати, наверное.

— Всего-то?

— Надо попытаться поспать, — предлагает Ренни, — хорошо бы они выключили свет.

— Ладно. Ты устала?

— Нет.

Они выскребают днище котелка, соскабливая подонки. Для Ренни отсутствует некий высший смысл: подонки — они и в Африке подонки, а Лора воспринимает это как пародию на свою жизнь.

— История моей жизни, — с мрачной иронией говорит она. — Можешь написать об этом книгу.

Им приходится непрерывно занимать себя разговорами, нести все, что придет в голову — это единственный способ не поддаваться панике.

Лора достает сигареты, закуривает, выпускает из носа струю дыма.

— Хочешь? У меня еще парочка осталась. Ах да, я забыла, ты же не куришь.

Она умолкает, ожидая ответа. Лора и так говорит не переставая. Ренни довольно трудно вспомнить что-нибудь из своей жизни, что могло бы заинтересовать Лору. Ее жизнь кажется ей похожей на книжку, которую ей в свое время давала почитать Иокаста, ультрамодную, в стиле новой волны, под названием «Смерть от стиральной машины», хотя никаких стиральных машин там и в помине не было. Главный герой срывается с крутого обрыва на шестьдесят третьей странице, и больше ничего не происходит.

Ренни рассказывает Лоре о человеке с веревкой. Она подозревает, что у той в запасе есть истории и покруче, по меньшей мере, что-нибудь вроде убийств при помощи складного топора.

— Мрак, этих подонков даже сажать бессмысленно, проще привязать цемент к ногам — и в воду. А то лет через двадцать их выпустят и они возьмутся за старое. Один маньяк хотел привязать меня к ножке кровати. «Не выйдет — предупредила я его. — Для начала обуй козу в галоши. А там посмотрим.» — Думаешь подействовало?

— Вряд ли.

— Уж насиловали бы по-простому, не изголяясь. Все не так страшно. Я бы предпочла старый дедовский метод.

Ренни чувствует, что между ними возникает некая напряженность. Вдруг она понимает, что Лора рассказывает историю, приключившуюся с ней на самом деле.

— Боже, как же ты выпуталась?

— А что я могла сделать? У него был нож. Мне еще повезло, что он не стал размахивать им направо-налево. Я готова была себя убить, что не удосужилась заменить защелку на окне.

Ренни видит, что Лоре доставляет удовольствие шокировать собеседника. Она с наслаждением наблюдает за реакцией Ренни. Она будто выставляет напоказ нечто среднее между шедевром и уродством, с каким-то налетом куража, как если бы демонстрировала след от ранения, или дуэльные шрамы. В ней чувствовалась гордость уцелевшего.

Ренни понимает, на какую реакцию рассчитывает Лора. Ужас, сочувствие. Но она неспособна ни на то, ни на другое. Вместо этого она подавлена и разочарована собственной неспособностью развлечь собеседницу. Лора куда лучшая рассказчица, и у нее явно есть что рассказать.

Ренни, как зачарованная, наблюдает за движением Лориных губ: когда они приоткрыты, видны когда-то великолепные, а теперь изъеденные никотином зубы, вся сцена напоминает кино, в котором выключили звук. Сказать, что она недолюбливает Лору, значит ничего не сказать. Ренни сильно ее не любит. Их не связывает ничего, кроме того, что они обе оказались здесь. Смотреть, кроме Лоры, не на кого, слушать тоже. Ренни подозревает, что ее неприязнь возрастет до предела к тому моменту, когда они отсюда выберутся.

— Господи, ты меня слушаешь или нет? — перебивает Лора ее мысли. — Мы с тобой вынуждены просиживать здесь свои задницы, болтая об этих мерзавцах и подонках, словно институтки какие-то, только там мы обсуждали мальчишек.

— Ты можешь предложить что-нибудь еще? — с сарказмом отзывается Ренни. В конце концов, они влипли по Лориной вине. Лора пропускает намек мимо ушей.

— Окажись здесь пара мужиков, думаешь, они бы стали сплетничать о женщинах? Ничего подобного. Они либо подкоп сделали, либо охранников придушили.

— Как в кино. — Лора встает, потягивается. — В сортир хочу. Хорошо хоть, что мы избавлены от необходимости срать прямо на пол. Хотя те, кто был здесь до нас, похоже, именно так и поступали. Вонь стоит просто невыносимая.

Лора стягивает с себя трусики, расправляет юбку над ведром наподобие парашюта, присаживается на корточки. Ренни устремляет глаза на стену, слушая как струя ударяется о пластик. Ее коробит мысль, как Лора будет выходить из положения: туалетную бумагу им может заменить либо одежда, либо собственные руки. Выбор к сожалению невелик.

Ренни поджимает под себя колени, ей холодно. Если они лягут на пол, то отсыреют до костей, поэтому они продолжают сидеть, прислонившись спиной к стене. Из-за бьющего в глаза резкого света невозможно уснуть. Ренни опускает голову на колени и закрывает глаза.

— Попробуй выглянуть в окно, я подсажу тебя, — говорит Лора.

Ренни открывает глаза. Она явно не понимает, зачем это нужно, но, по крайней мере, нашлось хоть какое-то занятие. Лора подставляет руки, Ренни ставит на них правую руку, Лора помогает ей вскарабкаться. Ренни удается подтянуться и ухватиться за прутья решетки; ее голова достает до отверстия в стене.

Это обычный внутренний дворик, похожий на множество своих собратьев, окруженных стеной, напротив стоит еще одно здание. Ее глаза находятся почти вровень с землей. Двор зарос травой, белые джунгли в лунном свете. Над травой высится помост виселицы, покинутый заброшенный город. С трех сторон дворик окружен морем. По запаху угадывается, что неподалеку находятся свиньи. На дворике ни души. Похоже их поместили около свинарника.

— Ничего не видно, — Ренни спускается вниз.

— Ты тяжелее, чем я предполагала, — Лора растирает руки.

Они вновь усаживаются на пол. Так проходит минут пять, а может и полчаса, как вдруг из окна доносится какой-то звук, скрип, топот чьих-то лапок.

— Крысы, — убежденно констатирует Лора, — в округе их называют кокосовыми грызунами. Они питаются кокосовыми орехами.

Ренни старается думать о чем-нибудь другом. Она закрывает глаза: есть вещи, о которых лучше не задумываться. Например, о том, что она не в силах ничего изменить.

Рядом лежит рука Лоры. Это немного успокаивает. Ренни думает о белых холодильниках, битком набитых всякой всячиной: напитки, молоко, кофе в прозрачных бумажных пакетах, яйца, сложенные аккуратными рядами в своих ячейках; хромированные блестящие металлические краники; ванная, целый склад ванн и душей, мыло в изящной обертке, названия английских трав и тому подобные мелочи.

Лора до сих пор говорит. До Ренни плохо доходит смысл ее слов, она до смерти хочет есть. Когда наступит утро? Им наверняка что-нибудь принесут, иначе быть не может, под ложечкой нестерпимо сосет, Ренни надеется, что только от голода.

Глаза будто засыпаны песком, Ренни чувствует нарастающее раздражение против Лоры, это она во всем виновата, Ренни хочет спать, есть, ее мучит жажда. Однажды ее застигла снежная буря на автобусной станции, когда она ехала домой на Рождество, до города далеко, закусочная еще закрыта, туалет не работал, вонь стояла омерзительная, нечего и думать, чтобы до рассвета прошел хоть один автобус: они будут дожидаться, пока ветер немного поутихнет, иначе не проехать; люди зевают, засыпая на ходу, дети капризничают, автомат для приготовления кофе сломался. Но все было бы ничего, если бы возле нее не примостилась страшно словоохотливая особа в вишневом пальто с перманентом на голове. Она щебетала без умолку, какие-то тройняшки, больные полиомиелитом, автокатастрофы, операции больных водянкой, аппендициты, внезапные смерти, мужья, бросающие своих жен, тети, дяди, двоюродные братья-сестры, несчастные случаи, браки между родственниками, в которых невозможно разобраться, литания — и так без конца, она выпаливала это со странной смесью скорби и бьющей через край энергии, чуть ли не с веселостью, залихватски, по-детски радуясь, что ей выпало пережить и запомнить столько бессмысленных страданий. Правдивая исповедь. Нескончаемая. Ренни прислушивается, разглядывая профиль спящей напротив них женщины, примостившейся на скамейке: ее голова откинута в сторону, на корсаже болтаются рождественские колокольчики и серебряные шарики-бубенчики, к массивной груди крепко прижат пакетик с подарками от Санта-Клауса…

— Да ты совсем не слушаешь, — с упреком обнаруживает Лора.

— Извини, я жутко устала.

— Может, мне вообще лучше заткнуться, — в голосе звучит обида.

— Нет-нет, продолжай, это очень интересно. — Может быть за ней скоро придут, чтобы вести на допрос. Тогда она сможет все объяснить, она скажет, что произошла ошибка, что она оказалась здесь случайно. Все, что ей остается — это терпеливо ждать; рано или поздно что-то непременно должно произойти.

Ренни идет по улице, вдоль которой стоят дома из красного кирпича, по улице, на которой она живет. Дома солидные, ухоженные, где-то пристроены крылечки, на некоторых красуются башенки, другие просто разрисованы белой краской и издали похожи на имбирные пряники. Здесь люди заботятся о своем жилище, гордятся им. «Главное создать уют», — говорила бабушка Ренни, сама большая мастерица в этом деле.

Ренни в кругу семьи, мама, бабушка. Сегодня воскресенье, они вернулись из церкви. На дворе осень, листопад, желтые, рыжие, красные листья кружат в медленном танце с партнером-ветром, опускаясь на землю. В воздухе морозно, Ренни рада, что вернулась в теплый уютный дом. Но никто не обращает на нее внимания. У нее замерзли руки, она поднимает их, чтобы рассмотреть, согреть, но они не слушаются ее. Чего-то не хватает.

— Мы пошли, — говорит мать.

— Я не хочу умирать, — жалуется бабушка, — я хочу жить вечно.

Небо темнеет, поднимается ветер, мокрые листья летят вниз, они алыми пятнами оседают на бабушкиной белой шляпе.

Из окна на узниц льется поток горячего света. Решетки раскалились от жары. Ренни чудится, что она видит пар, идущий от стен, пола, красного ведра. Лампы в коридоре по-прежнему горят; Лора спит, голова прислонена к стене, у которой они сидели, рот слегка приоткрыт, она похрапывает. Во сне Лора разговаривает, но сколько Ренни не прислушивается, разобрать ничего не удается.

В коридоре наконец-то слышится шарканье шагов, звяканье ключей. Дверь отпирают, входит полицейский; на нем двухцветная голубая форма и заплечная кобура. Ренни трясет Лору за плечо. Вдруг от них потребуют встать по стойке смирно, как это было принято в ее школе, когда в класс входил учитель.

За ним входит еще один человек, одетый в костюм из дешевой серой ткани. Он несет ведро, как две капли похожее на то, что стоит у стены, в котором уже забродила моча от жары, две алюминиевые тарелки и две чашки, поставленные друг на друга. Он ставит все это на пол, рядом со старым ведром. Полицейский остается в коридоре.

— Привет, Стенли — говорит Лора, протирая глаза.

Вошедший украдкой ухмыляется, он чем-то напуган, и пятится назад. Полицейский невозмутимо запирает дверь, как будто он ничего не слышал.

На каждой тарелке лежит тоненький ломтик хлеба, на нем светится прозрачный до невидимости слой масла. Ренни заглядывает в ведро. На дне плещется коричневатая жидкость, Ренни с надеждой думает, что это чай. Она наливает Лорину чашку и передает ей вместе с тарелкой.

— Спасибо, — благодарит Лора. — Что это такое? — она вытягивает ноги, сплошь усыпанные красными точками от чьих-то укусов.

— Утренний чай, — Ренни радуется, что в этой дыре чтут милую сердцу англичан традицию.

Лора пробует жидкость на вкус.

— Ты что, издеваешься? Ты случайно не перепутала посудины? — она сплевывает «чай» на пол.

Чай соленый. «Наверное, они ошиблись и положили соль вместо сахара», — думает Ренни. Она выливает и свое пойло и медленно жует сухой хлеб.

В подвале невыносимая жара. Ренни взмокла. Зловоние от ведра такое, что лучше не дышать вовсе. Ренни гадает, настанет ли момент, когда она перестанет его замечать. Говорят, ко всему можно привыкнуть.

Когда же наконец появится, если вообще появится, представитель власти, которому она сможет все рассказать, который найдет ее. Как только станет известно, кто она такая, ее сразу отпустят. Полицейский совсем не походил на представителя власти. Ренни владеет непоколебимая уверенность, что она имеет право на свободу, но она знает, что не все разделяют ее точку зрения.

Судя по солнцу, утро в самом разгаре; в дверях возникает следующая пара, на этот раз оба из полиции, один черный, другой — коричневато-розовый. У них более дружелюбный вид, чем у предыдущих, они начинают скалиться прямо с порога.

— Бери ведро и иди за нами, — говорит розовый. Ренни думает, что обращение адресовано ей. Она делает шаг вперед.

— Меня интересует, могу ли я видеть надзирателя, — с вызовом начинает она.

— Мы не с тобой разговариваем, — грубо обрывает ее черный, — а с ней. — Кивок в сторону Лоры.

— Привет, Сэмми, — откликается Лора. — Не горячись.

Она выходит вместе с ними, взяв с собой ведро с испражнениями.

Лора долго отсутствует. Возвращается она с пустым ведром. Ренни, не на шутку встревожившись, спрашивает, почему так долго?

— Успокойся, ничего не случилось. Просто перекинулась парой слов с такими же, как мы. Там вырыта яма. И все выкидывают туда свое дерьмо. — Она ставит ведро на место и идет в сухой угол.

— Принца держат этажом выше, — сообщает она. — Они устроят мне с ним свидание через пару дней. — Лора вся светится от счастья, ее переполняет возбуждение. В Ренни шевелится недоброе чувство. Она завидует. Ей бы так.

— Хочешь новость? Марсон попался.

— Неужели? Он тоже здесь?

— Балда! Он уже покойник. Его пристрелили.

— Кто-то со Святой Агаты? — уточняет Ренни. — Ее воображение рисует Марсона, несущегося через кусты, вверх по холму в своих скользких кожаных сапогах, за ним погоня из десяти человек, они хотят опередить полицейский катер, входящий в бухту, и разобраться с Марсоном самостоятельно.

— Нет. В этом-то и соль, что это дело рук полиции. Эллис постарался.

— Но он же сам работает на ЦРУ.

— Ходит множество разных слухов. ЦРУ, Эллис, какая разница. Эллис хочет, чтобы все поверили в подлинность случившегося, только революция может заставить Штаты раскошелиться, и вот пожалуйста; Канада расщедрилась, об этом даже передавали по радио. Иностранная помощь. Теперь он сможет финансировать свой наркобизнес, и торговля наркотиками пойдет в гору. — Лора замолкает, глядя на Ренни. — Некоторые считают, что Миногу убил Поль.

— Не может быть, — ужасается Ренни.

— Почему бы и нет? — туманно отвечает та.

— Но зачем ему это?

— ЦРУ. Ведь именно Поль снабжал Марсона оружием.

— И что?

Лора заливается смехом.

— Ничего, ведь ты сразу поверила. А это всего-навсего слухи. Знаешь, что еще говорят?

— Ну, — Ренни неохотно соглашается, страшась услышать что-нибудь похлеще.

— Что ты — шпионка! — Лора оскорбительно хихикает.

— Кто говорит? — Ренни не верит своим ушам. — Полиция?

— Все говорят. — Лора усмехается. — Только они до сих пор не вычислили, для кого ты стараешься.

— Где ты наслушалась этого бреда?

Лора насмешливо улыбается. Неторопливо достает из кармана юбки пачку «Бенсона» и коробок шведских спичек.

— Там же, где достала это. У меня везде свои люди.

Ренни надоели эти таинственные намеки.

