Вячеслав Белоусов – Жил отважный генерал (страница 68)
Всё шло, как по писаному: самолёт приземлился, Тимоня с Рубиком поближе в проходе места заняли, не дожидаясь команды – лишь экипажу выходить, и они за ним. Тимоня вслед за нужным человеком пристроился, и Рубик тут же, так оба с сумарями и потопали за своих. Ксения поднялась с одной сумочкой и косметичкой в руках да с журнальчиком. Ей куда торопиться, она отдыхать прилетела, в море купаться и загорать. Сумку на плечо вскинула, и уже какой-то черномазенький прицепился, всё интересуется: который час да кто вас встречает? Про багаж интересоваться начал. Ксения повода не давала, ещё в полёте, правда, поверх журнальчика стрельнула глазками по салону, наткнулась случайно на этого остроглазенького раза два, так тот возомнил о себе невесть что. Отбрила, когда полез в проходе помогать, вроде успокоился. Одни нахалы в этом Баку! Эдик не зря предупреждал.
По задуманному Пороховым ей следовало нигде не задерживаться, но и не спешить, пацаны под неё сами подстроятся, если надобность будет. Так она и поступила. В аэропорту не растерялась, однако, ни Тимоню, ни Рубика не заметила на пропускном пункте, видно, успели разобраться по-своему. Она вышла, вздохнула воздух полной грудью – пронесло!
Кажется, и не волновалась совсем, а всё же переживала. Порохов успокаивал её: не поездка будет с икрой рисковая, а прогулка увеселительная! И вот, как он и предсказывал, всё благополучно закончилось. Всё тихо, мирно. Ей повезло.
Она огляделась. Мальчишек не было. Где они задержались? На пункте их не видела. Небось, балбесы, в туалет со страху заскочили? Подождала. На неё обращали внимание. Опять откуда-то тот тип остроглазый появился, приставать начал: «вас не подвезти?», «у меня машина». Она отвернулась и разговаривать не стала. Пора бы уж нарисоваться и пацанам!
Их не было. Ситуация начинала волновать. Что с ними в сам деле? Чего они себе позволяют? Порохов не погладит по головкам, если она расскажет об их проделках! Маленькие кругленькие часики на её руке отсчитали тридцать минут, как она здесь отирается у дверей аэропорта. Порохов подарил их ей перед самым отъездом.
– Будешь смотреть и меня вспоминать, – напутствовал он, застёгивая браслет.
– Золотые! И браслетик такой же! – бросилась она его целовать.
– Я по мелочам не размениваюсь, – не отстранил её Порохов, но сам не целовался. – Моя жена других носить никогда не будет.
– Так уж и жена! – вырвалось у неё.
– Возвратишься, враз свадьбу сыграем.
– Одну уже сыграли.
– Эта настоящей будет.
– Не развелась ещё.
– А ты не волнуйся. Скажи только, я сам здесь всё решу, пока ты там купаться будешь.
– Его согласия надо. Без согласия – только через суд.
И они оба разом замолчали. Только теперь вспомнили про Серебряного. Аргентум как пропал после свадьбы, так ни он, ни она его не видели и не вспоминали.
Ксения поправила волосы, разметал причёску ветерок, пока она задумалась. Полезла за косметичкой, нашла зеркальце, поднесла к лицу и вся всколыхнулась – из дверей аэропорта к ней приближался милиционер! То, что шёл он к ней, она поняла сразу. Пацанов поймали! Она обмерла, задрожала, боясь повернуться.
Милиционер окликнул её.
– Кого ждём, гражданка?
Она молчала, совсем растерявшись, так зеркальце и вертела в руках.
– Последним рейсом к нам?
Она плохо соображала, не понимала, что её спрашивают.
– Билетик с самолёта можно глянуть?
Она полезла в сумку, покраснела, готовая зареветь.
– Ну, ну, – покачал он головой. – Плакать-то зачем? Такая красивая девушка. Пойдемте поговорим. Не волнуйтесь.
Она наконец нашла в сумке платочек, поднесла к глазам.
– Пойдёмте, пойдёмте, – взял он её бережно за локоть, – здесь недалеко.
Никто ничего и не понял вокруг; встретились два знакомых молодых человека, симпатичный офицер в милицейской форме и красивая девушка, друг другу под стать, девушка аж всплакнула от счастья – вот и всё, в аэропорту такое на каждом шагу.
То, куда он её привёл, видно, и было отделением милиции; они вошли, и она сразу поймала на себе испуганные, затравленные глаза Тимони и Рубика. Рубик ещё держался, а Тимоня совсем раскис, конопатый нос его краснел помидором на лице; оба, лишь увидев её, пригнулись вниз головами, упёрлись глазами в пол. Тут же вывернутые почти до дна тёмные клетчатые сумки.
