Вячеслав Белоусов – Жил отважный генерал (страница 69)

Он повернулся на подоконнике, потянулся, кости хрустнули.

– Своих не сажают тут женщин. А ты чужая. Красивая, но чужая. Понимаешь меня? Посадят тебя.

Ксению бил озноб.

– Я их не знаю, – твердила она, как заведённая кукла, почти в истерике.

– За икру, да ещё в таком количестве, обязательно тюрьму дадут. Пацаны только сейчас молчат, а на суде, как про сроки услышат, про пять-шесть лет, так и лапки вверх. Тебя сдадут сразу. Ваш козёл, который сюда послал… Послал, послал, не перечь мне, я знаю, не впервой. Так тот козёл чистеньким останется, а вы все загремите в лагеря. Вот и раскинь мозгами. Ты женщина умная. Я вижу. Редкость сейчас. А в тебе уместились и красота, и ум. Ты что же дура, чтобы париться за какого-то мужика? Выйдешь из тюряги лет через пять, никто на тебя и не глянет. А тот козёл и подавно.

Ксения ахнула и разревелась. Он вскочил с подоконника, растерялся.

– Тю-тю-тю, – запричитал над ней, не ожидая, видно, такого исхода, отпрянул от неё, толкнулся в дверь, но остановился, вспомнив про ключ, положил ей руки на плечи, затряс легонько. – Тю-тю-тю. Перестань! Прекрати! Кто же тебя в тюрьму гонит? Сама. Я разве сказал что? Я так сказать, изобразил перспективу. А ты у нас славненькая, умная девочка. Вон как их защищаешь! Спасаешь их прямо. А себя не жалеешь. Не жалко, да? А мне тебя вот жалко.

Он поднял её зарёванное лицо, взял платок из рук, нагнулся и поцеловал в солёные от слёз щёки, лоб, губы. Она вырвалась, враз перестала плакать. Сжалась вся на стуле, горело её лицо, плечи, тело от его жгучих рук.

– Ну вот и хорошо. – Он снова уселся на подоконник. – Обидел дядя девочку, а зря. Напугал. А девочка умненькая, смышлёная. Вот я и спрашиваю – отпустить пацанов-то?

– Отпустите, – выдавила она, почти не открывая губ.

– Отпустить… хорошо, – повторил он и погладил её по голове.

Она вздрогнула, но не отстранилась.

– Это не так просто. У меня товарищ есть. Ты видела моего товарища? Видела?

Ксения кивнула.

– Помощник мой. Дурак дураком, но насчёт денег смышлёный. Они все здесь смышлёные насчёт денег. Они торгуют всю жизнь. Нация такая. Понимаешь? У них это в крови. А этот форму надел. Икру-то мы конфискуем. Уже конфисковали. Но её не хватит. Нужны деньги. Не мне. Я денег не беру. Моему товарищу, ну и ещё… Тебе знать незачем. Пацаны свои собрали. Но у них мало. Говорят, у тебя есть.

– Есть.

– Вот и хорошо.

Порохов снабдил Ксению деньгами на первый случай. Дал на мелкие расходы, купить себе чего. Про те, что получат за икру, сказал: привезёте, будет видно, кому сколько. Общие деньги, ни рубля чтобы не брали, ни копейки!

– На, смотри сама, – протянул её сумку офицер.

– Вот всё, – подала она ему, что было.

– Не густо, – принял он, не считая, оценил на глаз. – Мой товарищ не поверит.

– Больше нет.

– Часики?… – Он глянул ей на руку.

– Возьмите. – Она заспешила, заторопилась, расстегивая браслет.

– Ну ладно, красивая. – Офицер соскочил с подоконника, хрустнул в плечах, потянулся обеими руками. – Ему хватит. А уж я тебя… и часики на память.

Он поднял её со стула на руки, посадил на подоконник, задёрнул совсем занавеску и дохнул в лицо жарким жадным дыханием.

Из дневника Ковшова Д.П

В прокуратуру области меня всё же вытащили. Позвонил Тарков, спросил:

– Ты чего там чудишь, молодой?

– Какой молодой, Михаил Максимович! – попытался отшутиться я. – Был да весь вышел.

– Приёмчики у тебя бандитские.

– Это что же?

– Приезжай, тут на тебя телега серьёзная.