— Где?

— Я женщина деловая. Вот я и заключила сделку.

— С кем? — Ренни кажется это невероятным.

— С теми двумя, которые только что приходили. Мортон и Сэмми. Я знала, что рано или поздно они здесь появятся; им потребовалось некоторое время, чтобы все устроить, но зато они позаботятся о нас. Им ни к чему, чтобы мы торчали тут вместе со всеми. Они сбывали для меня товар на Сан-Антонио и охраняли меня. Кроме Поля, никто не знал об этом. Естественно, они боятся, что об этом кто-то пронюхает. — Лора прикуривает и бросает спичку на сырой пол. — Они были замешаны в поставке и разгрузке товара. Были в курсе, что и когда должно прийти, знали, что вместе с дурью из Колумбии приходило оружие, знали о содержимом коробок Эльвы; конечно, их посвящали не во все, но они знают достаточно, и молчат, иначе их обвинят в пособничестве контрабандистам. А Эллису это вряд ли понравится. Он не жалует предателей. Какие-нибудь мелкие аферы еще сошли бы им с рук, но только не это. За такое можно запросто угодить в тюрьму. Их тогда просто уничтожат. Я их крепко держу в руках.

— Они могут освободить нас?

— Не надо гнать волну. Я не хочу на них давить, они и так запуганы до предела. К тому же пока я у них на виду, им спокойней. Они не хотят, чтобы я попала к кому-нибудь другому, кто будет меня пытать. Достаточно одной горящей сигареты, потушенной об меня, и я заговорю. Они позаботятся обо мне, они знают, что если я засыплюсь, то потащу их за собой. Я их предупредила. Случись что со мной, им не поздоровится.

— А что мешает им просто тихо закопать тебя на заднем дворе?

— Ничего. — Это предположение развеселило Лору. — Чистой воды блеф. Я сказала, что у меня есть покровитель.

— А он есть?

— Поль. Где бы он ни был, — коротко ответила Лора.

Ни одной из них не хотелось развивать эту тему.

На завтрак им принесли холодный рис и цыплячьи спинки. Видимо их варили, но явно недостаточно. Из мяса сочится розовый сок. Лора вдохновенно со вкусом обгладывает кости, ей в отличие от Ренни бодрости не занимать.

— Можешь доесть мое.

— Не пропадать же добру.

— Может попросить их доварить?

— Кого попросить?

Ренни не приходило в голову задуматься об этом. Наверняка, здесь есть кто-то, к кому можно обратиться.

— Я себя всегда утешаю, что все могло бы быть гораздо хуже. Надо надеяться на лучшее. Есть бедняги, которые и дома так не едят.

Ренни тщетно пытается себе это представить. Лора уже приканчивает и ее порцию. Она целится костью в ведро, но промахивается, вытирает руки о свою юбку. Под ногтями грязь, кожа вокруг воспалена. Ренни отводит глаза. Теперь к уже имеющейся вони скоро добавится запах тухлых куриных объедков.

— Нужно выяснить насчет чая.

— Что? — с набитым ртом переспрашивает Лора.

— Про соль в чае. Надо сказать, что они перепутали соль с сахаром.

— Ты что, глупая? Они ничего не перепутали. Им так приказано. Это все делается нарочно.

— Но почему? — Ренни еще может понять их скудный рацион, но зачем поить узников непригодной для питья жидкостью? Что за злобствование? Это же низко.

Лора передергивает плечами.

— Это цветочки. Они еще и не на такое способны.

Стемнело. Весь ужин состоит из кусочка хлеба, и соленого чая, вода отдает прогорклым маслом. В камере полно москитов. Из окна слышно поросячье хрюканье. Сквозь прутья решетки просовывается любопытный пятачок.

Все темы для разговоров исчерпаны. Ренни раздражает запах их немытых тел, вонь от параши. У Лоры кончились сигареты, она ожесточенно грызет ногти. Это выводит Ренни из себя. Они обе уже на пределе, близки к полному моральному и физическому истощению. Ренни потеряла счет дням, она с трудом умудряется вести какой-то счет их пребыванию здесь. Она сердится на себя, что не догадалась сразу же делать зарубки на стене. Может быть, именно сегодня истекает срок ее билета, кончается трехнедельная «экскурсия». Может, ее сейчас уже ищут, может, спасение уже близко. Если она сохранит веру, не позволит себе упасть духом, то ей удастся выкрутиться из этого переплета. Скорей бы уж все осталось позади. Еще немного, и она сойдет с ума. Она ни о чем не может думать, кроме еды. Временами она впадает в забытье, ей мерещатся всякие блюда; не привычная пища вроде шпината с беконом, грибами и белым сухим вином, а цыплята «а ля Кенел Сандерс», гамбургеры, пончики, посыпанные шоколадом и толчеными орехами, чашечки с дымящимся ароматным кофе; от этих видений рот наполняется слюной; картофельные чипсы, карамельки и сладости, которые продаются на каждой станции метро, изюм в шоколаде — она лихорадочно повторяет про себя знакомые названия. Как лунатик во сне она мысленно идет по Иокдж-стрит, заглядывая по пути во все дорогие изысканные рестораны. Никаких забегаловок.

Может у нее начинается бред?

Чтобы отвлечься от гастрономических мыслей, Ренни рисует в воображении картинку-загадку — она складывает голубые квадратики, и квадратики превращаются в бескрайний голубой простор.

— Попробуй достать расческу или гребешок. Если сможешь, — просит Ренни.

— Уже пыталась. Ничего не вышло. Арестованные ухитряются перерезать ими себе вены. А наши тюремщики считают, что право оставить или отнять жизнь принадлежит исключительно им.

— Может щетку?

— У тебя есть деньги? — Лорины подначки выводят Ренни из себя, но она сдерживается. Смотреть на Лору противно — кожа да кости, причем очень грязные и плохо пахнущие. Белая блузка давно потеряла первоначальный цвет, фиолетовая юбка вся в сальных пятнах, глаза ввалились, под ними четкие темные круги, ранка на ноге Лоры никак не заживает, волосы свалялись. Ренни пытается представить, на кого она сама похожа, и ее передергивает. Поначалу она предложила Лоре заниматься гимнастикой, но та лишь удивилась: зачем, а у Ренни не хватило выдержки и силы воли проделывать упражнения в одиночку. Как же ей недостает привычных вещей, вроде зубной щетки, зеркала. И кого-нибудь, кто вызволит их отсюда.

— Давай заплету, — предлагает она.

— Что заплетешь? — внимание Лоры явно отвлечено.

— Я могу заплести тебе косу, — терпеливо повторяет Ренни. — По крайней мере, дальше путаться не будут.

— Давай.

Лора издергана, она провела бессонную ночь, сигареты кончились, вокруг ногтей обгрызано все до мяса.

— Что делается на воле? Никому нельзя доверять. Я больше не могу здесь торчать.

Ренни впервые слышит, чтобы Лора жаловалась. Плохой признак. Она принимается за ее волосы, это все равно что распутывать по ниточке свалявшуюся шерсть.

— Если дернешь — не страшно. По крайней мере, у нас хоть вшей нет.

— Пока. — Взглянув друг на друга, женщины вдруг начинают истерически хохотать. Они корчатся от смеха, не в состоянии остановиться. С трудом отдышавшись, Ренни продолжает прерванное занятие. Она разделяет волосы на две длинные вьющиеся пряди.

— Что тебе снится? — спрашивает она Лору.

— Много всего. Будто я работаю на судне… Иногда маму во сне вижу. Иногда мечтаю о ребенке. Правда, не имею представления, что бы я с ним стала делать. Хотя из меня могла бы получиться неплохая мать. Когда мы с Принцем выберемся отсюда, может, заведем малыша. Здесь считается поздно рожать после двадцати пяти. Для них я уже старуха. Но мне плевать. Пусть смеются. Эльва будет довольна, она вечно донимает меня, чтобы я родила Принцу сына.

Ренни заканчивает одну косу и берется за другую.

— Если бы у нас были какие-нибудь бусы, я бы причесала тебя как Расту.

— Можно использовать фольгу. Некоторые девчонки привязывают ее на концах косичек. Можно тебя попросить об одной вещи, когда ты выберешься отсюда?

— С чего ты взяла, что я выйду раньше тебя? — удивляется Ренни.

— Знаю, — в голосе звучит такая убежденность, словно речь идет об очевидном факте.

Но вместо радости по этому поводу Ренни чувствует смутное беспокойство. Она укладывает косы вокруг Лориной головы.

— Готово. Теперь ты похожа на немецкую молочницу. Жалко, что нечем заколоть.

— Передай, что я здесь. Расскажи обо всем, что случилось.

Ренни выпускает косы из рук.

— Кому я должна это сказать?

— Не знаю. Найдешь кому.

На грязных щеках Лоры светлые дорожки от слез. Скоро они будут плакать не слезами, а соленым чаем.

Ренни никак не может вспомнить, о чем полагается думать в такие моменты. Она перебирает все варианты, но ничего на ум не приходит. Прошлое, настоящее, будущее — ничего не подходит. Настоящее — нереально и неприятно, размышления о будущем только напрягают, тревожат, словно ее самолет кружит и кружит над аэродромом и никак не может приземлиться. Пассажиры вцепились в поручни кресел, стараясь отогнать мысли о крушении. Ренни устала жить в постоянном страхе, который все продолжается и продолжается и конца ему не видно. Скорей бы что ли уже конец наступил.

Она старается вспомнить тех, кого любила, вспомнить, любила ли вообще кого-нибудь. Это довольно сложно. Она пытается вспомнить Джейка, его тело, ей всегда удавалось это раньше, но теперь она с трудом припоминает его лицо. Может, его и не существовало вовсе. Никаких подтверждений их совместно прожитой жизни нет. Все эти годы бесследно канули в Лету. Поворот головы, улыбка, секс — трудно поверить, что это когда-то было.

Поль. Ренни помнит только ярко-синие глаза. Они с Лорой избегают разговоров о нем. Судя по Лориным словам, о нем ничего не известно. Он как растворился. А это может означать все что угодно. Ренни ежится, думая о выстрелах и взрывах в бухте. Она не хочет думать, что Поль погиб. Тогда им отсюда не выбраться. Лучше совсем ничего не знать. Может быть, она последняя, до кого дотрагивался Поль. Может, он последний человек, который дотрагивался до нее. Последний мужчина в ее жизни.

Однажды Иокаста привела ее в класс, где проводились занятия йогой. Почувствуйте энергию вселенной. Расслабьтесь. Начните с ног. Скажите вашим ногам, ноги расслабьтесь. Теперь колени. Колени расслабьтесь. Пусть вас подхватит поток.

Дэниэл. Вот он завтракает, вполуха слушая последние известия, его осведомленность о том, что происходит в мире, равна нулю. Вот Дэниэл застрял в пробке в час пик, промочил ноги потому, что не слушал прогноз погоды. Он в операционной, на столе перед ним лежит тело, в его руке скальпель. Дэниэл, склонившись над столом, поглаживает руку блондинки, которой он недавно удалил грудь. Дэниэл — врач по призванию, как говорится, от Бога, он хочет помочь всем, он хочет, чтобы всем было хорошо. Стремление к всеобщей гармонии. Вы живы, всегда говорит он ей ласково и многозначительно, как гипнотизер. Вам очень повезло. Слезы застилают ей глаза. Дэниэл воздвиг между собой и окружающими незримую стену, он как астронавт на Луне, защищен невидимым скафандром, как экзотический цветок, заботливо укрытый в теплице. Что с ним произойдет, если его лишить этой непроницаемой брони. Наверное, это все равно, что рыбу вытащить из воды. Когда-то Ренни тоже была защищена такой стеной. Но теперь с нее будто сорвали ее розовые очки.

Сейчас ей трудно поверить, что Дэниэл где-то существует. Невозможно, чтобы в мире одновременно существовали два настолько разных места. Дэниэл — мираж, необходимая иллюзия, талисман, который можно повертеть в пальцах, чтобы не сойти с ума.

Ей надо подумать о своей болезни; шрамы похожи на укусы; будто следы чьих-то зубов, но Ренни бессильна что-либо изменить, да сейчас даже это кажется неважным. Главное, что с ней пока ничего не произошло, она жива и почти невредима. Может, она и умирает, но если это и так, то настолько медленно и незаметно для себя самой, что и говорить не о чем. Другие умирают значительно быстрее: по ночам тишину нарушают стоны и крики, от которых застывает кровь в жилах.

Ренни открывает глаза. Ничего не изменилось. Под потолком осы строят гнездо. Они влетают и вылетают через решетку на окне. Лора окрестила их «испанцами». В память о какой войне?

Надо представить, что все это только сон. Который скоро кончится.

Наступает следующее утро; время даже здесь имеет свои очертания и формы. Ренни уже различает тюремщиков по именам. Их зовут Сэмми и Мортон. Мортон — это розовощекий. Ренни не вступает с ними в разговоры. Она не очень хорошо понимает, о чем идет речь, поэтому все улаживает Лора. Теперь у них есть щетка для волос. Это хоть и не гребешок, но все же лучше, чем ничего. Ренни бы еще хотелось пилочку для ногтей, но она понимает, что об этом лучше и не заикаться, поскольку пилка может быть использована в качестве оружия. Лора не нуждается в пилке, ее ногти обгрызаны до мяса.

«Попробуй достать жевательной резинки», — просит Ренни Лору. Где есть сигареты, там должна быть и жвачка. Суррогат зубной пасты: Ренни давно уже кажется, что у нее во рту помойка. Лора с ведром уходит. Она очень долго не возвращается, и Ренни начинает беспокоиться. В глубине души она опасается, что Лора с ее темпераментом и несдержанностью может в любой момент выкинуть какой-нибудь фортель и это усугубит их и без того плачевное положение. Они окажутся в ловушке. Ренни чувствует, что у нее гораздо больше самообладания.

Но Лора вскоре появляется, никаких видимых изменений нет, ни ссадин, ни синяков. Она ставит на место ведро и присаживается над ним на корточки. Ренни знаком этот запах, запах разгоряченных тел, водорослей, рыбы. Лора вытирается краем подола и встает.

— Я принесла тебе жвачку. В следующий раз попробую раздобыть туалетную бумагу.

Ренни содрогается от отвращения. Она считает, что в человеке должна сохраняться хоть капля самоуважения.

— Спасибо, не надо, — холодно отказывается она.

Лора удивленно смотрит на нее.

— Какая муха тебя укусила?

— Ты стоишь дороже, чем пачка резинки. — Ренни сдерживается, чтобы не поинтересоваться, как все происходило, сколько их было, один или оба. Одновременно или по очереди? Лежа или стоя? Какая гадость!

От изумления Лора сперва не находит, что ответить. Потом разражается смехом.

— Черт возьми, ты права. Я принесла две упаковки — одну для себя.

Ренни не удостаивает ее ответом. Лора садится и раскрывает пачку.

— Зла не хватает на таких, как ты. У вас родная бабушка будет подыхать, а вы и пальцем не шевельнете.

— Давай не будем об этом, — миролюбиво просит Ренни. Это бессмысленно. Что толку ругаться, если они обречены сидеть в этой крохотной конуре вдвоем, деться некуда. Все, что остается — это избегать ссор.

— Почему же, черт возьми, не будем, — кипятится Лора, активно двигая челюстями. — Что ж не поговорить? Вся эта процедура не сильно отличается от ковыряния пальцем в ухе, только не своим пальцем, а чужим.

— Я думаю, что разница все-таки есть, — сдержанно отвечает Ренни.

— Крайне редко.

Ренни отворачивается. К горлу поднимается тошнота. Ей противно смотреть на грязные руки Лоры, ее обкусанные пальцы, то, как она раскрывает пачку сигарет, сует сигарету в угол пересохших губ…

Но Лора плачет. Ренни не верит своим глазам, судорожные рыдания рвутся из Лориного горла, глаза зажмурены.

