Владимир Буров – Преферанс Толстого – Фараон Шекспира (страница 6)
Пристав:
– Врешь: не всяко слово в строку пишется. Читай: изловить и повесить.
Следовательно, очень уж боялись Ромео и Джульетта, что пошли на такие крайние меры:
– Притворились, что умерли – как это сначала популярно объяснила Джульетта прямым текстом В СТРОКУ – а потом:
– Извинились, может быть только из будущего, а реально, чтобы люди имели возможность поплакать:
– Ушли по-английски – не прощаясь.
Надолго, – ибо, как тоже сказал Владимир Высоцкий:
– Здравствуйте, дорогие мои.
23.02.18
Приятно ложится на душу текст Толстого, похоже, что это пишу я сам. Сейчас хочет показать тайну разоблачения Исиды в виде приведенных им фрагментов восхваления Короля Лира разными выдающимися личностями, в частности был упомянут Виктор Гюго.
Но, говорит Лев Толстой, чего он только ни читал и:
– Короля Лира, Ромео и Юлию, Гамлета, Макбета, – я:
– Не только не испытал наслаждения, но и почувствовал неотразимое отвращение, скуку и недоумение, – и далее по тексту, вплоть до упоминания – уже который раз:
– Этого образованного мира, который приписывает произведениям Шекспира верх совершенства.
Хорошо пишет, делая – не мудрствуя лукаво – переход от этих почти проклятий к самому себе, как к старцу в келье Пушкина в Борисе Годунове:
– Сейчас, перед писанием этой статьи, 75-летним стариком, желая проверить себя, я вновь прочел всего Шекспира от Лира, Гамлета, Отелло до хроник Генрихов, и т. д. – Интересно здесь узнать, ставил ли сам Толстой кавычки, добавляя их к названиям пьес Шекспира, если не ставил, то удивительно, что он дальше ничего не понял, а вот если ставил, то, значит, не заметил, что:
– Сама форма письма имеет не только значение, – но оно:
– Решающее, – решающее как раз весь этот спор о понимании, вынимании и остальном недопонимании.
Следовательно, от себя он ничего не скрывает, и выходит-таки:
– Не всё заметил!
Разбираться с Л. Н. Толстым удивительно легко и приятно, как:
– С самим собой.
Абсолютно нет дурогонства. Тогда как обычно оно не только есть, но почти всегда и:
– Сознательное, – мол, нас так учили, а значит, и весь мир таков – если он так обучен – какой смысл находить, как назвал это Пушкин в Воображаемом Разговоре с Александром 1:
– Правду личную даже в царе.
Даже смешно, буквально пишет, как Сальери у Пушкина в гостях:
– Я всегда чувствовал красоты поэзии во всех ее формах, почему же, – и далее:
– Почему же, проверив Шекспира во всех видах: на разных языках и даже в переводе Шлегеля, как ему советовали, читал по нескольку раз и драмы, и комедии, и хроники и безошибочно испытывал:
– Можно сказать для краткости, – не только недоумение, чтобы не приводить лишний раз апелляцию Льва Толстого к себе, как критерию истины.
И, скорее всего, в этом ошибка, ибо как Пушкин исповедался перед читателями:
– Духовной жаждою томим, в пустыне мрачной я влачился.
Пока шестикрылый серафим не явился на перепутье. Ибо и все загадки и разгадки Шекспира находятся на уровне Библии:
– Евангелия, – не только из-за того, что там сказано, но главное, как это сделано.
КОРОЛЬ ЛИР
Начинает разбирать подробно Короля Лира, как лучшую – по мнению критиков драму Шекспира.
Не знаю, стоит ли связываться с Корделией, которая понравилась Виктору Гюго, что кормила в темнице отца своей грудью. Толстой начинает с этого замечания. Если так пойдет, то канители тут не оберешься. Ему не нравятся слова героя Глостера, сказанные про своего внебрачного сына. Вот не хрен было делать в 75-лет, чтобы к этому цепляться!
Дело в том, что найти объяснение всем этим и подобным контекстам очень непросто – надо искать Посылку конкретного – кажется – просто так, походя, брошенного красного словца. А я хотел более-менее по-быстрому разобраться.
Написано:
– Было очень забавно, когда его делали – этого внебрачного сына, – что из этого следует – абсолютно непонятно.
Говорится о пошлости речей Глостера – Толстым, имеется в виду, но что он сказал пошлого, назвав своего незаконно рожденного сына выблядком? – непонятно, тем более, что далее добавил, что любит его, как и второго законного.
– Он же ж, мил херц, – не статью в Ведомости пишет.
Вообще, придется обращаться к Льву Толстому, как к живому, что чувствую в нем свою реинкарнацию, но вот именно, как выблядка – внебрачного сына, которого можно любить, именно потому, что он мой, хотя:
– Гением не вышел в люди, – и не знаю про мать, но жену за сокращение рукописей своих сочинений бил лапой по жопе, как говорится:
– Правильно, да, правильно, – как сказал Шарапов про местный справедливый суд, который обязательно выпустит Кирпича на свободу за украденный, но не доказанный чинно и благородно – по науке:
– Кошелек, коселек.
Глостер по мнению Толстого не должен был так говорить, и даже, видимо, не надо было говорить, что этот сын раньше времени выскочил, а сообщить об этом как более:
– Чинно и благородно. – Но:
– Не говоря уже о том, что таков вообще стиль Шекспира: говорить правду – я бы сказал – не так, как говорит народ, если делать за ним буквально хронологическую запись, но именно так, как об этом народе говорит Голливуд, например, в фильме с Леонардо ДиКаприо и Дэниелом Дэй-Льюисом:
– Банды Нью-Йорка.
Тут уж вообще Толстой предполагает иметь плюсом себе натуральную ходульность, которой, увы для него:
– И в России – тоже не бывает, несмотря на то, что здесь часто педалируют:
– Все люди разные, одни любят астраханские арбузы, а другие, наоборот, поросят, чтобы визжали подольше, пока и повезут на базар продавать в разобранном виде, а до этих пор имеют честь экономить на их еде:
– Пусть едет опилки, по которым бехгают в огороде.
Нет ничего не видел, или Толстой никогда не слышал, что в России и людям также иногда – если лезут не вовремя и под руку – сообщают чинно и благородно:
– Нечего кушать – ешьте, блядь, траву, сукины дети.
Толстой прав, что слова Глостера сказаны не для того, чтобы показать презрение людей к незаконнорожденному Эдмунду, – как думают некоторые критики, ибо Глостер говорит их именно:
– В забавном виде, – как заметил Толстой, – но, почему-то не понял, что это и значит:
– Любя, – а то, что собеседник Глостера, Кент, может понять это его, Глостера отношение к Эдмунду, как презрительное, как тоже презрительное – не выходит, ибо:
– Шекспир сразу и сообщает:
– Друзья хорошие, зрители почти благородные, имейте, мать вашу, в виду, что перед вами не дураки, и наоборот:
– Люди.
Можно подумать, что уже тогда Толстой был политработником Ле. Или именно за это иногда – и даже иногда часто – бил жену, что она вот именно так интерпретировала и переправила его нормальные слова.
Господи помилуй, Толстой полез в разборки логичности высказываний героев! Недаром писал книги томами сороковыми. Но про Корделию решение должно быть интересным:
– За то, что она будет любить и мужа еще, кроме отца, – Король Лир пропагандирует:
– Варвар, скиф или тот, кто делает свое потомство трапезой для удовлетворения своего аппетита, будет столь же близок мне, встретит такую же жалость и помощь, как ты, некогда моя дочь.