Владимир Буров – Преферанс Толстого – Фараон Шекспира (страница 7)

Здесь Толстой ошибается потому, что уже априори решил:

– Шекспир не гений и поэтому искать посылок высказываний его героев – нет смысла – всё и так уже более, чем определенно сказано.

Здесь надо тогда заранее предположить, что не только Шекспир дурак, но и Корделия – тоже.

По мнению Толстого Корделия говорит неуместно, как будто нарочно, чтобы разозлить отца, а это верх глупости при дележе наследства, но совершенно даже не думает, что для этого обязательно! должна быть причина, что и называется:

– Посылка.

Одна и из причин может быть, например, что ей нагадали:

– Мужа у нее никогда не будет, а она очень хочет, чтобы был, – и вот этими словами, что:

– Буду любить и мужа, – обращается к господу:

– Дай-те, пожалуйста, и мне мужа, хотя и не положено почему-то, – раз.

В любом случае она хочет перевести разговор в разряд реальности, а не трафаретного ритуала:

– Мяу-мяу, – мы пошли дальше.

И ответ Короля Лира логичен, ибо:

– Не просто так Корделии не положен муж, а:

– Такую судьбу ей спряли на небесах боги, – и именно им она воспротивилась, за что ее ждут большие несчастья, как воинов Одиссея на острове Тринакрия, где они съели быков Гелиоса, – поэтому и ругает ее, что уж тогда, да, никакое наследство ей, собственно, и не требуется.

Это вообще логика ошибок человека, что они, как сказал Иисус Христос:

– Не очень-то и не всегда любят друг друга, – что значит не хотят понять, почему другой – против, а сразу:

– Осел! – в результате дуэль – смерть.

Здесь слишком ясное противоречие, Толстой именно таким его и замечает, но, похоже, не собирается объяснять хоть как-то. Можно было просто поставить знак вопроса в уме, на что именно и рассчитывал Шекспир. И чтобы это понять достаточно только одного:

– Верить Шекспиру и любить его, – ибо не заметить противоречия в поведения Корделии зрители не смогут, оно очевидно и прямо подчеркнуто.

Получается, что Толстой и не собирается разобраться в Шекспире, как обещал, а хочет заранее обличить его, как профессор с кафедры студента, не имеющего возможности возразить. Как проповедник, точнее, осмелившегося открыть пасть вольного слушателя.

Но посмотрим.

А так выходит Ле не зря призвал Толстого в свои ряды, как, однако:

– Уже добровольца, – ибо у нас:

– У нас никаких Китов-Слонов, держащих на себе Землю, – узе:

– Не бывает-т.

Не бывает причин поступков, а только и сразу надо говорить, без рассуждений:

– За! – ибо само рассуждение – уже криминал.

И именно это мы сейчас наблюдаем.

Толстой, да, рассуждает, но только в одну степь, чтобы:

– Всё и сразу, логика:

– Нет, ну, значит и быть не может.

Удивляюсь я революционерам 17-го года и не перестаю это делать:

– Значит они не просто так, по случаю, взяли власть, а именно по:

– Фундаментальной идеологии, – только и оказавшейся понятной – если не большинству, то – многим.

Узас-с.

Дальше идет справедливое замечание Толстого, что непонятно, как Король Лир мог поверить двум другим дочерям, которых должен был знать, как плохих и льстивых, но мог почему-то не поверить любимой дочери.

Но дело в том, что это сделано так намеренно Шекспиром и очевидно, что и все зрители не могут не заметить этого противоречия, но противоречия, как обычного детективного, что дальше и будем:

– Ждать разоблачения. – На этом основано, собственно, и всё кино-домино.

Толстой же говорит только, что зритель не может поверить таким словам Короля Лира – таких глупых не только королей, вообще людей не бывает.

Остальные люди потому и верили Шекспиру, потому и любили его, что, хотя и не рассуждали так подробно о происходящем, как Лев Толстой, но именно и шли за этим на спектакль:

– Что он будет спектаклем, – что и значит, будет разматываться клубок противоречий.

Похоже Детектив был напрочь не естествен по Толстому, потому и зря, выходит, я искал – не очень уж давно – посылку Анны Карениной, почему она бросилась под поезд:

– Это было для Толстого, как облако сверху, как рифма, пришедшая раньше того, что будет с ней рифмоваться, и он весь роман пытался – не то, что даже понять ее, как он выразился, кажется:

– То ли тошнотворность, то ли противность, – а просто дописать эту Анну Каренину до конца. – И:

– Избавиться.

Если Толстой сам противопоставляет себе чуть ли не всё человечество, которое любит Шекспира, то тут вряд, что можно найти в его непонимании Шекспира, кроме чисто повествовательного описания, принимаемого им за:

– Жизнь, – и никаких Яго за ширмой подслушивающих только для того, как получилось, чтобы быть:

– Убитыми.

В жизни мы детектива не видим, то и писать так – ошибка разума, – вот вся, получается песня – Посылка Льва Толстого. Как грится, чистый:

– Анти-Голливуд, – почти Анти-Дюринг Ле.

Дело в том, чтобы создать мир – надо рассказать о нем. И Толстой, похоже, даже не знал, что при этом возникает Двойная Спираль. Мир Сцены и мир за ней наблюдающего Зрительного Зала. Это очевидно, и также написано Евангелие, как пьесы Шекспира, а это не просто повествование.

Толстой, похоже, как всё советское литературоведение, принимает Зрительный Зал за:

– Артефакт местного грешного мира.

Но! Толстой выступает со своей точкой зрения против Шекспира, – а:

– Выступать здесь против Соцреализма – запрещено!

Запрещено было, однако, вместе с запретом Веры в Бога.

Толстой же предполагает свою критику Шекспира, дозволяющей любые возражения, по его мнению, логичных возражений не найдется.

Посмотрим, что будет дальше. Но, думаю, увы, разгадывать будет нечего. Зеркало русской революции почти налицо:

– Человек Играющий – липа.

Человек – раб – это, да, по Толстому, похоже на правду.

Он и прямо упрекает Шекспира в:

– Игре, – мол, а смысл?

Смысл тут один:

– Развитие мира идет, однако, в обратном направлении, чем привыкли думать многие, – а именно:

– Созданный богом мир на этом не кончился, а совершенствуется очень удивительным и прекрасным путем: