Владимир Нефф – Браки по расчету (страница 62)

К десяти часам утра пруссаки, хоть и уступавшие по численности австрийцам — Вторая армия кронпринца Фридриха-Вильгельма еще не подошла, — уже везде переправились через Быстршицу и шаг за шагом, в яростном рукопашном бою, где люди сшибались грудь с грудью, штык на штык, конь с конем, сабля с саблей, продвигались вперед, а наши, могущие лишь изредка отвечать на убийственный огонь скорострельных прусских ружей, устилали перед ними дорогу плотным настилом окровавленных тел.

Туман уже рассеялся, но вместо него теперь видимость закрывали размазанные клубы едкого порохового дыма; прибиваемый мелкой изморосью, он держался у земли, от него кашляли и плакали кони и люди. Деревни Садовая, Догаличка, Поповице, Неханице уже были в руках пруссаков; на Свибский лес, где стояли бригады Третьего и Четвертого австрийских корпусов, образуя правое крыло своих позиций, вели наступление прусские части — с барабанным боем, развернутыми рядами, под развевающимися знаменами, чеканя шаг, как на параде, впереди — офицеры с обнаженными саблями, они вступали в лесную чащу под боевой клич: «Фатерланд! Фатерланд!»

А тут уж было не до шуток. Серыми призраками мелькали в едком дыму австрийские егеря, то поодиночке, то группами, бились прикладами, кололи штыками, стреляли в упор, появлялись и вновь исчезали — но, даже упав, из последних сил, они все еще норовили ударить, укусить, голыми руками, в смертной судороге, схватить врага за ногу. Жители тех мест, вернувшиеся на свои пепелища, еще много лет спустя рассказывали, какие ужасы увидели они в том адском лесу. Один прусский офицер был пригвожден к дереву сломанной саблей, чешский егерь и прусский пехотинец так и закоченели стоя, одновременно пронзив друг друга штыками…

Но в пешем бою пруссаки, стрелявшие в четыре-пять раз чаще наших, оказались неодолимыми; австрийские офицеры все легкие себе надорвали, свистя в свистки и крича «вперед», они стреляли в спину собственных отступающих солдат — все напрасно, наши пятились и пятились, и после сорока минут нечеловеческой резни пруссаки заняли весь Свибский лес…

Сейчас же австрийские батареи из близлежащей деревни Масловеды открыли по лесу ураганный огонь из сорока орудий — вот тут-то и началось настоящее пекло. «Повсюду летали осколки и тяжелые обломки деревьев, — писал об этом один уцелевший прусский солдат. — В конце концов нас охватила апатия. Мы вынули часы и принялись считать. Я стоял рядом со знаменем. За десять минут совсем близко от нас разорвались четыре гранаты и один шрапнельный снаряд. Когда рвется шрапнельный снаряд, то на землю будто сыплется сильный град, и красивая струйка дыма поднимается к небу, расплывается вширь и тает. Все это я видел. Каждый из нас чувствовал, что жизнь его в руках божиих. Смерть была вокруг нас и впереди, а на нас пало спокойствие».

А под грохот рвущихся снарядов, в густом мху, еще не облитом кровью, только что высунул светлую шапочку молоденький боровичок, тянущийся к жизни.

16

Но пруссаки, истощенные борьбой за Свибский лес, начали слабеть. Однако бой продолжался, становясь все ожесточеннее. После того как наших егерей отбросили, к этой искалеченной роще, к этому злополучному островку расщепленных стволов, ринулись бригады двух австрийских корпусов — сначала Четвертого, за ним — Второго, хотя их задачей было защищать северную часть поля битвы от возможного и с прусской стороны нетерпеливо ожидаемого подхода войск кронпринца Фридриха-Вильгельма. Увидев со своего наблюдательного пункта возле Липы передвижение Четвертого и Второго корпусов, Бенедек выругался и послал курьера к командиру Четвертого корпуса вице-маршалу Моллинари с письменным приказом не покидать предписанных ранее позиций на правом фланге и прекратить атаку на лес, — но Моллинари, которого Свибский лес притягивал с какой-то демонической силой, отправил Бенедеку следующий странный, несколько насмешливый ответ: «Нахожусь в непосредственной связи со 2-м корпусом, а так как перед 2-м корпусом немногочисленный неприятель, то я попросил 2-й корпус поддержать мою атаку».

С таковой отпиской, трактовавшей о Ереме, когда Бенедек говорил о Фоме, Моллинари отправил курьера обратно на горку, где стоял главнокомандующий, а сам продолжал начатое.

Тем временем прусские командиры согнали в Свибский лес все наличные свежие резервы, и те из своих игольчатых ружей открыли такой плотный огонь по наступавшим австрийцам, что в мгновение ока уложили на месте половину передовой бригады; остаток ее, успевший прорваться в лес, был частью изрублен, частью захвачен в плен. Людей кидали в эти ужасные места, будто подбрасывали поленья в пылающую печь. По всему полю боя стоял вопль и стон. Моллинари приказал трубить отход, но в это время изготовился к новой атаке свежий Второй корпус, которым командовал граф Тун; прежде чем ему двинуться вперед, сто двадцать австрийских пушек залаяли на Свибский лес, дробя и разрывая в клочья все, что еще держалось на ногах на левом прусском крыле. Сплошной поток раскаленного железа и свинца пролился на небольшой клочок земли, размером в четыре квадратных километра. Гранаты вздымали в воздух столбы земли, пропитанной кровью убитых. Казалось, сама земля качается от пушечных ударов.

В эту минуту находившийся при короле Железный канцлер Бисмарк, в мундире Седьмого тяжелой кавалерии ландверного полка, в каске с острым шишаком, машинально опустил руку в карман брюк, нащупывая рукоятку револьвера: он готов был пустить себе пулю в лоб, если битва, развертывавшаяся у него на глазах и бывшая его рук делом, поскольку без его уговоров и заверений король не решился бы на войну, — окончится поражением Пруссии. Синие и черные ручейки войск, с раннего утра одна за другой притекавшие к Быстршице, чтобы влиться в сражение, уже двадцать минут как иссякли. Все прусские силы были уже на том берегу, все уже сцепились с неприятелем и перемалывались залпами австрийских батарей, паливших со всех холмов и косогоров.

Король, нервно, дрожавшей рукою подергивавший себя за седые усы, повернул к Бисмарку голову и что-то сказал ему, но за неумолчным воем орудий слов не было слышно. Только когда канцлер приблизил ухо к губам короля, он разобрал фразу, прозвучавшую для него смертным приговором:

— Еще четверть часа, и конец.

Поодаль, там, где начинался пологий склон, неподвижно сидел на коне Мольтке и, приставив к глазу медную подзорную трубу, наблюдал сражение. Его спокойное, лишенное всякого выражения лицо успокаивало в эти критические минуты. Но что, если он только притворяется, — подумал взволнованный канцлер, — если только играет, а в действительности еще горше тревожится, чем мы? — Бисмарк подъехал к нему, открыл портсигар и предложил сигару; у него оставалось только две — одна еще из добрых личных запасов, другая казенная; и канцлер был очень обрадован, когда Мольтке, отняв от глаз трубу, внимательно рассмотрел сигары и выбрал лучшую.

Вернувшись к королю, Бисмарк крикнул ему на ухо:

— Мольтке до сих пор спокоен, значит, ничего не потеряно!

И действительно, для пруссаков не было потеряно ничего — австрийцы же потеряли все. Потому что именно в это время, то есть за полчаса до полудня, после того как Бенедек уже отправил в Вену донесение, что победа за нами, и когда две австрийские капеллы, скрытые за амбаром, дули в честь победы веселые марши, — на австрийский командный пригорок прискакал курьер с телеграфным сообщением из Иозефова о том, что к месту сражения подходит армия кронпринца Фридриха-Вильгельма.

17

Но ведь это, скажем, можно было предвидеть! Если прусские начальники опасались, что кронпринц со своим войском запоздает, то австрийским начальникам следовало опасаться того, что он подоспеет вовремя, и следовало по возможности принять какие-то меры против этого. И мы знаем, что сперва Бенедек такие меры принял, расположив на северной границе театра военных действий, там, куда, по всей вероятности, должен был подойти кронпринц, целых два армейских корпуса — Четвертый и Второй; но чего стоила эта предосторожность, когда командиры обоих корпусов, как мы уже видели, по собственному разумению покинули назначенные им места и погнали своих солдат на убой, в битву за Свибский лес!

Не во всем, следовательно, виноват был несчастный Бенедек, и не совсем безосновательно ненавидел он подчиненных ему офицеров, не вовсе напрасно аттестовал их — притом нередко вслух — самыми нелестными эпитетами!

Не выпуская из руки грозную телеграмму, Бенедек разослал гонцов к обоим предприимчивым корпусным командирам, приказывая им, Иисусе Христе, не мешкая и ни секунды не размышляя, оставить в покое этот проклятый Свибский лес и марш-марш вернуться на свои места; но вице-маршал Моллинари, вошедший в раж, упоенный битвой, которая как раз начала решаться в его пользу, потребовал отмены бенедековского приказа. Командир Второго корпуса граф Тун подчинился безоговорочно и попытался собрать свои рассеянные отряды, чтобы отвести их назад — но не успел.

Кронпринц явился на поле боя буквально в последнюю минуту, когда уже кучки уцелевших прусских пехотинцев, сначала маленькие, но постепенно увеличивавшиеся численно, побежали вспять через Быстршицу, которую с такими жертвами форсировали утром; целый пехотный батальон, командир которого сошел с ума, три часа находясь под жестоким артиллерийским обстрелом, откатился к самому холму Розкош, где стоял король Вильгельм. Седовласый монарх гневно обрушился на батальонного командира, ругая его на чем свет стоит, но безумный полковник только смеялся и твердил какие-то бессвязные слова, пропадавшие в реве канонады.