Владимир Каржавин – Под псевдонимом Серж (страница 26)
Теперь уже Балезин улыбнулся, слегка приподнял руки, дав понять, что, как говорится, сражён наповал. Но уже в следующую минуту лица собеседников стали серьёзными.
– Так, значит, Испания? – проговорил Алексей. – И надолго? Мне ведь придётся объяснять жене.
– Точно сказать затрудняюсь, но, скорее всего, до окончания войны. Что касается Ольги Сергеевны, которую я очень уважаю, то не сомневаюсь, что она вас поймёт. Я со своей женой вижусь раз в два года и то недолго. Что делать: такая работа, такое время.
Алексей посмотрел на собеседника. Какая-то скрытая печаль появилась в глазах Юргенса после сказанных им слов.
– Предлагаете снова стать Сержем Дювалем? – не то в шутку, не то всерьёз спросил Балезин.
– Почти… но не Дювалем.
В это время прогудел водитель автобуса, дав понять, что пора ехать. Юргенс и Балезин поднялись. Вместо слов прощания Юргенс тихо произнёс:
– Забегая вперёд, скажу. Будете канадским коммерсантом французского происхождения. Ваш бизнес – торговля оружием. – И чуть погодя добавил: – Как видите, я открыл карты. Так что назад пути нет.
В знак согласия они пожали руки и разошлись в разные стороны, как когда-то вдалеком 19-м. В это время шофёр автобуса снова настойчиво просигналил, и Алексей поймал себя на мысли, что Ольге в Москву он так и не успел позвонить.
Осень 1938-го, середина октября. Ласковое, почти летнее солнце, в золоте деревья, мелькающие из окна вагона. Алексей Балезин, не отрываясь, смотрел на родные просторы. В купе международного экспресса он был один, не с кем было поговорить, отвлечься от нагрянувших мыслей. А мысли были самые разные. Он уже у себя, в России. Скоро увидит жену, детей, с которыми не виделся больше двух лет. Но, с другой стороны, он прекрасно знал, что у него на родине идут повальные аресты, в том числе и среди работников спецслужб. От своего непосредственного руководителя Юргенса он уже полгода не получал никаких вестей. Многие работавшие и легально и нелегально за рубежом срочно отозваны в Москву и назад не вернулись. И его тоже: который месяц пытаются отозвать, но всё находил причины остаться. Неделю назад пришла шифровка, похожая на ультиматум: немедленно возвращаться. И вот он уже в Советском Союзе, в России. Он знал, что дома всё хорошо, дети ходят в школу, Ольга трудится над своими техническими переводами. И всё же предчувствия невесёлые…
Алексей взял подстаканник за ручку, отпил горячий чай. Вдруг подумал, что подстаканник – чисто русское изобретение. Сразу вспомнил покойного тестя. Уж кто-кто, а Сергей Генрихович умел ценить чай. И подстаканник у него был именной – подарок московского градоначальника за поимку воров, ограбивших его дачу.
Но невесёлые мысли не отступали. В чём его могут обвинить? Он сделал всё, что мог, а операция «Перелёт», которую он разработал и осуществил, вообще заслуживает занесения в энциклопедию разведки (если такая когда-нибудь будет создана).
А дело было так. Его фирма по заказу одной ближневосточной страны, поддерживающей нейтралитет, приобрела у известной французской фирмы, занимавшейся продажей вооружения, 12 новых самолётов. Самолёты доставили на приграничный с Испанией французский аэродром, где должны были состояться их лётные испытания. Для проведения испытания на аэродром прибыли лётчики во французской военной форме, а точнее – переодетые агенты особой группы НКВД. Они подняли самолёты в воздух и перелетели на них в Испанию, приземлившись на территории, занятой республиканской армией.
Балезин сделал несколько глотков чая. Поезд замедлил ход, приближаясь к какой-то станции. Нет, он решительно не верит, что его арестуют. Его не за что арестовывать.
Его арестовали прямо на перроне вокзала. А уже через пару часов он сидел перед угрюмым следователем с бульдожьей челюстью и тяжёлым взглядом, который выражал одновременно и ненависть, и чувство превосходства. Чего только он не предъявлял Алексею: и то, что он в прошлом царский офицер, и то, что в конце Первой мировой оказался в немецком плену – а раз так, то обязательно должен быть завербован их разведкой. А как же иначе: ведь тесть его немец, жена наполовину немка. Дополнительно «припаяли» связь с английской разведкой – ведь он пять лет был в Афганистане и Иране, а там у англичан издавна существует широкая агентурная сеть.
– Может быть, я ещё и агент канадской и французской разведок? – иронично заметил Алексей. – Я же был главой кандаской фирмы, поставлявшей оружие Франции.
Балезин любил ранее незнакомым ему людям мысленно давать прозвища. Вот и этого самоуверенного следователя с массивной челюстью он окрестил «Бульдогом». Услышав сказанное, Бульдог прищурился и ехидно произнёс:
– А может быть, и так. Ведь тебя во Францию направил Юргенс?