— Да пропади все пропадом. Они держат здесь Принца, они не дают мне свидания с ним, только кормят обещаниями. Что мне, по-твоему, делать? Как мне быть?

Ренни в жутком смятении. Она смотрит на свои руки, руки, которые должны успокаивать, жалеть, утешать. Она знает, что должна подойти к Лоре, обнять ее, но это выше ее сил.

— Извини меня, — произносит Ренни. «Таких, как ты»… Поделом ей.

Лора шмыгает носом, прекращает плакать, вытирает лицо тыльной стороной руки. Обиженно хмурясь, но уже прощая…

— Тебе не понять…

Ренни сложившись пополам, спотыкаясь, добирается до ведра, припадает к нему, ложится на голый пол. Все случилось слишком неожиданно, она вдруг вся покрывается липким противным потом, ее тошнит, ей больно, она ненавидит боль. Боль растет, охватывая ее существо, врываясь в нее, подчиняя себе, тело не способно противостоять этому натиску. Ренни лежит на полу, не обращая внимания на сырость и грязь. Она закрывает глаза, ее голова сейчас размером с арбуз, такая же мягкая и розовая, она разбухает, вот-вот взорвется, Ренни приготовилась умереть, попить бы, чего угодно, хоть этой воды, пахнущей хлоркой, хоть отравленной воды Великих озер, чувство юмора изменило ей в тот момент, когда оно так необходимо, пить, любой воды, кубик льда, газировку. За что ей такое, она ни в чем не виновата, ей не за что терпеть такую муку.

— С тобой все в порядке? — Лора дотрагивается рукой до лба Ренни. Ее кончики пальцев оставляют легкие вмятины. Голос доносится издалека.

Ренни с усилием выговаривает:

— Надо позвать врача.

— Зачем? Приезжие называют это Местью Монтесумы. Рано или поздно здесь это со всеми происходит. Ты выживешь, уверяю тебя.

Опять ночь. Далеко-далеко кто-то кричит. Если напрячь воображение, можно подумать, что где-то вечеринка. Ренни напрягает слух. Она уже привыкла к постоянному свету в коридоре и засыпает без всяких усилий, никто не беспокоится о ней, не разыскивает, она засыпает, обхватив себя руками. Вопли смолкают и наступает зловещая тишина, уж лучше бы орали.

Ей уже который раз снится человек с веревкой. Он неотступно следует за ней в снах, мыслях, он всегда рядом, он поджидает ее. Иногда ей кажется, что это Джейк, он лезет в окно, на голове чулок, просто ради смеха, он уже раз проделывал такую штуку. Иногда она принимает незнакомца за Дэниэла, тогда понятно, почему у него нож. Но это ни тот, ни другой, это даже не Поль, никто из тех, кого она знает. Лицо все время меняется, ускользает, должно быть, он невидимка, она не видит его, это пугает больше всего, его не существует, он только тень, незнакомый, знакомый, в его серебряных глазах Ренни узнает себя. Она начинает кричать.

Лора трясет Ренни за плечо, стараясь разбудить.

— Проснись, ради Бога! Или ты хочешь, чтобы сюда сбежались все полицейские с округи?

Ренни виновато протирает заспанные глаза.

Полдень. Ренни определяет это по жаре и по тому, как падает солнечный луч на пол их камеры. Приносят рис. Сколько еще ей придется зависеть от этой алюминиевой плошки? День кончается, когда она пустеет, за ним наступает следующий, полный томительного ожидания, прерываемого стуком костей, ударяющихся о красный пластик. Ее жизнь скукожилась, уменьшилась до этого единственного звука, унылого, как погребальный звон.

На внутреннем дворике что-то происходит. Тишину разрывают шаги, лязганье железа, резкие возгласы. Потом раздается пронзительный вопль. Лора вскакивает, роняет тарелку, ее содержимое летит на пол.

— О Боже, там стреляют.

— Не похоже. — Ренни не слышит никаких выстрелов.

— Иди сюда. — Лора сгибается у окна, подставляя Ренни сложенные руки.

— Нам не стоит высовываться. Нас могут заметить.

— Там может быть Принц.

Ренни аккуратно кладет тарелку на пол, ставит ногу на Лорины руки, та приподнимает ее, Ренни цепляется за прутья решетки.

Во дворе полно людей. Пять или шесть из них в голубой полицейской форме, другая группа состоит из странных персонажей. Они стоят на коленях, связанные друг с другом за руки, посреди выгоревших от солнца колючек, кустов, спутанной проволоки. Полицейские вооружены дубинками, штыками, хлыстами. У стоящих на коленях по спине разметались длинные черные волосы. Ренни даже решает вначале, что это женщины, но арестанты раздеты по пояс и она понимает, что ошиблась.

На голове у одного из них чудом уцелевшая шерстяная шляпа, напоминающая стеганный чехол на чайник. Полицейский рывком сдергивает ее, и волосы в беспорядке рассыпаются по плечам. Заблудившаяся свинья в панике ищет выход, она мечется, петляет среди людей, полицейские хохочут, двое начинают преследовать животное со своими штыками, остальные наблюдают. Свинья ныряет под помост для виселицы, выскакивает, и мчится обратно к выходу. Коленопреклоненные люди вертят головами, следя за происходящим.

Теперь Ренни видит у одного из полицейских в руках винтовку, он поднимает ее, у нее мелькает жуткая мысль, что сейчас он перестреляет всех, всю шеренгу. Он колеблется, как бы давая им время тоже в это поверить. Но он снимает штык и поигрывая им, пританцовывающей походкой, медленно обходит строй, он тянет время, наслаждаясь людским страхом. Он делает это не потому, что ему приказали, а потому, что ему это нравится, нравится тешить себя своей безнаказанностью, нравится внушать страх. Гнусное изуверство.

— Что там такое? — шепчет Лора.

Ренни не может произнести ни слова.

Полицейский хватает за волосы первого в шеренге, чуть ли не с нежностью собирает их в хвост, полную руку волос, и вдруг резко дергает голову назад, так, что у жертвы на горле вздуваются вены. Это пожалуй, похуже расстрела. Бойня.

Но мучитель не собирается ломать шейные позвонки своей жертве, он просто отрезает волосы, стрижет, вот и все. За ним идет второй с зеленым мешком для мусора — собиратель волос. От такой будничности становится не по себе.

— Что там? Что они делают? — не перестает теребить ее Лора.

Полицейский тем временем приближается к другому человеку, дворик хранит недоуменное молчание. Дневное солнце жарит вовсю, двор залит светом, лица блестят от пота, на них отражается одновременно страх и не находящая выхода ненависть. Полицейские тоже вынуждены держать себя в руках, они любят эту процедуру, это для них целое действо, ритуал, необходима точность, как при операции. Будто это дело государственной важности. «Цирюльник» дергает голову, будто обращается с цыпленком, на этот раз волосы попались седые, он отхватывает их штыком на этот раз недостаточно осторожно, человек истошно взвывает, это не похоже на человеческий голос, во рту нет зубов, по лицу струится кровь. Тот, который со штыком, опускает руку в мешок, потом достает ее уже пустую и обтирает о рубашку. Он наркоман, сидит на игле. Скоро он не сможет обходиться без большой дозы наркотика.

Человек на коленях продолжает выть. Полицейские будто этого и дожидались. К нему подходят двое; один с размаху бьет под дых, другой окатывает его водой из ведра. Человек падает, от удара об асфальт его удерживают веревки, которыми он привязан к другим. Третий полицейский бьет в пах, раздается нечеловеческий вопль.

— Оставьте его, — говорит главный, и те повинуются. Они продолжают свой обход, лицо раненого оказывается на уровне глаз Ренни, оно все в крови, Ренни узнает этого человека, это глухонемой, он не может говорить, но голос у него все-таки есть. Он может заметить ее; ее застукают за подглядыванием, Ренни впадает в панику. Он видит ее, во взгляде мольба… О, пожалуйста!

— Опусти меня.

