Владислав Грачев – Иммунитет к забвению (страница 2)
Джон Курсов стоял, склонившись над микроскопом. Его поза была застывшей, напряжённой, лишь пальцы правой руки плавно и с ювелирной точностью поворачивали маховик настройки. Взгляд был прикован к окуляру с такой силой, словно он пытался разглядеть в пульсирующей зелёной клетке не просто биологический объект, а ответ на все вопросы мироздания.
– Ну же, – его шёпот был грубым, сорванным от многочасового молчания. – Покажи мне. Двигайся.
В круге света под линзой жила своя вселенная. Клетка, выращенная из взятого у донора материала, вела себя не так, как предписывали учебники. Она не просто пожирала враждебный вирус, внедрённый в среду. Она его… разбирала. Аккуратно, методично, словно разворачивая подарок, чтобы изучить его устройство. Это было красиво и пугающе одновременно.
– Курсов.
Голос прозвучал как выстрел в этой гробовой тишине. Джон вздрогнул, резко выпрямился и повернулся. В дверном проёме, нарушая идеальную стерильность помещения, стоял директор НИИ «Прогресс» Артур Шмелёв. Его тёмный костюм выглядел чужеродно на фоне белых халатов.
– Артур Викторович, – Джон кивнул, стараясь скрыть раздражение от внезапного вторжения. – Я в процессе. Протокол наблюдения…
– Я знаю про ваш протокол, – Шмелёв неторопливо вошёл в лабораторию, его взгляд скользнул по приборам, будто проверяя, всё ли на месте. – Итоги недели? Прогресс?
Вопрос прозвучал ровно, без эмоций. Деловито. Как будто он спрашивал не о грани научной фантастики, а об отчёте по добыче угля.
– Есть прогресс, – Джон отступил к главному монитору, вызвав на экран сложную трёхмерную модель. – «Клетки-киноколы» демонстрируют активность, превосходящую расчётную на восемнадцать процентов. Они не просто уничтожают угрозу. Они её анализируют и… запоминают. Формируют иммунный ответ, который можно тиражировать. Это…
– Это очень дорого, – перебил Шмелёв, подходя ближе. – И очень долго. Совет директоров ждёт осязаемых результатов, Джон. Не красивых картинок, а работающей вакцины. Технологии.
– Мы создаём не просто вакцину! – голос Джона дрогнул от возмущения. – Мы создаём универсальный ключ к иммунитету! Представьте: одна инъекция, и организм сам научится справляться с любым вирусом, любой бактерией, даже с…
– Я представляю себе отчётность перед госкорпорацией, – холодно парировал Шмелёв. – И график. Ваши опыты с донорским материалом показывают нестабильность. Слишком много переменных. Слишком много… человеческого фактора.
Он произнёс это слово с лёгкой брезгливостью, словно говоря о чём-то грязном и несовершенном.
– Это медицина, Артур Викторович, – тихо, но твёрдо сказал Джон. – А не конвейерное производство. Без «человеческого фактора» ничего не выйдет.
Шмелёв внимательно посмотрел на него, его взгляд стал тяжёлым, оценивающим.
– Выгорание, Джон? – спросил он внезапно мягким тоном, который прозвучал фальшивее крика. – Слишком много работаете. Проводите в этих стенах дни и ночи. Жена не жалуется?
Сердце Джона сжалось от привычного укола вины. Моника. Он снова забыл позвонить.
– Всё в порядке, – буркнул он, отводя взгляд к монитору.
– Прекрасно, – Шмелёв снова стал деловым. – Тогда сосредоточьтесь на стабильности. Мне нужны цифры, а не чудеса. К концу месяца. Понятно?
Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел, его шаги быстро затихли в коридоре.
Джон остался один в гудящей тишине. Он обхватил ладонями лицо, чувствуя, как накатывает усталость. Глаза горели, спина ныла. Он снова посмотрел на пульсирующую зелёную точку на экране. Чудо. Он стоял на пороге величайшего открытия в своей жизни, а чувствовал себя лишь винтиком в огромной, бездушной машине под названием «Прогресс».
Словно отвечая на его мысли, тихо пропищал внутренний коммуникатор. На экране всплыло уведомление: «Входящее видеосоединение. Моника.»
Уголки его губ сами собой потянулись вверх. Он торопливо сгрёб в кучу разбросанные распечатки, поправил халат и принял вызов.
На мониторе возникло её лицо. Тёплое, живое, с смешинками в уголках глаз. На фоне виднелась уютная беспорядочность их домашней библиотеки.
– Привет, учёный, – её голос, даже через динамики, звучал как глоток горячего чая в стужу. – Ты там ещё не растворился в своих клетках?
– Ещё чуть-чуть, – он улыбнулся, и напряжение стало понемногу отпускать. – Как ты?
– Скучаю, – просто сказала она. Потом её взгляд стал внимательным, изучающим. – Джон… Ты again не спал. Я же вижу.
– Работа, – он отмахнулся. – Всё нормально. Скоро приду.
Она покачала головой, но спорить не стала. Её взгляд скользнул за кадр, куда-то вглубь лаборатории.
– Страшноватое у тебя место, – заметила она с лёгкой дрожью в голосе. – Всё блестит, всё стерильно. Как будто жизни там нет совсем.