– Да, Юргенс.
– Враг народа Юргенс, – поправил Бульдог. – Твой Юргенс расстрелян два месяца назад.
Алексей замер. Юргенс Эдуард Артурович… ветеран большевистской партии, один из ближайших соратников Дзержинского – и расстрелян?!
А Бульдог, понимая, что жертву надо добить, открыл ящик стола и сунул под нос Алексею:
– А это ты узнаёшь? Узнаёшь, тварь троцкистская!
Балезин похолодел. Это были часы с именной гравировкой, подаренные ему Петерсом после ликвидации банды Кошелькова. Значит… значит, в его квартире был обыск, и Ольгу могли арестовать, как и его?
Бульдог продолжал орать, что Петерс тоже расстрелян, что у него, Балезина, единственный шанс признаться во всём. Крик переходил в отборную ругань.
Но Балезин был профессиональным разведчиком. Ещё работая у Батюшина, отправляясь за линию фронта, он готов был к крайнему случаю – аресту и знал, как вести себя на допросах. Одним из методов был, как его называли, переход в контратаку. Он резко поднялся, он был на полголовы выше Бульдога. Голос его неожиданно стал уверенным и даже дерзким.
– Это я-то враг народа? Да ты знаешь, что я в 19-м участвовал в ликвидации Кошелькова и его банды, покушавшихся на жизнь товарища Ленина! Ты знаешь, что я предотвратил и покушение на короля Афганистана, друга Советского Союза! Знаешь, что благодаря мне республиканская Испания получила 12 новейших самолётов! Знаешь, что такое в течение нескольких лет работать там, «за бугром» и быть в любой момент арест…
Но договорить Балезин не успел. Он стоял перед Бульдогом, но спиной к двери, которая неслышно отворилась и вошедший второй энкавэдэшник ударил его по голове чем-то тяжёлым. Алексей упал. Его остервенело пинали, но он потерял сознание и уже ничего не чувствовал.
Последующие дни и недели были на редкость однообразными. Допросы, потом снова допросы, и днём, и ночью. Допросы стоя, допросы сидя. Если упал и потерял сознание, тебя пинками и холодной водой приведут в чувство. Бессоница и жажда, их он запомнил на всю жизнь. Бессоница приводила его в состояние, близкое к сумасшествию. А от жажды горело горло, потрескались губы, и он представлял себе… нет, не родник, не водопроводный кран, а обычную дождевую лужу, в которую он упадёт и будет пить, пить, пить…
После Алексей Балезин никогда и никому не рассказывал о днях, проведённых в тюрьме. Но Ольга не могла понять, откуда у него взялась привычка пить в день по нескольку стаканов воды.
Каждый раз после допроса его волокли и бросали в камеру, битком набитую такими же, как он, заключёнными. В сознание он приходил не сразу. С трудом опираясь на руки, он приподнимался, чтобы сесть на пол. Потом долго и отрешённо глядел перед собой. Ему ещё повезло, что мог сидеть. В других, битком набитых камерах, и сесть-то было невозможно.
Несмотря на приближающуюся зиму, в тюремных камерах царила духота, и ещё – вонь. Арестанты теряли сознание, многих уже не страшил ни приговор, ни то, что за ним последует. Алексей слышал, как один из заключённых прошептал другому: «Ты как хочешь, Никола, а я завтра во всём признаюсь, иначе не выдержу». И не выдерживали – смерть в камере была обычным явлением.
Через некоторое время Бульдога сменил другой следователь: высокий, худой, как жердь, уверенный в себе; на вид ему было лет тридцать пять. «Жердяй» – сразу мысленно окрестил его Алексей. На первой встрече он долго рассматривал Балезина, как бы оценивая его возможности. Потом затянулся папиросой и изрёк:
– Я ознакомился с вашим делом, Балезин. И не вижу смысла запираться. У вас, если можно так выразиться, целый букет серьёзных обвинений.
Затем Жердяй, как и его предшественник, стал перечислять эти самые «обвинения»: немецкий плен, немецкие корни жены, общение с иностранцами по долгу службы, работа с «врагами народа» Юргенсом и Петерсом. Алексей молчал, а напористый «следак» не собирался останавливаться на достигнутом. Он припас ещё кое-что.
Глядя в лицо Балезину, на которое падал яркий режущий свет комнатного прожектора, Жердяй добавил:
– Ну а Шофмана кто завербовал?
«Кто такой Шофман? – подумал Алексей, сознание работало плохо. – Уж не сосед ли наш?» Но Жердяй, продолжая наступать, нажал кнопку звонка.
– Введите арестованного! – крикнул он вошедшему дежурному.
Через минуту дверь открылась, и двое конвойных ввели, точнее, затащили, Григория Аркадьевича. Тот еле держался на ногах. Вместе с ними зашёл ещё один работник НКВД с папкой в руках. Очевидно, для протоколирования результатов очной ставки.