Владислав Грачев – Приют для монстров (страница 2)

В тот миг, когда дверь начала открываться, шепоток в его голове взревал. Скрипучий, полный нетерпения и кровавого восторга голос, который принадлежал не ему.

Моя очередь?

Тео не ответил. Он просто мысленно отступил на шаг, позволив темноте внутри себя выплеснуться наружу. Он чувствовал, как меняется его осанка, как расслабляются мышцы лица, превращая вежливую маску в ухмылку. Как взгляд теряет фокус и наполняется диким, хищным блеском.

Когда миссис Эванс, улыбающаяся, полная любопытства женщина лет сорока, распахнула дверь, на пороге стоял уже не Тео Пратт.

На пороге стоял Дэмиен Вулф.

И его подарок был еще не распакован.

Луизианский сувенир

Скрип койки разорвал тягучую, липкую тишину палаты. Звук был резким, металлическим, словно протестом против абсолютной неподвижности тела, лежащего на ней.

Алиса повернула голову на подушке. Медленно, будто противясь невидимой силе. Ее глаза, широко раскрытые и стеклянные, уставились в густую тьму за окном. Луна, полная и неестественно большая, висела в небе, как выпученный желтый глаз, наблюдающий за спящим городом.

В отблеске лунного света на белой стене напротив ее койки зашевелились тени. Это были не просто тени от веток деревьев. Они густели, сплетаясь в знакомые, ужасные формы. Тень с длинными, тонкими конечностями и неестественно прямой спиной аккуратно, с математической точностью, резала что-то невидимое. Рядом с ней плясала, дергаясь и корчась, другая – кособокая, с когтистыми лапами.

Алиса беззвучно пошевелила губами. Ни звука не вырвалось наружу, но в ее сознании пронеслись обрывки фраз, голосов, криков.

…тихо, щенок, тихо… а то придет Большой Папа и заберет тебя…

Ее пальцы судорожно сжали край грубого больничного одеяла. Суставы побелели.

…пациентка проявляет признаки тревоги. Дыхание учащенное. Вероятно, ночной кошмар. Предлагаю увеличить дозу седативных на утреннем обходе. М/с Глория.

Тень-педант на стене склонилась над тенью-чудовищем, что-то протягивая. В воображении Алисы это был изящный пирог, увенчанный темным, блестящим шаром. А потом тени слились в один, огромный, извивающийся комок насилия. Стеклянный глаз покатился по стене, превратившись в лунный свет, а потом и он был поглощен тьмой.

Алиса резко зажмурилась, зарывшись лицом в подушку. Но картинки не исчезали. Они горели у нее под веками.

В луизианской глуши, в двадцати милях от ближайшего хоть сколько-нибудь живого места, воздух был густым и сладким от запаха гниения. Не просто растительности. Всего. Времени, надежд, жизней.

Детектив Марк Роулинг вышел из машины, и влажный жаркий воздух обжег ему легкие, как пар из бани. Он морщился, отмахиваясь от туч мошкары, круживших вокруг уличного фонаря – единственного источника света на несколько миль вокруг. Вспотевшие в униформе заместители, шериф, пара техников – все они стояли в отдалении, лица их были бледны и напряжены даже в медно-красном свете.

– Роулинг, – кивнул шериф, толстый, обветренный мужчина с глазами, полными нескрываемого ужаса. – Лучше бы тебе не приезжать. Это… это не для слабонервных.

– Я не слабонервный, Билл, – буркнул Роулинг, надевая перчатки. – Я просто занят. И мне надоело летать по всей стране, потому что ваш местный уродец решил устроить ад на земле.

Он прошел мимо них, к покосившемуся дому-свале, из которого, собственно, и доносился тот самый сладковато-тошнотворный запах. Чем ближе он подходил, тем явственнее становился другой звук – назойливое, злое жужжание тысяч мух.

Техник-криминалист на входе был зеленого цвета. Он молча отдернул полиэтиленовую полосу, преграждавшую вход.

– Там, на кухне, – выдавил он. – Удачи.

Роулинг шагнул внутрь. Хаос. Нищета. Грязь. Пол устилали груды тряпья, пустых банок, обрывков чего-то неопознанного. И повсюду – мухи. Они гудели плотной, живой стеной.

Он двинулся на кухню, ориентируясь на запах и гул.

И замер.

Потом медленно, очень медленно поднес руку ко рту, сжав зубы, чтобы не выдать ни звука. Его желудок, повидавший за двадцать лет службы всякое, судорожно сжался.

Посреди кухни, за облепленным мухами деревянным столом, сидела жертва. Поза неестественная, будто ее бросили в кресло в момент смерти. Но это было не самое страшное.

Самое страшное висело на гвозде, вбитом в балку над камином.

Ожерелье.

Оно было грубо сработано, словно детская поделка из шишек и ягод. Только вместо ягод были они. Человеческие пальцы. Перевязанные какой-то грязной бечевкой, они свисали мертвыми, посиневшими сосисками. Десять штук. Полный комплект. На некоторых еще виднелись засохшие капли крови, черные, как смола, и обрывки кожи.

Роулинг отступил, спина его уперлась в липкую косяк двери. Он дышал ртом, коротко и прерывисто.

– Господи… – прошептал он.

