Владислав Бахревский – Шахир (страница 27)
Путешественники пробрались в северные княжества, которых война не коснулась. И здесь Махтумкули свалила болезнь. В пути они много голодали.
— Нет, не истощенное тело — причина моей слабости, — объяснял шахир свою болезнь, — истощился мой дух. Меня изводит бессилие ума перед разрушающим всевластием войны, причины которой мне непонятны. Неужели человек — худшее создание аллаха? Ни одно живое существо не приносит столько бедствия другим существам, сколько приносят одни люди другим людям.
— Скорее поправляйся, — подбадривал друга Нуры Казым. Мы уже полтора года в Индии. Тебя томит разлука с родиной.
— Сколько же времени я не видел своих детей? — задумался Махтумкули. — Как теперь живут геркезы — моё родное племя? Ты прав, Нуры Казым. Пора домой. Пора добытые знания отдать своему народу.
И сразу опечалился:
— Неужели мне придется расстаться с тобой, друг мой бесценный?
— Я поеду с тобой в Хиву, — ответил Нуры Казым.
— Со мной? В Хиву? Но до моего дома есть путь намного короче.
— Ты должен вернуться к своему народу улемом. В Хиве славится своей ученостью медресе Ширгази-хана. Учиться в медресе Ширгази-хана — значит приобрести уважение среди ученых.
— Мой отец тоже учился в Хиве. — Грустными стали глаза у шахира. — Не скоро мне быть в Атреке. Но ты прав, Нуры Казым. Чтобы принести наибольшую пользу моему народу, я должен пройти курс наук в медресе.
Долог и труден был их путь.
Первый человек, который им повстречался в Хиве, нёс на себе дверь.
— Мне кажется, это добрая примета, — сказал Махтумкули. — Человек построил себе новый дом и несет старую свою дверь, чтобы навесить ее на новые петли. В степном краю дерево дорого, и дверь переходит от отца к сыну.
— Пусть аллах пошлет нам удачу! — воскликнул Нуры Казым. — Тебе закончить медресе Ширгази, а мне в Шир-гази получить место мударриса.
— Мы прошли по многим странам, Нуры Казым, видели несчетное количество городов, народов, но изо всего странствия я вынес одно знание: страдают люди всюду одинаково. Я увидел землю нищенкой.
"Я ДЛЯ РОДИНЫ ПЕСНЕЙ БЫЛ"
— я словно стою на мосту, который тоньше волоса и острее сабли, — сказал Махтумкули, сбивая палочкой с угольев робкие язычки огня в очаге: казан уже дышал призывным ароматом плова.
— Ты говоришь о Сирате, мосте над адом, таксир! — удивился Назарли́, самый близкий друг за все три года учебы в медресе Ширгази. Он в уголке готовил за́столье: чистил, раскладывал на блюда фрукты, овощи, сладости и соленья.
— Моя жизнь, Назарли, стала адом. Ибрагим покинул нас, а застану ли я в живых Сары? От Хивы до благословенного Атрека путь долог. Стонет мое сердце.
— Друг мой, давай, не откладывая, совершим очистительную молитву.
Шесть лет шахир не был в Атреке, но, учась в Хиве, он посылал с попутными караванами подарки для жены, родственников, для сыновей, Ибрагима и Сары. И вот пришло известие: болезнь унесла Ибрагима, а Сары очень слаб.
В один день собрался Махтумкули в дальнюю дорогу. Каравана в сторону Атрека не нашлось, но разделить путевые лишения вместе с Махтумкули пожелали его ближайшие друзья Нуры Казым и Назарли, который жил в Берме́, возле Бахарде́на.
Когда они вернулись в худжру — у Махтумкули была самая просторная худжра в медресе — там уже сидел в ослепительно белых одеждах Нуры Казым.
— Друг мой! — воскликнул Махтумкули. — Время словно кинулось вспять, словно это счастливейший день нашей первой встречи.
Он сел напротив Нуры Казыма и странно, долго разглядывал его лицо.
— Нет, — сказал он наконец, — одежды твои сияют так же, но где черные брови, смоляная борода? Они белее твоих одежд.
— Не преувеличивай, Махтумкули, — улыбнулся Нуры Казым. — Верно, седина плутает в моей бороде, засылает лазутчиков в брови, но приближения старости я не чувствую. Я готов идти и идти по странам и землям, удивляясь их красоте, великому множеству народов. Я еще собираюсь посетить город урусов Аждархан[55] города, в которых жил великий философ Аристотель.
