Владимир Каржавин – Под псевдонимом Серж (страница 28)

На дворе стоял конец декабря. В одиночке в отличие от общей камеры было прохладно. Поэтому однажды, когда его привели с прогулки, Алексей был немало удивлён, увидев на своей койке демисезонное пальто, то самое, в котором он вернулся из Европы и которое было на нём в момент ареста. И он начал верить, что жизнь ему сохранят.

Он воспрянул духом, он стал делать физические упражнения: приседать по многу раз, отжиматься от пола, выполнять, как говорят боксёры, «бой с тенью». Но он был по-прежнему один, и это его сильно тяготило. По его подсчётам не сегодня завтра должен быть Новый Год, а там через шесть дней и Рождество – любимый праздник Ольги. Праздник, на который он всегда дарил ей какой-нибудь подарок. Подарок заранее обдумывал и прилагал к нему открытку с собственными стихами. Правда, стихи ему, автору, не особо нравились, зато Ольга была в восторге.

В тот день на пороге камеры появился высокий следователь, тот самый «Жердяй», что последним допрашивал Алексея.

– Следуйте за мной, – кивнул он на дверь.

Они вместе с двумя конвоирами прошли несколько коридоров и спустились куда-то вниз. Когда следователь открыл одну из дверей, на Балезина пахнуло горячим паром. Баня! И тут же он поймал себя на мысли, что за эти два с лишним месяца он ни разу не мылся, и у него даже нет смены белья.

– В вашем распоряжении полчаса. Примите только душ. Бельё там, на полке.

После душа его привели в надлежащий вид. Какой-то незнакомый ему пожилой человек, не то врач, не то парикмахер, со знанием дела осмотрел его лицо, руки, шею. Припудрил, подкрасил, точно гримёр артиста, выходящего на сцену.

Через несколько минут Алексей уже сидел в легковой машине с зашторенными стёклами. Справа и слава от него располагались конвоиры. Впереди сидели следователь и шофёр. Балезин предполагал, что они едут к какому-то высокому начальству – иначе, зачем было его прихорашивать. Когда машина остановилась у известного дома на Лубянке, он понял, что не ошибся.

Первое, что он ощутил, когда его ввели в просторный кабинет, это солнечный свет: морозный январский полдень был солнечный, а окна кабинета выходили на юг.

– Свободен, – услышал он за своей спиной. Это относилось не к нему, а к следователю, который хотел было отрапортовать, что заключённый доставлен.

Его усадили на стул, но не на такой, какой был в камере – железный, привинченный к полу – а на обычный, с мягкой спинкой. Напротив расположился человек примерно того же возраста, что и Алексей. Тёмный костюм в мелкую полоску мешковато сидел на нём. И хоть внешность у него была самая обычная, даже простецки-грубоватая, Алексей уловил одну особенность: тот походил на кого-то из артистов кино. Вот только, на кого – вспомнить он не мог. А поэтому по привычке так и назвал его для себя «Артистом». Второй из находящихся в кабинете, очевидно, старший по званию и должности, выглядел значительно моложе и тоже был в штатском. Он мерно прохаживался по кабинету, время от времени бросая взгляд на них. Алексей и его успел «срисовать»: во внешности тоже ничего необычного, разве что глаза не поймёшь, какие. И окрестил его «Старшим».

Артист попросил рассказать подробно, в деталях биографию. Балезин исполнил, хотя и не сомневался, что она им в общих чертах известна. Потом перешли на персоналии: родственники, друзья, знакомые. Артист задавал вопросы, а Старший – Павел Михайлович Фитин – прохаживался по кабинету. Вдруг он неожиданно вклинился в разговор:

– Скажите, у вашей жены девичья фамилия Отман?

При упоминании Ольги у Алексея ёкнуло сердце, но он взял себя в руки и ответил утвердительно.

– У вашего тестя… покойного тестя Сергея Отмана, есть братья?

– И да и нет.

– Как вас понимать?

– Младший Юрий погиб, вернее, был убит в 1919 году. Старший Франц живёт за границей.

Услышав такой ответ, Фитин взял ещё один свободный стул и быстро подсел к ним. Лицо его выражало неподдельный интерес.

– Где конкретно?

– Насколько мне известно, в Швеции, в Стокгольме. Он глава какой-то крупной фирмы.

Люди в штатском переглянулись. А Балезин успел поймать себя на мысли, что следователи-изуверы, те, кого он называл «Бульдогом» и «Жердяем» так и не докопались до этого факта. Упустили козырь, да какой! Но почему, почему они не нашли фотографию из семейного альбома, на которой Ольга с отцом и дядей стоят на Красной площади? Найди они это фото, ему было бы уже не отвертеться. Тогда всё, расстрел… Неужели опять случай?

Теперь его уже допрашивал тот, которого он окрестил «Старшим».

– Скажите, а ваша жена с ним знакома?

– Конечно. Он в Москву приезжал… дай бог памяти… по-моему, осенью 1923-го.

– Но вы с ним не встречались?

– Нет, ни разу. А осенью 23-го я был…

– …знаю, знаю…

Хозяин кабинета поднялся, молча сделал несколько шагов взад-вперёд. Остановился перед Алексеем.

– Балезин, вы служили в контрразведке у Батюшина. Скажите, вам не доводилось сталкиваться с неким Лоренцем? По нашим данным, он был агентом германской разведки в Первую мировую.

– Как же, старый знакомый.

Старший и Артист снова невольно переглянулись. На лице хозяина кабинета обозначились волнение и ещё больший интерес.

– Одна небольшая поправка, – продолжил Алексей. – Лоренц не просто агент, а резидент германской разведки. Под фамилией Широбоков он обосновался в России перед самой войной. Торговал шоколадом, имел несколько магазинов и кафе в Питере, Москве и Одессе. Первый раз его имя всплыло в 1915-м, в связи с делом полковника Мясоедова, того что был повешен за шпионаж. Они часто встречались, но прямых улик против Лореца-Широбокова не было. Правда, я тогда ещё не служил в контрразведке и всех подробностей не знаю. Похоже, Лоренцу избежать суда кто-то хорошо помог. А вот в конце 1916-го, уже при мне, Лоренц попался, в связи с делом Митьки Рубинштейна и сахарозаводчиков. Сахар-рафинад… да и не только сахар, а нефть, бензин, металлы и многое другое контрабандисты переправляли через южную границу России на Багдад. А потом всё это оказывалось в Германии и Австрии. Руководила всем этим германская разведка, в том числе и Лоренц. Я несколько раз принимал участие в его допросах.

– И что потом?

– Он сдал свою агентуру и тем самым купил себе жизнь. А после была Февральская революция, и они вместе с Рубинштейном оказались на свободе.

За время разговора Балезина не покидало ощущение, что в кабинете, кроме их троих, находится ещё кто-то. Хозяин кабинета на миг бросал взгляд своих бесцветных глаз куда-то за спину сидевшего на стуле Алексея, словно молча советовался с кем-то.

И Алексей не ошибся. Лысоватый человек кавказского вида, в пенсне, неслышно войдя в кабинет, внимательно следил за их разговором. «Агентура, агентура и ещё раз агентура! И в первую очередь, в Западной Европе и в США», – вот о чём неотступно думал тот, кто наблюдал за беседой. Когда Балезин кончил говорить, Лаврентий Берия утвердительно кивнул Фитину и так же неслышно, как вошёл, покинул кабинет. Если бы он сделал отрицательный жест, судьба Алексея Балезина была бы совсем иной. Но этого, к счастью, не случилось.

Павел Михайлович Фитин стоял напротив Алексея. Тот, понимая, что ему сейчас сообщат нечто важное, поднялся со стула.

– Товарищ Балезин, мы вам верим, – бесцветные глаза Фитина едва заметно блеснули.

Алексей замер и вдруг почувствовал, что кружится голова…

…Через два дня Алексею Балезину вручили постановление о пересмотре дела.

Замечено, что если выходящего за тюремные ворота узника никто не встречает, то первым делом он устремляет взор на небо, как бы отмечая этим для себя, что на свободе оно совсем другое. 6 января 1939 года в середине дня Алексей Балезин тоже вглядывался в морозное синее небо Москвы, жмурясь от солнца и белоснежных сугробов. Свиданий с родными и передач ему не разрешали. Правда, после получения постановления о пересмотре дела, этого можно было бы добиться, хотя бы для того чтобы Ольга принесла ему тёплые вещи. Но Алексей не хотел её тревожить: пусть его освобождение будет для неё и всей семьи рождественским подарком.

Однако осенние пальто, шляпа и ботиночки, а также отсутствие перчаток быстро дали себя знать. Спустя каких-нибудь пять минут вышедший на свободу Балезин уже поёживался от холода.

Тяжёлая рука опустилась ему на плечо, и Алексей, невольно вздрогнув, обернулся.

– Фёдор?! Чёрт… Ты для меня всегда появляешься…

– …в нужное время и в нужном месте, – усмехнулся Ершов, протягивая полушубок и шапку. – Давай-ка надевай, а то «дуба дашь».

Облачившись в тулуп и зимнюю шапку, Балезин повеселел. Ершов тем временем аккуратно сложил его осеннее пальто и шляпу в большую сумку:

– Держи свои европейские наряды.

Алексей взял сумку:

– Спасибо, Фёдор, спасибо. Но как ты узнал?

– Секреты фирмы…

– От твоей службы, похоже, ничего не скроешь.

– Я уже на другой службе.

И только тут Балезин обратил внимание на то, что Ершов стоит перед ним в гражданском одеянии, что он заметно похудел и осунулся.

– Я теперь, не поверишь, директор музея.

– Что-что?

Ершов недоверчиво посмотрел по сторонам:

– Слушай, чего мы тут на морозе… Пойдём, рядом есть одна забегаловка. – И рассмеялся. – Ты же голодный, до дома не дойдёшь.

В небольшой закусочной народу почти не было. Они расположились за дальним столиком. Фёдор заказал водки, салат и по порции пельменей. Балезин жадно налёг на еду, а Ершов с оттенком грусти рассказывал о себе. Его арестовали в июле 38-го. Но через месяц освободили. Начальник личной охраны Сталина Николай Власик поручился за него перед самим вождём, ведь они все трое участвовали в 19-м в обороне Царицына. Обошлось… Правда, за месяц он успел сполна вкусить все «прелести» ежовских застенков. В прежней должности его не восстановили, но он надеется на справедливость.