Виктор Тельпугов – С кем ты и ради кого (страница 29)
— Так как же все-таки: Кузя, Саша или Александр Васильевич?
— Лучше всего — Кузя. Я ведь в госпитале?
— В госпитале.
— Ну вот, а мне в роте быть хочется. Вы меня поняли?
— Поняла.
— Долго это будет продолжаться? — Кузя обвел грустным взглядом белую комнату.
— Не знаю. Сначала как следует подлечат, потом переведут в батальон выздоравливающих.
— Куда, куда? — удивленно спросил Кузя.
— В батальон выздоравливающих. Неужели не слышали? А еще военный.
— Вот именно, военный, а не больной, поэтому и не знаю. Но звучит обнадеживающе — батальон выздоравливающих! — Кузя сделал ударение на последнем слове.
Он замечает, что в белой комнате стоят еще три кровати, но они пусты.
— А это для кого? Для таких же, как я?
— Это уж кого судьба пошлет. Наш госпиталь только начинает работу. Третьего дня прибыли.
— Не из Москвы случайно?
— Мы с вами почти в Москве находимся.
— Честное слово?
— Честное-пречестное!
Кузя грустно улыбнулся: и эта, наверное, как Инна Кашпай, прямо из школы…
— А где он, этот ваш батальон выздоравливающих?
— До него еще дойдет дело.
Кузя задумался. Полежал молча, потом, вроде невзначай, спросил:
— Вы не знаете, где мои сапоги?
— Эти штучки мне уже знакомы.
— Какие штучки? — как можно более искренне удивился Кузя.
— С сапогами.
— Послушайте, Лена, я тоже ведь не ребенок. Бежать никуда не собираюсь, честное слово.
— Честное-пречестное? — снова по-детски спросила Лена.
— Честное комсомольское.
— Тогда зачем же вам сапоги?
— Друга буду искать. Может, и он в этом госпитале.
— Как фамилия?
— Слободкин. Не слышали?
— Так сразу бы и сказали. Если будете себя хорошо вести, передам записку.
— Нет, вы это серьезно, Леночка? — Кузя даже присел в кровати.
Лена решительным движением уложила его на место:
— Александр Васильевич!
— Леночка, буду выполнять любые ваши приказания, только дайте лист бумаги и карандаш. Умоляю вас!
— Ладно, ладно, знайте мою доброту.
— Если бы здесь кто-нибудь был, кроме нас с вами, я бы непременно расцеловал вас, Леночка.
— Вы хотите, чтобы наша дружба кончилась, не успев начаться?
— Просто от радости ошалел, вот и все.
— Большой друг, наверно?
— Ближе у меня никого теперь нет. Огонь и воду вместе прошли…
— Ну пишите, пишите, только, чур, коротко — скоро обход.
— Всего несколько слов.
Между Кузей и Слободкиным установилась такая бурная переписка, что Лена с трудом справлялась с обязанностями почтальона. Слободкин вспомнил свои лучшие дни, когда ему писала Ина и когда он строчил ей послание за посланием. Слободкин писал теперь Кузе, но все время думал об Ине, и часть его нежности невольно переносилась на друга. Кузя скоро заметил это. Он впервые ощутил всю силу любви Слободкина к Ине. Но мало было это понять и почувствовать, надо еще было сделать вид, что боль слободкинского сердца наружу не вырвалась, остается при нем. Нельзя же было обидеть друга бестактным словом. Даже имени Ины Кузя не называл в своих письмах. Но утешить его, как мог, он, конечно, старался. Он писал, что скоро они вырвутся из госпиталя, получат «крылышки». Хорошо бы, конечно, попасть в свою родную роту, но если это невозможно, то в любую другую, только скорее бы, скорее! Нужно отомстить немцам за все — за разбитые Песковичи, за уничтоженные города и села Белоруссии, Украины, за Прохватилова, за артиллериста Сизова, за солдата, который сам себе копал могилу на своей же земле. Поборцев, Брага, Хлобыстнев, Коровушкин сейчас громят врага. «Представляешь, — писал Кузя, — как взрывают они мосты, поезда, самолеты, танки… Ты знаешь, никогда не думал, что я так чертовски завистлив. Зависть не дает мне покоя ни днем ни ночью. Завидую нашим. Всем, кто в бою».
«А у меня новость! — отвечал Кузе Слободкин. — Великая новость! Подслушал, знаю совершенно точно: скоро нас переводят в батальон выздоравливающих! Порядок? Ну, а в батальоне том мы не задержимся. Там на нас крылышки сами вырастут. Между лопаток у меня уже чешется…»
«Может, тебе в баню сходить?» — шутил в ответ Кузя.
«Грубый ты человек. Грубый и невоспитанный, — ворчал в следующем послании тот, — даже писать тебе неохота».
Но переписка продолжалась со все нарастающей силой больше двух долгих недель. Прервалась она только в тот день, когда Слободкин и Кузя одновременно оказались в батальоне выздоравливающих. Это еще не боевая часть, но в коридорах уже не разит тошнотворной микстурой, а главное — сапоги! Теперь под ногами твердая почва. И друг рядом — койка к койке. «Еще не в воздухе, но уже и не на земле», — смеется Кузя, вспоминая, как последний раз взлетел перед ним ТБ-3. Конечно, не на земле! Теперь настоящим боем пахнет. Парашютным.
На медицинской комиссии Слободкин дышит как можно более ровно и спокойно. До того старается, что пульс у него становится учащенным, словно после хорошего кросса. Доктор сдвигает на лоб очки, внимательно смотрит ему в глаза:
— Это что ж? Волнуемся?
— Волнуемся.
— Вы волнуйтесь, да меру знайте. Так ведь только на нестроевую вытянете.
— Товарищ военврач…
— Дышите!
Хриплые, лающие звуки вырываются из груди Слободкина.
— Как спали сегодня?
— Не спалось совсем что-то.
— Оно и видно. Нервишки, значит. У парашютистов нервов быть не должно.
Доктор пошевелил лежавшими перед ним бумагами, еще раз поглядел на Слободкина, потом на Кузю, который покорно стоял рядом.
— А ребрышки надо бы подубрать.
— Только не на этом харче! — почувствовав, что вопрос решается в его пользу, смело начал Слободкин. — Два месяца не ели, и тут не еда.
— Тут не санаторий, — вежливо отпарировал доктор.
— Мы это заметили, — опять съязвил Слободкин.