Это был не просто акт насилия. Это было глумление. Это было послание. Дикое, примитивное, лишенное всякого смысла, кроме одного – я здесь был, и вам меня не поймать.

Он выскочил на улицу, жадно глотая менее вонючий воздух. Шериф смотрел на него с немым вопросом.

– Ну что? Похоже на твоего чикагского кондитера?

Роулинг покачал головой, пытаясь вытереть пот со лба дрожащей рукой.

– Нет, – хрипло сказал он. – В Чикаго – хирург. Точность, чистота, символизм. Здесь… – он махнул рукой в сторону дома, – здесь животное. Грязное, безумное животное.

Он посмотрел на темное, усыпанное звездами небо Луизианы, на непроглядную тьму болот.

– Они разные, Билл. Совершенно разные. Но… – он замолчал, в его голове крутилась одна и та же навязчивая мысль.

– Но что? – подал голос шериф.

– Но я почти уверен, что мы ищем одного и того же человека.

Ветер донес из темноты странный звук – отдаленный, похожий на собачий лай. Или на человеческий смех. Роулинг содрогнулся.

…приступ прекратился так же внезапно, как и начался. Пациентка заснула. Дыхание ровное. На стене возле ее койки находили свежие царапины. Неглубокие, идут параллельно. Как будто кто-то точил когти. Записываю в карту. Доктор Айвз.

Архитектор и Зверь

Аппарат для измерения давления на стене издал тихий щелчок, выпуская манжету с руки Алисы. Цифры – 110/70 – были идеальными, как и все ее витальные признаки, если не считать разума. Медсестра Глория флегматично занесла данные в таблицу на планшете.

– Ну что, красотка, сегодня опять молчим? – ее голос был грубоватым, беззлобным, привыкшим к односторонним разговорам. – Ни снов интересных, ни сплетен. Скучно с тобой.

Она поправила капельницу, проверила ремни на запястьях – мягкие, но неумолимые. Протокол. Алиса лежала, уставившись в потолок, ее взгляд был пуст и прозрачен, как вода. Но под тонкими веками бушевали бури.

…отметить отсутствие реакции на вербальные стимулы. Моторика подавлена. Кататонический эпизод продолжается. Дж. Айвз.

Глория вздохнула, потерла поясницу. Ее взгляд упал на тумбочку. Там, рядом с пластиковым стаканом воды, лежал листок бумаги – тот самый, что Алиса исписала вчера во время арт-терапии. Медсестра взяла его.

На бумаге, в хаотичном беспорядке, были нарисованы две фигуры. Одна – прямая, четкая, состоящая из идеальных линий и геометрических форм, похожая на чертеж робота. Из ее руки росло что-то, напоминающее кондитерский шприц.

Рядом, почти наезжая на первую, клубилась вторая фигура. Сплошной черный каракули, клубки спутанных, рваных линий, из которых проступали когти и оскаленное нечто, похожее на пасть.

ПОДАРОКИ между ними, посередине, дрожащей детской рукой было выведено одно-единственное слово:

– И что это должно значить? – проворчала она себе под нос, направляясь к выходу. – Бред сумасшедшего.Глория поморщилась, бросила рисунок обратно на тумбочку.

Она не заметила, как палец Алисы дрогнул. Всего на миллиметр. Словно пытаясь что-то начертить на простыне.

Тео Пратт стоял перед зеркалом в номере дешевого мотеля где-то на границе Теннесси и Миссисипи. Он был брит, умыт, его влажные волосы аккуратно зачесаны набок. На нем был чистый, выглаженный белый хлопчатобумажный халат, купленный в аптеке. Ритуал очищения.

Отражение смотрело на него пустыми, усталыми глазами. Но за ними, на самой глубине, шевелилось что-то другое. Что-то, что жаждало вырваться и испачкать эту чистоту.

– Я контролирую ситуацию, – тихо, но четко произнес Тео, глядя в глаза своему отражению. – Мы достигли цели. Мы движемся вперед.

Достигли? Ты спрятался, как крыса. Убежал от копов. Я хотел поиграть с ними!В ответ в его сознании прорвался хриплый, искаженный смех.

Тео сглотнул, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Голос Дэмиена был сегодня громче, навязчивее. Его провоцировала та… неаккуратность в Луизиане. Та животная, ненужная жестокость.

– Это было рискованно, – возразил он вслух, отворачиваясь от зеркала и принимаясь методично раскладывать на столе инструменты. – Привлекает лишнее внимание. Полиция теперь ищет не просто убийцу, а маньяка.

А они всегда искали маньяка, гений, – просипел Дэмиен. – Просто теперь у них есть доказательства. Мои доказательства. Они видели мое искусство.

– Это не искусство! – голос Тео дрогнул, он резко швырнул пинцет на стол. Звук звякнул о дерево. – Это… хаос. Грязь. Это безвкусица!

Наступила тишина. Давящая, зловещая. Тео чувствовал, как Дэмиен затаился внутри него, как змея, готовая к удару.

Ты говоришь о грязи? – голос стал тише, но от этого лишь опаснее. – Ты, который вырос в дерьме? Ты, которого кормили объедками с пола? Ты, который спал в конуре и скулил, когда тебя пинали? Это твоя суть, Пратт. Вся твоя чистота – это просто тонкий слой льда на дерьме. И я сейчас тебе это докажу.