И мне пришлось объясняться. Всё же я полагал, что Игорушкин сам пригласит по этому вопросу, а поручили клерку. Я, конечно, Михаила Максимовича уважаю, но вспомню дело Жёлтого – и будоражит душу. Впрочем, прошлое ворошить, что бензин в костёр плеснуть…

В аппарате встретил Михалыча. Шаламов, как всегда, озабоченный, весь в трудах, поздоровался – и к себе наверх, на «чердак», затарахтел.

– Что такое, Михалыч?

– Найди время. Забегай вечерком. Посидим, как раньше.

Я пообещал. Чего отказываться? У Таркова, если он не перестроился, как ему Гавралов советовал, особо не разгонишься. Я ещё не забыл, как он сутки Жёлтого допрашивал, а наутро тот с сердцем в больницу угодил. Но то с подозреваемым, а я-то свой, прокурорский, да ещё его бывший коллега – аппаратчик, вместе в шахматы гоняли на «чердаке» у Черноборова.

Однако я раньше времени павлином хвост распушил, я ошибся в Таркове, Михаил Максимович поставил меня своими вопросами, что называется, в позу Ромберга.

– Михаил Максимович, – спросил я его, – а само письмо, жалоба, заявление, что там у вас?… Телегу эту нельзя посмотреть? Кто там пишет-то? Чем недовольны? Я что же, зря на жуликов акт заставил составить? Рыбу, да ещё икряную, сначала оприходовать в колхоз надо, а потом колхоз может ею распорядиться. И тогда только в определённых нормах. Рыба же колхозная, её полагается везти на рыбокомбинат. Это в воде она, может быть, и ничья, а выловил – уже государственная собственность!

– А при чём здесь прокурор? – зациклился Тарков. – Прокурора это дело – по тоням шастать, в невод заглядывать?

– Сигнал поступил на жуликов! Я знал, что они райкомовские мальчики? – уже кричал я.

– Не ори, Палыч, – по-свойски одёрнул меня общенадзорник. – Прокурор проверки проводить должен. Документы, отчёты… сверять. Тебе бы ещё пистолет дать. Ты там стрельбу бы открыл. Олеко Дундич нашёлся!

– Кто?

– Был такой герой Гражданской войны. Забыл Котовского?

– Котовского забудешь.

– Вот и ты! Гляньте, явился: руки вверх! Я прокурор! Разгружай рыбу!

– Михаил Максимович, вы, правда, как будто там рядышком дежурили. Всё так и было.

– Ты не смейся. Они серьёзными фактами располагают.

– А это все факты и есть. Может быть, разрешите прочитать, в чём меня обвиняют? Нет. Зря я не взял с собой милицию, как редактор советовал. Я бы их тут же и в тюгулевку отвёз.

– Вот. Там в письме и этого анархиста тебе присобачили. Его в шею везде погнали. Жить никому в райкоме и в газете не давал, а ты с ним связался! Как же ты, Данила Павлович? Близорук, близорук ты. А у нас работал, вроде вдаль глядел.

– Я и сейчас всё прекрасно вижу. Вот вас, например, Михаил Максимович. Напоминаете вы мне один персонаж. Не хочется обижать.

– Знаю, остёр ты на язык, Данила Павлович, только не твой верх в этом деле.

– Это ещё посмотрим.

– А чего смотреть. Пиши объяснение.

– Кому?

– На имя Игорушкина.

– Не буду.

– Как это? Не зарывайся, Ковшов!

– Я вам всё объяснил. Жалобу вы мне не показали. Думаю, вопрос исчерпан. Так и докладывайте Николаю Петровичу. А понадобится – пусть меня приглашает к себе.

– Зря ты так, Ковшов. Я бы на твоём месте подумал. Больших людей ты задел. Они рассердиться могут.

– Спасибо. Теперь хотя бы буду знать.

Меня захотели видеть в кадрах, потом сам заглянул в родной отдел к следственникам, потрепался с Готляром, он уже тоже был в курсе, поглядывал на меня с осторожностью, но по спине поглаживал, советов не давал, но уже жалел.

– Жив я ещё, Яков Лазаревич, – успокоил я его. – Ничего, прорвёмся.

– Сидел бы в отделе. Вон твой стол, стульчик. Пили бы с тобой чаёк и тревог не знали. Чего тебя в район этот понесло? Володя Токуров шею сломал? Сломал.