Лучшее, что они могут предпринять в такой ситуации, это не попадаться никому на глаза и не привлекать к себе внимания. Она прислоняется к стене. Ее трясет. Это подло, гадко, так не поступают с людьми, это же кровь, а не кетчуп, уму непостижимо, до чего могут дойти эти нелюди. Это конечно не крысы во влагалище, но, видимо, до этого просто пока не додумались. Дилетанты! Ренни боится их, это естественно, иначе и быть не может, она боится их потому, что они наводят ужас. Теперь Ренни знает, как должен выглядеть человек с веревкой, ее ночной кошмар.

Для Ренни больше не существует разделения мира на «здесь» и «там». Она впервые понимает, что от себя не убежишь, и это зрелище будет преследовать ее всю жизнь. Ей не отделаться, не убежать, не спастись, она НЕСВОБОДНА. И никто не свободен. Это замкнутый круг, который не разорвать.

— Ради Бога, расскажи, что ты видела, — шепчет Лора, держа Ренни за плечи.

— Принца там нет. Их стригут.

Она встает на колени, подбирает с пола цыплячью спинку, уроненную Лорой, счищает налипшую грязь, кладет обратно на тарелку, протягивает Лоре.

— Ешь. Нам необходимо есть.

Утро уже в разгаре, как обычно в это время, входят охранники. Вместо Сэмми появляется какой-то юнец; у него худые жилистые руки и нежная персиковая кожа на лице, тощий как жердь, глаза не замутнены проблеском разума. Глядя на него, Ренни понимает, что ему ничего не известно о делишках напарников. Мортон чем-то сильно напуган, он не вынимает руки из-за пазухи, словно проверяя на месте ли пистолет. Он больше не владеет ситуацией. Судя по всему, он боится, как бы новенький не сболтнул ненароком лишнего.

Они отпирают дверь. Лора исподтишка наблюдает за ними, наклоняясь, чтобы взять вонючее красное ведро.

— Сегодня ее очередь. — Мортон указывает на Ренни. — Ты и так все время ходишь.

Ренни застигнута врасплох, она знает, что это означает, она не готова к такому обороту, но Лора выступает вперед, заслоняя собой Ренни, она отваживается перечить Мортону.

— В чем дело? Где Сэмми?

— Мне все равно которая, — вмешивается новенький, он прослышал о чем-то, он тоже хочет урвать кусок, хотя и не вполне понимает, о чем идет речь.

— Заткнись! — рявкает Мортон. Он боится, что его поймают с поличным, парнишка достаточно сообразителен, чтобы догадаться, что к чему, но он еще дурачок и может проболтаться, не нарочно, а случайно. Поэтому Мортон и хочет, чтобы пошла Ренни, а не Лора, так ему кажется безопасней.

— У Сэмми заболела бабушка, — объясняет он Лоре.

— Ага, — поддакивает юнец, — сильно заболела. — Он нервно хихикает. — А зачем тебе Сэмми? Я тоже ничего.

— Я пойду, — говорит Ренни. Она не хочет, чтобы вспыхнула перебранка, она предчувствует что-то нехорошее.

— Нет, — решительно протестует Лора.

Дверь немного приоткрыта, она дергает ручку и выскакивает в коридор.

— Что-то случилось с Принцем. Ведь дело в этом? Вы не хотите, чтобы я узнала, вы не хотите ничего мне рассказать. Скоты! Куда вы его дели? — Она схватила Мортона за руку, охранник лоснится от пота, в отличие от Лоры, которая напряжена как натянутая струна, ее руки холодны как лед. Паренек смотрит на обоих во все глаза, пытаясь понять, что к чему. Он опять хихикнул.

— Принц? Большой человек, Принц Мира, это он? Так он уже того…

— Заткни свою поганую пасть, — прикрикивает на него Мортон.

— А она что, думает, что он жив? — продолжает интересоваться парень. — Да он уже давно на том свете. — Он считает происходящее веселой шуткой.

— Когда? — ровным голосом спрашивает Лора, обращаясь к парню. Руки бессильно повисли вдоль тела, она больше не хватается за Мортона.

— Кто тебя тянул за язык? — Мортон не скрывает своего бешенства. Парень игнорирует вопрос.

— Он погиб в перестрелке, — глумливо улыбаясь, поясняет он. — Так сказали по радио. А ты, значит, сказал ей, что он тут, и успел попользоваться. Урвал лакомый кусочек. Экий ты гнусный тип. — Он вытирает выступившие от смеха слезы. Похоже, он никогда так не веселился.

— Скотина! — бросает Лора в лицо Мортону. — Ты все время знал. Ты перепугался, что я это так просто не оставлю, что я всем расскажу и все узнают, что и ты в этом замешан. Ему стреляли в спину, да?

Мортон кладет руку ей на плечо, пытаясь утихомирить, успокоить, как внимательный доктор.

— Иди в камеру. Я и так делаю все, что в моих силах. Тебе повезло, что осталась жива.

— Грязный подонок, чтоб тебе провалиться, чтоб у тебя хер на лбу вырос, — вопит Лора, — я всем о тебе расскажу, меня еще никому не удавалось так провести, я позабочусь, чтоб ты отправился вслед за Принцем.

Слезы градом текли по ее лицу. Ренни подходит к ней.

— Послушай, ты ничего не можешь поделать, ничего нельзя изменить.

Но Лора не слышит. Мортон пытается затащить ее обратно в камеру.

— Сучий потрох, убери прочь свои грязные лапы! — она замахивается ногой, метя прямо по яйцам, но у Мортона хорошая реакция, он уворачивается. Он перехватывает ее ногу, отталкивает ее к парню, тот вполне ловок и быстр, он ловит Лору, заламывает ей руку назад. Мортон ударом в живот заставляет ее, охнув, опуститься на колени. Она хватает ртом воздух. Теперь нет необходимости держать ее за руки. Наступает тишина, ее нарушает только тяжелое дыхание. А потом начинается форменное избиение, удары приходятся куда ни попадя — грудь, ягодицы, живот, голова, лицо, пах. Господи, Ренни видит, как Мортон вытаскивает винтовку, и начинает бить Лору прикладом, она уже не в состоянии вымолвить ни звука, видимо, она потеряла сознание. Но тело продолжает конвульсивно вздрагивать, оно, словно перерубленный червь, пытается увернуться от ударов ноги, но ей не увернуться, спасения нет.

Ренни хочет остановить их. Она хочет найти в себе силы, чтобы сделать это, но она не может не только шевельнуться, но даже произнести что-либо, ее будто парализовало. Если ее заметят — ей крышка. Она не хочет смотреть на это, она вынуждена смотреть на это, почему она не ослепнет?

А вот что произойдет потом.

Ренни отведут в небольшую зеленую комнату без окон. На стене будет висеть календарь с изображением заката. Стол с телефоном, несколько газет.

За столом будет сидеть пожилой полицейский, коротко стриженый седой мужчина. Конвоир останется стоять у нее за спиной.

Ей предложат подписать бумагу, согласно которой ее выпускают на свободу. Там будет написано, что пока она находилась в заключении, ей не причинили вреда, и что она не обнаружила плохого обращения с другими заключенными. Она думает о Лоре, о ее распухшем обезображенном лице. Ренни понимает, что пока она не подпишет эту фальшивку, ее не отпустят. Она вдруг забывает, в какой руке держат ручку. Она подписывает.

Ей возвращают чемодан и сумочку, взятые из отеля. Пожилой полицейский предлагает ей переодеться перед тем, как встретиться с представителем канадского посольства, который прибыл, чтобы увидеться с ней. Неплохая идея. Ее отводят в другую комнату, очень похожую на первую, за исключением того, что на стене висит другой календарь, на нем изображена белокожая женщина в голубом бикини. Окон нет. Ренни знает, что за дверью караулит молодой охранник. Она открывает чемодан, видит свою одежду, которая принадлежала ей в прошлой жизни. Ренни плачет.

Ренни стучит, дверь сразу открывается. Она входит. Чище она, конечно, не стала, но чувствует себя значительно лучше; и держится с достоинством, чему немало способствуют произошедшие за несколько минут перемены. На ней хлопчатобумажное бледно-голубое платье, волосы зачесаны назад, насколько это возможно было сделать при помощи крохотного зеркальца, лежавшего в ее сумочке. В левой руке у нее чемодан, через правое плечо перекинута сумочка. Паспорта нет. Поэтому считать себя свободной еще рано. Ренни посчитала благоразумным не выяснять, что сталось с ее камерой.