— Как же я благодарен аллаху, что он послал мне тебя, — сказал Махтумкули, взял Нуры Казыма за руку и погладил. — Мы никогда не говорили друг другу ласковых слов, но знай, Нуры Казым, мо́я жизнь была бы горькой и неудавшейся окончательно, если бы я не повстречал тебя… Ты учил меня многим мудростям, но ученые мудрости есть в книгах и в головах других улемов. Ты заразил меня страстью видеть мир. И нет лучше этой страсти…
— Я помню, как твои песни завораживали людей, Махтумкули. Даже разбойники преображались от твоих песен. И я всегда думал о том, что прекрасные стихи — это заклинание против всяческого зла. Сколько зла рухнуло под звенящей струной твоего дутара! О Махтумкули! Я тоже воздаю аллаху благодарственные молитвы за то, что наша встреча случилась на этой огромной земле, где тысячи языков и тьмы заблуждений.
Они смотрели друг на друга, и слезы сверкали в их глазах.
В худжру вошли первые гости, ученики медресе. Каждый приносил какой-то подарок Махтумкули, Нуры Казыму и Назарли.
Уже на второй год учебы Махтумкули, который сначала жил в крошечной худжре вместе с Назарли, занял пустующую, самую большую худжру. Таков был неписаный закон в Ширгази. Жилье лучшего ученика медресе оставалось пустым до тех пор, пока не появлялся суфий, достойный занять эту худжру.
В конце второго года учебы Махтумкули стал дамлой — наставником суфиев. Когда мударрис, преподававший какой-либо из предметов, отлучался, урок продолжал дамла.
Махтумкули преуспевал во всех науках. В медресе Шир-гази-хана кроме арабского языка и фарси, шариата, комментариев к праву и основ мусульманской догматики, изучали выдержки из древнегреческих философов, читали книги арабских философов, учили четыре действия арифметики без дробей, геометрию и географию по иранским источникам.
Медресе Ширгази-хана было богатое, ему принадлежало 7920 танапов земли. Три тысячи из них орошалось водой из каналов. На каждую худжру приходилось, таким образом, по 144 танапа. Танап — мера площади. Он равен 60 газам, а в газе чуть больше квадратного метра. По доходам Ширгази-хана уступала только медресе Кутли-Мурад-инак, которое имело 24 634 танапа, по 304 танапа на худжру. Бедное медресе Хаджам-Берды-бий имело доход всего с семидесяти танапов земли.
Выходца из богатого медресе ожидала полная чаша жизни.
На престоле Хивы со времен Надир-шаха шла игра в чехарду. Ханов приглашали из казахских родов, бывших вассалами русских императоров и императриц. Одни ханы держались на престоле месяц-другой, некоторые засиживались годами, но участь всех была предрешена: ханов или убивали, или им удавалось бежать. Хивой правил инак Мухаммед-Эми́н. Родом он был из узбекского племени кунград. Изгоняя ханов, он не мог занять престола. Это вызвало бы зависть биев, и они сумели бы свалить самозванца. Высокое придворное звание инака позволяло держать ему в руках всю власть, и он довольствовался этим.
Кунградское племя враждовало с туркменами, но поэтому-то Мухаммед-Эмин и держал на службе туркмен, стремясь обезопасить свою страну от набегов. Вот почему перед гокленом Махтумкули готовы были распахнуться двери не только Дивана, главного государственного учреждения, но и двери дворцовой канцелярии.
— Мы так дружно собрались проводить тебя, Махтумкули, потому, чтоб ты знал: мы ждем твоего возвращения. В честь твоего возвращения мы устроим пиршество в более высоких палатах, а может быть, и в таких палатах, которые не будет стыдно назвать великолепными.
— Благодарю тебя, мой Хазрети Пальван, — ответил Махтумкули. — Я отдал свои дни бедному моему народу, который выучил на свои средства моего отца и который не забывал меня, грешного.
— Аул — не место для твоего дара, Махтумкули! — возразил Хазрети Пальван. — Впрочем, зачем нам спорить сегодня. Знай, что в Хиве тебя ждут. А теперь утешь меня, старика, спой для меня свои стихи о красавице Истине.
И Махтумкули взял свой дутар.
— Благодарю тебя, шахир! — поклонился Хазрети Пальван Махтумкули. — Лучшим твоим стихотворением я считаю "Джемил". Сказанное в этом стихотворении недоступно пониманию многих людей, а если произведение выше понимания человеческого ума, то оно послано сочинителю самим аллахом. Чтобы сочинить стихи, подобные "Джемил", нужно обладать великим даром. Но славу среди людей тебе, Махтумкули, доставили такие песни, как "Красавица Истина". Вдали от тебя я буду, на досуге размышлять о соотношении высокого искусства и искусства для народа.
— О наставник мой! Я вышел из простых людей и ухожу к простым людям. Я буду знать, что прожил жизнь не совсем впустую, если простые люди в радости будут петь мои радостные песни, а в горе — горестные. Я буду счастлив, если чабан, стоя среди баранов, затянет вдруг, сам не зная отчего, песню, слова которой сложил бедный Фраги.
— Махтумкули, ты был очень хороший ученик, ты был за всю мою жизнь в медресе самый лучший мой ученик.
Ночь прошла в беседах, а когда край неба на востоке заалел, Махтумкули прочитал прощальные стихи: