Владимир Каржавин – Тайный детонатор (страница 28)
— Едем, товарищ майор!
Только после этого Дружинин разглядел его лицо. Это был Анатолий Глухих. Пожали друг другу руки. Сергей поблагодарил Анатолия за такого ценного свидетеля, как Леха Жолудев.
— Куда поедем?
— Мне далеко, на Балтику, — улыбнулся Дружинин. — А вот мою даму доставь до самого подъезда.
— Будет все хоккей.
Сергей полез в карман за бумажником.
— Нет-нет, — запротестовал Глухих. — С друзей денег не берем.
Сергей все же незаметно вложил в руку Анатолия банкноту. А когда усадил Юлю в такси, сказал:
— Толя, расскажи по дороге Юлии Алексеевне, при каких обстоятельствах мы с тобой познакомились.
Такси отъехало, Сергей смотрел ему вслед. Вынул из кармана записную книжку Ивана Божко. Как хорошо, что он забыл ее в той самой 310-й палате. Впрочем, сейчас это уже не имело никакого значения.
Глава 11
«Этот, пожалуй, подойдет»
Юрий Григорьевич никогда не испытывал слабости к спиртному, но в тот вечер открыл бутылку водки. Наполнил рюмку, выпил. Закусил, не спеша разжевав бутерброд с колбасой. Почему водки, а не коньяка, ведь был же у него коньяк? Да потому что коньяк наводил на мрачные воспоминания, на то, что случилось два часа назад. «Прости, Валентин, — тихо произнес он. — Но так надо». А началось все днем, в 14:15. И произошло на редкость гладко, он даже сам такого не ожидал. С мощностью заряда он, конечно, перебрал: погибла не только неверная жена Крохмаля, к сожалению, погибли и другие люди, многие ранены. Что ж, этого следовало ожидать, от этого не уйти. Ведь бросали же народовольцы бомбы в царя и царских чиновников. При этом тоже гибли невинные люди. Но из искры разгорелось пламя.
Он налил себе еще. Выпил, закусил, задумался. Почему он так негативно относится к нынешней власти? Почему его все раздражает и озлобляет? Происхождение у него самое превосходное: отец рабочий — шахтер, мать — медицинский техник. Никто от репрессий, коллективизации и прочих советских напастей не страдал. И в молодые годы все было у него хорошо: школа, радиокружок, значок ГТО. Далее радиотехникум, год работы на радиозаводе и служба в армии, в войсках связи.
Но едва он отслужил, случился удар судьбы. Отец погиб во время взрыва на шахте. Мать не перенесла, с ней случилось то, что в народе называют легкое помешательство. Он целыми днями сидел у ее кровати, не сводил с нее глаз, а она не узнавала ни его, ни старшего брата Николая, который работал на Уралмаше и приехал на похороны отца. И может быть, поэтому он не вернулся к своей профессии радиомонтажника, а пошел учиться в медицинский. И направление выбрал конкретное — психиатрия.
Но все это было до войны. А война многое изменила. Ему дали возможность окончить институт, а сразу после окончания в июне 1943-го призвали. Чего он только не повидал за годы войны. Два года прослужил в тыловом госпитале. Красноармейцев с психическими расстройствами почти поголовно эвакуировали в тыловые госпиталя. Заболевания среди них провоцировались не только травмами головы, не только страхом перед немецкими бомбами и снарядами, но и отношениями с сослуживцами, в первую очередь с вышестоящими командирами и особистами. Тяжелораненых, лишившихся ног, рук, глаз, было великое множество. Они представляли собой особую категорию. Их, находящихся в здравом уме, нужно было успокаивать, ведь у кого-то гитлеровцы сожгли дом, убили семью, кому-то жена перестала писать. А для кого-то расстрел в последнюю минуту заменяли штрафной ротой или штрафным батальоном.
Он хорошо помнил молодого танкиста с обгоревшим лицом, без ноги и без глаза. «Да кому я такой нужен!» — психовал парень, заявляя при этом, что в родной Саратов никогда не вернется. Пришлось несколько дней провести у его койки. Их разговоры были непростыми, но танкист постепенно успокоился и решил, что все-таки вернется к себе на Волгу.
В тылу тоже проблем хватало. Часто психические болезни были следствием истощения. Появился даже новый термин «дистрофический психоз». Проще говоря, люди сходили с ума от голода. Особенно это было характерно для тех, кто перенес Ленинградскую блокаду. У них наблюдалось помраченное сознание, хаотичность движения, бессвязность речи. Помочь чисто медицинскими методами было почти невозможно, а обеспечить полноценным питанием врачи не могли. А уж если потерял продовольственные карточки, это все — голодная смерть.