Ее ведут по лестнице вдоль каменного коридора, проводят в просторную комнату с окнами. Она уже и забыла, что бывают такие большие помещения с такими огромными окнами. Ренни выглядывает на улицу. На месте, где стояли палатки, — пустырь, большое глинистое грязное поле. Ясно, что эта комната предназначена для демонстрации туристам, здесь, видимо, собирались продавать местные поделки, предметы народного промысла, художественного творчества аборигенов — как давно все это было. В углу два деревянных стула. Позади стоит человек. Он ждет Ренни. На нем по-прежнему темные очки и пиджак сафари.

Он здоровается с Ренни за руку, они садятся. Он предлагает ей сигарету, длинную черную, с золотым ободком. Ренни отказывается. Он явно нервничает, но тем не менее улыбается. Он выражает сожаление по поводу того, что ей пришлось пережить столько неприятностей. Она заставила их поволноваться. Они мало что могли сделать в условиях нестабильности в регионе, поэтому правительство ударилось в панику. Но слава Богу, обстановка нормализуется.

Конечно, она должна понимать, что правительство не может принести публичных извинений, но неофициально, ее уведомляют, что этот прискорбный инцидент будет учтен. Они понимают, что с журналистами не должно случаться ничего подобного. Произошла досадная ошибка. Они выражают надежду, что она именно так это и воспринимает.

Ренни с улыбкой кивает. У нее колотится сердце.

— Конечно.

— По правде говоря вас подозревали в шпионаже. Что вы — иностранный агент. Занимаетесь подрывной деятельностью. Ну не абсурд ли это? Что поделаешь, издержки местного колорита.

Явно, что Сафари мнется, не решаясь перейти к главному. Наконец, он преодолевает замешательство. Дело очень деликатное, вызволить ее отсюда оказалось гораздо сложнее, чем она может себе представить. Ей неведомы механизмы власти небольших южных государств. Правители чересчур темпераментны. Нерациональны, не подчиняются законам логики. К примеру, премьер-министр был крайне возмущен тем, что американцы и канадцы не прислали войска для его поддержки; вы только вообразите, крохотный мятежик, бунтик, заглохший, не успев начаться. Но здешний премьер решил заточить Ренни за решетку в отместку за то, что ему не оказали помощь. Как заложницу. Может ли она вообразить, что такое возможно?

Ренни может.

— Насколько я понимаю, — уточняет она, — вы требуете, чтобы я не писала о том, что со мной случилось.

— Не требуем, а просим, — уточняет Сафари. — Конечно, пресса свободна. Но речь идет о том, чтобы не уронить свое лицо, избежать позора, спасти репутацию.

Себя вы тоже не забыли, предполагает Ренни. А вслух она спрашивает, имеет ли он хоть малейшее представление о том, что здесь творится.

— Совет по делам церквей проводил здесь инспекцию и был удовлетворен условиями, — чересчур поспешно ответил он. — В любом случае мы не имеем права вмешиваться в их внутренние дела.

— Вероятно, вы правы, — соглашается Ренни. Она хочет получить назад свой паспорт и выйти отсюда. — В конце концов, это не входит в мою компетенцию. Я пишу о другом. Моды, путешествия. Образ жизни…

Он с облегчением вздыхает, она сообразительная женщина, с такими приятно иметь дело. Конечно, мы выделяем ассигнования на мирное развитие, но entre nous[9] мы не хотим второй Гренады.

Ренни смотрит в окно. В небе парит самолет, он заходит на посадку под крутым наклоном, серебрясь в дрожащем голубом воздухе. По всей вероятности, это рейс из Барбадоса, тот, который доставил ее сюда, только теперь он идет точно по расписанию. Обстановка стабилизируется. С каждым днем налаживается прежняя жизнь.

Ренни хочется поскорее забыть всю эту историю. Это не то приключение, которое приятно вспоминать.

— Я вас понимаю, — сочувственно кивает он. Они встают, обмениваются рукопожатием.

Когда охранники притомились, они швырнули бесчувственное тело Лоры в камеру. Ренни пятится в сухой угол. Оно с глухим стуком падает на пол и лежит там как мешок с тряпьем. Ренни, забившись в угол, с ужасом смотрит на это. Лицо уткнуто в пол, руки-ноги неуклюже раскинуты в стороны, волосы всклокочены, юбка задрана, трусики разодраны и выпачканы, на ногах уже проступают синяки, на бедрах багровые кровоподтеки.

Может быть, они появились раньше, может, были всегда. Пахнет дерьмом и юбка вся вымазана испражнениями.

Мортон через решетку выплескивает что-то на Лору из красного ведра.

— Она испачкалась, — говорит он, ни к кому в отдельности не обращаясь. — Так может почище будет.

Оба со смехом удаляются. Ренни опасается, что в ведре была не вода.

Лора без движения лежит на полу. А вдруг она умерла? Они еще не скоро вернутся, может только к утру. И ей тогда придется провести ночь рядом с трупом. Здесь наверняка должен быть доктор. Она осторожно обходит вокруг Лоры, лежащей в грязной луже на полу, кровь перемешалась с водой, слава Богу, что это была только вода. Она выглядывает в коридор, вертит головой. Там никого, все будто вымерли. Под потолком тянутся провода, с них через равное расстояние свисают лампочки. Одна перегорела. Нужно кому-то обо всем рассказать.

На кухне Ренни делает себе сэндвич с арахисовым маслом. Где-то бубнит радио, хотя, возможно, неясное бормотание исходит от серо-голубого мутного экрана в гостиной, перед которым часами просиживает ее бабушка. Ренни режет сэндвичи на четыре части, кладет на тарелку, наливает стакан молока. Она любит иногда устраивать себе маленькие домашние церемонии.

В дверях появляется бабушка в черном платье с белыми цветами.

— Я не могу найти свои руки, — бабушка беспомощно протягивает к Ренни руки с болтающимися как плети кистями.

Все что угодно, только не прикосновение этих ищущих, как у слепца рук, наощупь шарящих что-то вокруг себя. Ренни отшатывается от бабки как от прокаженной, пряча за спину руки, Ренни отступает в угол кухни и крадется по стенке, в надежде незаметно проскользнуть через дверь и шмыгнуть в сад.

— Куда все подевались? — вопрошает бабушка. Она начинает плакать по-детски скривив губы, скупые слезы катятся по морщинистому лицу.

В кухню входит мать с полной сумкой продуктов. На ней будничное платье цвета морской волны.

— Что тут у вас происходит?

— Мои руки, я не могу найти свои руки, — причитает бабушка.

Во взгляде, которым мать обводит Ренни и бабушку, сквозит покорность судьбе, смешанная с отвращением. Взгляд поочередно скользит по ним, по кухне, по сэндвичу, набитой сумке. Мать аккуратно ставит сумку на стол.

— Неужели ты до сих пор не знаешь, как ее успокоить, — говорит она, не глядя на Ренни. — Вот они, твои руки, там, куда ты их сама положила, — приговаривает мать, крепко сжимая в своих ладонях слегка подрагивающие руки бабушки.

Сквозь крохотное окошко камеры падает солнечный луч, расчерчивая пол на квадраты. Рука Лоры с грязными заскорузлыми пальцами, обкусанными ногтями кажется светящейся, почти прозрачной, попадая в полосу света. Тело лежит в мутной вязкой жиже, теряясь в полумраке, создается жуткое впечатление, что рука сама по себе тянется к свету. Ренни дотрагивается до этой безжизненной руки. Секунду поколебавшись, она опускается на мокрый пол на колени. Берет в свои ладони ледяную руку, надеясь по биению пульса определить теплится ли жизнь в безвольно распростертом перед ней теле. Неужели все? Ренни с усилием переворачивает Лору на бок. Действует она осторожно, словно имеет дело не с бесчувственным телом, а с чрезвычайно хрупким предметом. Подтаскивает Лору в сухой угол. Садится рядом, устроив ее голову у себя на коленях. Она убирает с лица слипшиеся волосы, это уже не лицо, а сплошной кровоподтек, кровь сочится из ссадин и царапин, рот, полностью потеряв свои очертания, похож на перезрелый фрукт после того, как его переехала машина. К горлу Ренни подкатывает тошнота, это не Лора, это незнакомый человек, не имеющий ничего общего с ее сокамерницей. Ренни ничего не может с собой поделать, она бессильна изменить что-либо, это лицо безымянной незнакомки, имя «Лора» не принадлежит этому кровавому месиву.

Ренни даже нечем обтереть Лоре лицо, любая тряпка кишит микробами, да и руки не чище. Животные всегда зализывают раны, человек, порезав палец, сует его в рот; бабушка всегда объясняла маленькой Ренни, что в слюне содержатся стерильные вещества и если под рукой нет воды, то лучше всего воспользоваться языком. Но это выше сил Ренни. Она уговаривает себя, что Лора нуждается в ее помощи, что это единственный выход, что это не безымянное, безликое кровавое месиво, а Лора, но ей так и не удается пересилить себя.

Ренни держит в ладонях левую руку Лоры, она совсем как неживая, ни одна жилочка не бьется под пальцами, но Ренни изо всех сил крепко стискивает ее, она представляет, что в воздухе есть невидимая дыра и Лора находится по ту сторону, а ее, Ренни, задача, перетянуть Лору на эту сторону, Ренни скрежещет зубами, в ушах гулко отдается этот скрежет, вырывается стон, это ее собственный стон, ей предстоит справиться с труднейшей задачей, когда-либо встававшей перед ней.

Она продолжает держать Лору за руку, неживую, стараясь передать ей свою энергию. У нее обязательно должно получиться, надо только как следует постараться, и тогда все получится, и Лора вернется к жизни.

— Лора, — тихонько зовет Ренни. Имя срывается с губ и вселяется в тело, что-то дрогнуло, какое-то почти неуловимое движение, или ей только показалось?

— О, Боже, — выдыхает Лора.

Неужели? Ренни не решается приложить ухо к груди. Вдруг она не услышит биения сердца.

Потом Боинг-707 поднимется в воздух. Ренни сидит в полупустом салоне, в это время года все стремятся на юг, в тепло. А Ренни летит в холодную зиму. В семь вечера она будет в аэропорту, конечный пункт, маршрут завершен, пора выходить. Но с окончанием полета не заканчивается жизнь. Можно пересесть на другой самолет и отправиться куда-нибудь в поисках новых приключений.

В ее городе все будет засыпано снегом, она поймает такси, за окном промелькнут застывшие голые стволы деревьев, бетонные дома, похожие на коробки из-под обуви. Ренни заплатит по счетчику, поднимется по лестнице, откроет входную дверь и шагнет в неизвестность. Она не знает, что ждет ее за этой дверью. Слово «неизвестность» может означать все, что угодно…

Она пьет имбирное пиво и листает журнал с жизнерадостным названием «Leisure»[10] — такие всегда предлагают в полете, чтобы пассажиры могли скоротать время. В самом верху обложки нарисовано апельсиново-рыжее смеющееся, подмигивающее солнце. Страницы пестрят фотографиями пляжей, неправдоподобно синего моря, бодрые отдыхающие демонстрируют всевозможные оттенки загара: черные, белые, коричневатые, шоколадные, бронзовые, кто-то разносит напитки, кто-то дожидается своей очереди, кто-то уже все получил и теперь наслаждается, как эта блондинка в саронге…

Вкус пива за время ее отсутствия не изменился, в кубиках льда как им и полагается, застыли пузырьки воздуха. Ренни машинально отмечает эти мелочи. Ничего не изменилось, только изменился ее собственный взгляд на мир. Все осталось по-прежнему. Все стало по-другому. Она чувствует себя как путешественник, побывавший в будущем и вернувшийся обратно, ей никогда не стать прежней Ренни. Она изменилась, ей кажется, что исказилось все вокруг. Окружавший ее мир остался в другом времени.

Рядом с ней еще один пассажир. Он пересаживается на свободное место поближе к Ренни, говорит, что хочет напоследок взглянуть в окно, бросить, как говорится, прощальный взгляд. Не возражает ли она? Нет, не возражает. У него достаточно заурядная внешность, костюм, каких множество продается повсюду, он пьет виски с содовой, наверняка занимается коммерцией и прибыл сюда по делам.

Он интересуется, как долго она пробыла на острове, она отвечает, что три недели. Он замечает, что она не слишком-то загорела, она отвечает, что не любительница жариться на солнце. Она в свою очередь задает вопросы о его деятельности. Оказывается он представитель какой-то фирмы, производящей компьютеры. Остается лишь гадать, так ли это. Нельзя быть никогда заранее уверенным, что тебе говорят правду. Это Ренни усвоила твердо.

— Вы из отпуска?

Ренни хочет ответить, что она была здесь в качестве туристки, но передумывает. Нет, по работе. У нее нет ни малейшего намерения изливать душу, все равно никто ей не поверит. В ней появилась скрытность, замкнутость. Она не была такой, она такой стала. Репортер. Ей предстоит написать очерк. Впервые в жизни она не представляет, как его озаглавить.

Он интересуется, не секретарша ли она. Нет, она пишет путевые заметки. Обычная в таких случаях реакция не замедливает проявиться: удивление пополам с уважением. Ее внешность часто вводит в заблуждение. Она говорит, что была на Святой Агате. А, это там, где произошла заварушка? Он тоже там бывал. Там нет даже мало-мальски приличного корта. Ренни соглашается. Корта там действительно нет.

Часто ли она путешествует одна; да часто, этого требует ее работа. Он приглашает ее вместе пообедать, она медлит с ответом. Можно, конечно, сказать, что в аэропорту ее встречает муж, или что она лесбиянка, или, что она умирает. Или можно сказать правду. Она извиняющимся тоном объясняет, что у нее совсем нет времени, что у нее горит срок сдачи материала в номер, ее ждет аврал, это ставит точку в их несостоявшихся отношениях. Он несколько уязвлен отказом, старается скрыть смущение. Пересев на свое место, он открывает свой кейс, набитый бумагами, и углубляется в их изучение.

Она выглядывает в иллюминатор, яркий свет, прозрачный воздух, под ними море, острова, Ренни не знает их названий. Тень от самолета отражается на морской глади, на земле, как мираж. Все так прозаично, обыденно, но она вдруг пугается. Почему они держатся в воздухе и не падают, какая сила их держит? Слова противоречат друг другу; огромная железная штуковина со свистом рассекает пространство; такого не может быть. Но она запрещает себе эти мысли; если так думать, то непременно упадешь и разобьешься, ТЫ МОЖЕШЬ ЛЕТАТЬ, убеждает она сама себя.

В салоне свежо. Кондиционеры работают на полную мощность. Кажется, что колючий ветер врывается через крохотные отверстия в корабле. Ренни замерзла. Она зябко обхватывает себя за плечи, большим пальцем правой руки дотрагивается до того места, где под платьем скрыт шрам. От прикосновения словно от толчка пробуждаются запрещенные воспоминания. Неслышный голос начинает отсчет отпущенного времени. В какой-то момент время остановится на нулевой отметке. Сказки о вечности не более, чем сказки. Слова благодарности излишни. Ей осталось мало времени. Но и другие не вечны.

От судьбы не убежишь. Однажды она перехитрила судьбу. И получила отсрочку. Ей столько раз говорили, что она везучая, что она внезапно сама уверовала в свое везение. Ее Величество Удача не оставит ее.

Примечания

1

Фирменный напиток из какао.

2

Синель — вид ткани.

3

Sunshine (англ.) — солнечное сияние.

4

Бумажный носовой платок.

5

Разновидность лимона.

6

Long Life (англ. букв.) — долгая жизнь.

7

Band Aids — спасательная команда.

8

Рестлинг — вид спорта, сродни перетягиванию каната.

9

Между нами (франц.).

10

Leisure — досуг, удовольствие.0