Ксения отвела глаза в сторону. Комната была маленькая, с низким потолком без окон. Напротив пацанов – стол. За столом восседал громадный толстопузый сержант с маленькими усиками. Перед ним во весь стол громоздились стеклянные банки с икрой.
Офицер провёл её мимо всего этого, поставил у стенки, спросил:
– Своих узнаёшь?
Тимоня и Рубик согнулись на своих стульях ещё ниже, так, что только в пол не упирались лбами. Сержант глядел на них, не мигая, сонными глазами, хмыкал глуховато, покачивался:
– Вай, мальчишка совсем. Совсем мальчишка! У вас там все такой смелый?
Тимоня зашмыгал носом, рот его кровоточил. Сержант поднял на Ксению большие выпуклые глаза, они у него заблестели, вот-вот и вывалятся, он даже толстые губы облизал.
– И ты. Красивый такой! Сестра? Родной сестра?
Ксения отвернулась, тошно было глядеть на безобразного слюнявого сержанта.
Офицер щёлкнул ключом, открыл в стене рядом маленькую дверцу, подтолкнул её внутрь.
– Проходи, проходи, – закрыл он за собой дверь и защёлкнул опять на ключ. – Не стесняйся. Тут у нас тесновато. Зато атмосфера душевная. Тет на тет. Слышала про такое? Интимные беседы воспитательного характера проводим. Ты же нуждаешься в такой беседе? Что молчишь?
В чуланчике, иначе не назовёшь этот закуток, только стул да оконце, ничего больше не было. Офицер оконце наполовину задёрнул занавеской, подтолкнул её к стулу, включил свет, чтобы совсем темно не было.
– Садись. – Он положил ей руки на плечи, придавил слегка, усадил, сам устроился на подоконнике.
Руки у него были сильными и горячими, прямо жгли огнём, прикасаясь. Она задрожала и упала на стул то ли от его рук, то ли уже и ноги не держали от страха.
– Как тебя звать-то, красавица?
Ксения молчала, приходила в себя, никак не могла отдышаться. В закутке было душно, её пробил пот. Лоб покрылся испариной.
– Жарко у нас, – посочувствовал офицер, полез в её сумку, подал ей платочек. – У вас, говорят, жарко, но у нас – вообще погибель!
Ксения платок взяла, чуть прикоснулась ко лбу.
– Твои дружки разговорчивее. Вы что же? Не в одной школе учились? Забыла? Как звать?
– Люся, – почему-то сказала она.
– А в билете другое имя записано. – Он уже выложил содержимое её сумки на подоконник.
Она молчала, с носа капало, она закрыла лицо платком.
– И мальчишки врали поначалу. Что же вы все, как дети малые? Даже не интересно с вами, контрабандистами. Везёте, как взрослые жулики, на тысячи, а врёте, как школьники у доски.
Она пожала плечами.
– Отпустить мне вас?
– Я их не знаю.
– Ну, ну. Я же не спрашиваю их имён. Не спеши. Я спрашиваю, отпустить вас?
– Как хотите. Я их не знаю.
– Ксения, – прочитал по билету офицер. – Красивое имя. И сама ничего. У нас тоже девчонки есть красивые. Но наши не такие. Грубые какие-то. Ваши лучше. А ты на кошку похожа. Дикую. Я сразу приметил, как глянул. Повадки такие же. И глаза зелёные. Корябаться любишь?
Ксения совсем уткнулась в платок.
– А знаешь, Ксения, что с твоими дружками будет? С этими пацанами и с тобой, если я рассержусь?
– Я их не знаю.
– Их для начала арестуют. И будут они сидеть в нашей тюрьме. Суда дожидаться. Долго. Может, будешь сидеть с ними и ты. Жарко у нас в тюрьмах летом. У нас и зимой там жарко. И грязно. А ещё вши бывают. Пе-ди-ку-лёз называется. – Он произнёс по слогам, морщась, и даже сплюнул. – Фу ты, гадость какая! Мужикам не приведись, а уж женщинам!.. В женских камерах особенно. Но у нас женщин мало в тюрьмах. Наши женщины в Баку в тюрьмах не сидят. Они вообще не сидят за решёткой. На это мужья есть. Им мужья не позволяют. В наших тюрьмах стыдно женщин держать. Для них и камер нет. А когда вот такие, чужие, попадают, их сажают к мужикам. В общую камеру. Ты представляешь, Ксень? В общую? К мужикам? К нашим, а?
Ксения всхлипнула, задрожала.
– Хорошо, если одиночка всё-таки найдётся? А если нет? Для несговорчивых-то? Да для молчаливых?
– Что вы говорите такое! – не выдержав, вскрикнула Ксения.
– А я не пугаю. – Офицер посмотрел в окно. – Курить хочется и водочки. А курить нельзя, милая девочка, задохнёмся здесь, окно-то не открывается. Настроили чёрт-те что!