Владимир Фомичев – Начало трудовой деятельности (страница 9)

Так вот, немцев в основном использовали на работах в очистных забоях, в лавах, где добывается уголь. Как известно, от угольной пыли можно получить «антракоз». Лёгкие при этом сами освобождаются от пыли при откашливании или посредством ингаляции. Русских же почти всех направляли на проходку штреков по породе, где шпуры бурились «на сухую», образовывая густую породную пыль, вдыхая которую, люди получали «силикоз», проще говоря – цементацию лёгких, а это быстрая и верная смерть. От этих проходчиков требовали рекордной стахановской работы, игнорируя технику безопасности, – всё это вело к высокому травматизму и частой гибели.

Вот это поле и стало очень быстро покрываться бугорками. Зимой в морозы копать ямы было невозможно. Подгоняли компрессор, бурили шпуры, закладывали аммонит, взрывали – вот тебе и яма. Хорони!

Мне ещё много раз приходилось беседовать с Иваном. Он был словоохотлив, многое перевидал, перечувствовал и, что немаловажно, умел излагать свои мысли, рассказать о том, что его волновало, что он считал важным. Я же был его внимательным слушателем, сопереживал его рассказам.

Мне было небезынтересно узнать историю, хотя бы ещё недавнюю, шахты, на которой я работал. К тому же Иван был не только очевидцем тех событий, но и активным их участником. Оказалось, что он из казаков. Волей случая сам попал служить в РОА. Многие тогда и впоследствии пытались скрывать этот факт из-за негативного отношения как к самой армии, так и к тем, кто в ней служил. Их считали предателями Родины. Но когда происходили мои беседы с Иваном, была хрущёвская «оттепель», и отношение к этим людям понемногу менялось.

Иван был призван в армию в 1940 году – как только подошёл его призывной возраст. Службу он проходил в кадровой армии, находившейся на хорошем счету у командования. Во время неразберихи первых месяцев войны эта армия попала в окружение. Очень быстро закончились боеприпасы, и, видя полную безнадёжность сопротивления, командарм сдал армию немцам. Те, в свою очередь, отвели участок, огородили его, окружили пулемётами, а так как было ещё тепло, решили, что этого будет достаточно для содержания большой группы военнопленных.

Нормально кормить этих свалившихся на их голову дармоедов немцы также посчитали лишним. Так что в основном их подкармливали местные сердобольные жители, видя этих исхудавших людей в лохмотьях – бывших их защитников. Приближались холода, дожди, а с ними – простуды, болезни и смерть. Вот в это время к пленным и проявили интерес генералы бывшей царской армии. Им взбрело в голову организовать русскую освободительную армию, которая вместе с немцами должна была освободить Россию от тирании большевизма.

Как говорится, благая цель. Многие слагаемые соединились, и нашлось немало добровольцев: одних жестоко обидела советская власть, другим не захотелось подыхать с голоду в немецком концлагере. Некоторые секретничали: вот получим от немцев оружие – и перейдём к своим. Среди организаторов вербовщиков был царский генерал Краснов. Он в основном делал ставку на казаков, станичников. Им больше всех досталось от большевиков, особенно при тотальном «расказачивании». Впоследствии были попытки некоторых частей РОА перейти к «своим».

Но, как это уже стало практикой, «свои» чаще всего и лучше всего бьют своих. Так что мало кто добирался до «своих». Впрочем, и немцы перестали использовать части РОА на Восточном фронте. Пробовали использовать их на Балканах против славян. Но те их быстро распропагандировали: что же вы, «братушки», воюете против своих единокровных единоверцев-славян? Да к тому же ещё православных, как и вы? Взбунтовалась РОА. Перестала воевать против славян. Тогда в воздухе появились немецкие самолёты, которые высыпали на головы казачков пока что не бомбы, а листовки, в которых недвусмысленно обещали перемешать русских с балканской землёй. Впрочем, этих казаков перемешали с землёй – впоследствии и с землёй русской.

Я полюбопытствовал у Ивана: остался ли кто-нибудь кроме него ещё в живых до сих пор? И он мне назвал несколько фамилий людей, которые, как оказалось, работали на моём участке. Правда, я и сам замечал что-то необычное в этих людях, хлебнувших много лиха в своей жизни. Иван как– то избегал рассказывать лично о себе, но кое о чём поведал. Видимо, его это когда-то очень зацепило.

Пленных немцев содержали и кормили по статусу военнопленных. По отношению к предателям Родины, служившим в РОА, проводилась политика «на уничтожение». К тяжёлым условиям работы добавлялись плохие бытовые условия и полуголодное питание. Вероятно, оттуда и пошла поговорка: «от такой еды сразу не помрёшь, но и на бабу не потянет». Вот иллюстрацию этой поговорки и испытал Иван, причём как раз в расцвете своей молодости.