– Зато и микробов нет, – пошутил он слабо.
– Ну уж нет, – она улыбнулась. – Лучше уж мой хаос с пыльными книгами и чаем, который вечно забываешь допить. Возвращайся поскорее в этот мир, ладно? К живому.
– Обязательно, – пообещал он, и в этот момент ему очень захотелось, чтобы это было правдой. Просто бросить всё, сесть в машину и уехать домой. К ней. К жизни.
– Ладно, не буду отвлекать, – Моника вздохнула. – Люблю тебя. Не задерживайся.
Соединение прервалось. Её лицо исчезло, оставив после себя лишь тёмный прямоугольник экрана.
Джон ещё несколько секунд сидел, глядя в пустоту, пытаясь удержать внутри то тепло, что принес её звонок. Потом его взгляд снова упал на монитор с пульсирующей зелёной клеткой. Чудо. Спасение для миллионов. Ради этого стоило жить в этом стерильном, бездушном мире из стекла и стали.
Он глубоко вздохнул, снова наклонился к микроскопу и принялся поворачивать маховик. Его пальцы снова обрели твёрдость, а в глазах зажёгся знакомый одержимый огонёк.
– Ну что, красавица, – прошептал он клетке. – Продолжим. Покажи мне, на что ты способна.
Пустота
Стандартный девятиэтажный дом в спальном районе. Панельная коробка, ничем не примечательная, одна из сотен таких же. Подъезд с потёртым линолеумом и слабым запахом кошачьего корма из-за одной из дверей. Джон Курсов поднимался по лестнице, медленно, переставляя уставшие, ватные ноги. Лифт снова не работал. В голове гудело от восемнадцатичасового рабочего дня, от бесконечных цифр, графиков и пристального взгляда Шмелёва.
Он почти на ощупь нашёл ключ в кармане и вставил его в замочную скважину. Механизм щёлкнул с привычным, усталым звуком. Джон толкнул дверь плечом – она иногда заедала – и переступил порог.
Тишина.
Она ударила его сразу, как только дверь закрылась, заглушая уличный шум. Не обычная, уютная тишина пустой квартиры, а какая-то гнетущая, мёртвая. Воздух стоял неподвижный, спёртый, словно здесь не открывали окон несколько дней. Джон, не включая света, прошёл в прихожую, бросил сумку с бумагами на табурет и направился на кухню. Он хотел пить.
– Моника? – хрипло бросил он в пустоту.
Ответом была лишь тишина. Он пожал плечами. Наверное, ушла в магазин или засиделась у подруги. Хотя обычно она предупреждала.
Он налил себе стакан воды из фильтра, залпом выпил и пошёл в гостиную. Комната была погружена в сумерки. Серые полосы уличного света падали из окон на ковёр, на спинку дивана. Джон потянулся к выключателю, щёлкнул.
Яркий свет люстры залил комнату. И он замер.
Что-то было не так. Не кричаще, не очевидно, а на уровне какого-то подсознательного ощущения. Комната была чистой, даже слишком чистой. Книги на полках стояли ровными, стерильными рядами, а не в том живом, лёгком беспорядке, который любила устраивать Моника. На журнальном столике не было её очков для чтения, не валялась забытая чашка с засохшим чайным пакетиком.
Джон почувствовал лёгкий укол тревоги. Он вышел из гостиной и прошёлся по коридору. Дверь в спальню была приоткрыта. Он заглянул внутрь.
Кровать была застелена. Идеально, с подоткнутыми под матрас уголками, как в дешёвом отеле. Ничего лишнего. На прикроватной тумбочке с его стороны лежала его же книга, заложенная закладкой. С другой стороны тумбочки не было ничего. Вообще. Ни крема для рук, ни горсти мелочи, высыпанной из карманов джинсов, ни заколки.
Тревога сжала его горло потуже. Он резко дернул ручку шкафа. Его половина была заполнена знакомыми рубашками, свитерами. А вот вторая половина…
Она была пуста.
Не просто полупуста, а абсолютно, кричаще пуста. Плечики висели голые, на полках не было ни сложенных кофт, ни коробок. Лишь одинокий ароматизатор в виде ёлочки источал сладкий, химический запах свежести.
Джон отшатнулся от шкафа, как от раскалённой плиты. Сердце заколотилось где-то в горле, кровь отхлынула от лица. Он метнулся в ванную.
Его зубная щётка стояла в стакане. Одна. Рядом лежал его тюбик пасты. Полочка в душевой: его гель, его бритва. Никаких женских баночек, шампуней с цветочным ароматом, бритвы с розовой ручкой.
– Моника? – его голос прозвучал громко и неестественно в этой мёртвой тишине. – Моник, это не смешно! Где ты?
Он носился по квартире, распахивая двери, заглядывая в каждый угол. Кладовка. Балкон. Даже под диван. Всё было чисто, пусто, стерильно. Словно здесь всегда жил один человек. Один-единственный мужчина по имени Джон Курсов.
Он вернулся в спальню и прислонился лбом к холодной стенке шкафа, пытаясь перевести дух. Паника, чёрная и липкая, поднималась из живота, сжимая горло. Это сон. Это должно быть сном. Или галлюцинацией от усталости.