Весной 1945-го их госпиталь оказался в пригороде Праги, а затем в Германии. Здесь его и угораздило подорваться на мине. Их «Виллис» подбросило и развернуло, да так, что двое, сидевших на передних сиденьях, были убиты. Лишь он отделался контузией и ранением в ногу и на всю оставшуюся жизнь стал ходить, прихрамывая.
Там же, в Чехии и Германии, он испытал потрясение. Нет, не от вида убитых и контуженых, к этому он привык. Потрясение было в другом. Его, как и всю молодежь Страны Советов, учили, что все самое лучшее у нас, где после прогнившего царизма наступила свобода. И что же он увидел? В небольших городах, вроде его родного шахтерского Горноуральска, аккуратные кирпичные домики с садиками. К ним вели убранные, несмотря на войну, улицы. А из женщин никто не ходил в рваных чулках и промасленных спецовках. С грустью и тоской вспоминал он родной городок, бревенчатые дома, покосившиеся заборы и запущенные огороды — все это мало походило на аккуратные, пусть и небольшие особняки в окружении садов, клумб и цветов. А ведь там жили такие же рабочие-шахтеры, как и на Урале. Что же касается деревни, куда он летом приезжал к тетке… тут лучше не вспоминать. Как зло сказал один из раненых: «У немцев свиньи лучше жили, чем люди в его колхозе».
Ну, хорошо, это война. Закончится — восстановим хозяйство и заживем счастливо. Но шли годы. Хозяйство восстанавливалось, а люди как жили, так и жили, за исключением тех, кто проживал в больших городах и относился к категории начальников. Избы, бараки. В лучшем случае комната в коммуналке — это все осталось. А к ним добавились подвалы, землянки и ветхие строения, которые лишь условно можно было назвать жильем.
Он приезжал в свой родной Горноуральск. Родителей в живых уже давно не было. Старший брат погиб в 1941-м под Москвой. И в их доме поселились дальние родственники, тоже шахтеры. Работали шахты, выполняя и перевыполняя план, люди зарабатывали неплохо. Но все пропивали, поскольку купить было нечего.
Он изучал психику человека, и это его притягивало. Особенно его интересовали вопросы: почему самый обычный человек вдруг совершает необдуманный поступок? А с другой стороны, почему недовольство остается внутри человека, а не «выплескивается» наружу? Может, именно поэтому большие массы людей хранят недовольство в себе? Страх? Возможно, но только ли страх? Не только, не только… Нужна искра, взрыв, под влиянием которого страх отойдет в сторону и раскрепостит человека: одного, десять, тысячу, десятки тысяч.
Он сторонился политики, но она постепенно проникала в его сознание. В школе, а потом и в институте он считал, что забастовки, акции протеста присущи странам, «страдающим от гнета капитала». События во Франции, в Италии, в других капиталистических странах были тому подтверждением. Но в 1953 году в ГДР, стране социализма, произошли массовые выступления рабочих, недовольных низкими расценками. Рабочих! А уж затем их поддержали многие другие граждане.
В 1956 году были кровавые события в Венгрии, тоже стране социализма. Как только не клеймили в газетах и по радио тех, кто восстал против существующей власти: фашисты, бандиты, подонки. Но он по-своему осмыслил происшедшее — бунтовали, значит, были причины. А раз так, надо людей не давить танками, а дать им возможность высказать свои требования. И, если они законны, выполнять их.
…Юрий Григорьевич почувствовал голод. Поднялся, приготовил себе яичницу. Снова выпил, закусил, усмехнувшись, что, находясь в плену воспоминаний, забыл яичницу посолить. А воспоминания не отпускали.
В том же 1956 году в стране произошло эпохальное событие. На XX съезде КПСС Хрущев разоблачил культ личности Сталина. Это произвело неизгладимое впечатление. Страх за сказанные слова, за действия, которые могли бы расценить, как враждебные советской власти, стал уходить. Он уже не боялся, что на него напишут доносы за критику начальства, и верил: скоро, совсем скоро люди будут выходить на митинги и демонстрации не только седьмого ноября или первого мая. Но время шло, а люди продолжали возмущаться по поводу плохого снабжения продуктами и убогих условий проживания, а на митинги не выходили.
В следующем, 1957-м, произошли кровавые события в Тбилиси, где народ не принял хулу в адрес умершего вождя и вышел на улицы, устроив беспорядки. А вскоре, отдыхая в санатории, он познакомился с одним человеком, бывшим партийным работником. Иван Анисимович, так того звали, преподавал историю и поведал правду о Кронштадтском и Тамбовском восстаниях 1921 года. Оказывается, не белогвардейцы их организовали, как было принято считать. Сами матросы, сами крестьяне, доведенные до отчаяния, с лозунгом «Советы без коммунистов» взялись за оружие. «Не боитесь такое говорить?» — спросил он Ивана Анисимовича. «А чего мне бояться? — ответил тот. — Я десять лет отсидел. Никого не боюсь».