Молодая женщина, работавшая в столовой, обратила внимание на красавца парня, даже полуголодное существование не могло этого скрыть. Найдя какой-то предлог, она пригласила его к себе в гости.

Так как время было позднее, долго сидеть не стали. Настя – так звали хозяйку – расстелила постель и пригласила Ивана ложиться. Сама, немного задержавшись, тоже легла рядом. Полежали, помолчали, потом Настя, повернувшись к Ивану, обнаружила, что тот лежит, отвернувшись к стенке, и плечи его вздрагивают от удушливых рыданий. Она всё поняла. Ах, как же она вскинулась, запричитала последними словами, на чём свет стоит, ругая себя! Мигом слетев с кровати, Настя включила свет и стала быстро хлопотать, гремя кастрюлями и прочей посудой. Вскоре запахло едой. Иван молча, неторопливо ел, с трудом сдерживая желание съесть всё и сразу.

Настя выпросила у начальства разрешение, чтобы Иван пожил у неё. Там к этому отнеслись снисходительно: скинуть лишние заботы, лишний роток – да пожалуйста! От хорошего ухода и обильного питания Иван стал быстро поправляться, бока его округлились. Несмотря на то, что его мужская сила восстановилась, Настя его к себе не допускала и довела Ивана до того, что тот грубо, почти силой, овладел ею. Услышав в темноте, что Настя всхлипывает, Иван обеспокоенно спросил:

– Ты что это плачешь?

– Да, – ответила Настя, – плачу от радости. Сегодня ты мне подарил праздник!

«Короче, если бы не Настя, на этом поле было бы на один бугорок больше», – подытожил Иван дрогнувшим голосом. Вскоре началась репатриация немцев. На освободившиеся места в очистных забоях стали приходить оставшиеся в живых проходчики. Правда, и на проходке стала налаживаться техника безопасности. При бурении стали применять промывку, чем сильно сократили появление породной пыли, а вместе с ней – и заболевание силикозом.

Глава 11. Зимняя ночь

Здесь нелишне напомнить, что зима на Северном Урале бывает очень морозной и снежной. В таких экстремальных погодных условиях при сильном опьянении на улицу стараются не показываться. Да их туда никто и не пускает – за этим следят их домашние. Даже когда справляют застолья, гостей после этого оставляют на ночлег. И всё же нет-нет, да и случаются тяжёлые обморожения, а то и замерзания. Поэтому и существует неписаный, негласный закон: увидел тяжело опьяневшего человека – проводи его уж если не домой, то куда-нибудь в тёплое место.

Был зимний вечер. После смены я зашёл в профилакторий, где сытно и обильно поужинал. Кормили, как говорится, «на убой». Была при профилактории спальня, так что после работы разморённый едой труженик мог тут же обосноваться в чистой постельке и отдыхать, сколько ему заблагорассудится. После ужина я стал собираться домой. Работники профилактория стали уговаривать меня остаться и не ходить на улицу, так как там сильная пурга, да ещё с большим морозом. Но я воспротивился их уговорам. Спать мне ещё не хотелось, а просто бездельничать я не любил.

Чтобы сократить расстояние, я не пошёл по улице, а двинулся напрямик по узкой тропинке, которая протаптывалась с самого начала зимы. Так что если отступить от неё, то можно было провалиться в снег чуть ли не по пояс, а то и глубже. Различить эту тропинку в белой ночной мгле было невозможно, и передвигаться приходилось наугад. Сбиться с этой тропинки тоже было нельзя, так как ноги сразу же проваливались в глубокий снег, корректируя тем самым направление. Пурга, более похожая на сильный буран, разошлась не на шутку.

Уличное освещение, свет из окон домов – всё, что находилось недалеко слева от тропинки, теперь было плотно занавешено снежной пеленой. Я глубже натянул шапку, укрылся воротником и, низко наклоняясь, с трудом передвигал ноги, преодолевая напор стихии. От движения да после сытного ужина мне было даже жарко. А впрочем, я любил такую экстремальную погоду. Мне было даже радостно преодолевать её. Пурга очень хороша для слуха. Это настоящая зимняя симфония! Какое богатство звуков, и все натуральные, не искусственные, не созданные какими-то музыкальными инструментами!

Но вот мой слух стал различать в этой симфонии какие-то звуки, более похожие на человеческий голос. Я освободил из-под шапки одно ухо, остановился, прислушался. Да, это был человеческий голос, завывающий под стать вьюге, хотя довольно слабый. Слышался он впереди, и я медленно продолжил свой путь, стараясь не сбиться с тропинки. Я сделал несколько шагов и снова остановился. В нескольких шагах от тропинки справа находилось нечто, еле различимое в белой мгле. Именно оттуда и доносился жалобный призыв по-татарски, который я перевёл как «Помогите, спасите, погибаю!»