Виктор Тельпугов – С кем ты и ради кого (страница 23)
— Рифма будет. Это начало самое.
— А ты про любовь можешь? — ямочка, вдруг возникшая на щеке Ины, медленно поползла под прядку волос возле уха.
— Про любовь?
Ина покраснела, но повторила:
— Да, про любовь. Красивую и высокую. Про которую только в стихах и можно. Ты кого-нибудь любила?
Глаза Ины сузились, превратились в две щелочки.
— Что ты, что ты!.. — испуганно замахала руками сочинительница.
— А я вот, представь…
— Честное слово?
— Да.
— Глупости говоришь. Этого не может быть. Кто же он?
— Слободкин, Сергей.
— Смешно!
— А ты откуда его знаешь?
— Я не знаю. Фамилия смешная: Слободкин…
Ина обиженно отвернулась и начала искать глазами брошенную в траву пилу.
— Ну, не сердись! Не хватает еще из-за какого-то Слободкина отношения портить.
— Я запрещаю тебе так говорить о нем. Слышишь? Он сейчас за нас с тобой кровь проливает, а ты…
— Боец, значит? Ты бы так сразу и сказала.
— Я и рта не успела раскрыть — ты со своими шуточками. Неужели все поэты такие?
— Прости, пожалуйста, действительно глупо вышло. Летчик, что ли?
— Парашютист.
— О…
Последние слова девчат тонут в визге и скрипе пилы, которую они с остервенением начинают таскать по шершавой, ноздреватой коре нового дуба. Пила подпрыгивает, вырывается из рук и никак не хочет углубляться в ствол там, где нужно.
Противно визжит пила, скачет. А сколько еще их, дубов! Стеною стоят. Один другого коренастей и крепче. Один другого железней.
Ина хочет сказать подруге, что Сережа ее — хороший, что лучше его нет человека на свете, но пила нашла наконец то место, которое давно бы ей надо найти, — вгрызлась в сырую упругую древесину. Теперь не до слов уже, ни до чего Только ровный, чеканный такт. Сильный рывок на себя, потом мгновенье отдыха, пока пила бежит к напарнице. Потом еще рывок. И еще мгновенье отдыха. И так без конца, пока глаза не защиплет от пота…
После такого не до стихов. Замучились девчата. Крепко спят в кособоком шалашике. Даже на рассвете не просыпаются, когда холодный туман заползает во все уголки леса и выпадает росой на каждой былинке.
Утром, едва открыв глаза, Ина вспоминает стихи:
— А ты знаешь, — шепчет она подружке, — все-таки это неправильно. Как бы далеко мы от фронта ни были, он для каждого от нас так близко, рядом совсем. Зажмурь глаза и услышишь, как пули свистят. Зажмурь.
— Зажмурила
— Свистят?
— Вот ты, Инка, настоящий поэт. Стихи писать пробовала? Признавайся. У тебя должно получиться.
— Если бы писала, то только о любви.
— К Слободкину?
— Тише ты!..
— Не пугайся, все спят еще. А фамилия в общем-то не такая смешная. От слова «слобода» происходит?
— В одном из последних писем он признался мне, что в роте его все так и зовут — Слобода. Товарищи. Трогательно, правда? И не постеснялся сказать.
— Его, наверно, любят в роте.
При слове «любят» Ина вздрогнула, и ямочка на ее щеке снова медленно поползла под прядку волос, сквозь которые просвечивало заалевшее ухо.
— Не знаю. Наверно…
— А писем, значит, нет?
— Новых нет с того самого дня, а старые я все с собой привезла. Полчемодана, поверишь?
— Что-что? Полчемодана писем?!. Счастливая ты все-таки, Инка! Самая настоящая счастливая.
Ина хотела было сказать, что именно так она и подписывала каждое письмо Сереже, но передумала, только еще раз вздохнула.
Ее глаза, голубые, широко открытые, смотрели куда-то вдаль, не мигая. Казалось, девушка даже боялась моргнуть: моргнешь — и сразу покатятся слезы, частые, крупные, уже подступившие к горлу…
Заметив это, подруга спохватилась:
— А ведь утро совсем! Пора вставать. Девчата, подъем!
Кособокий шалашик наполнился смехом, будто и не было никакой войны. Просто выехали девочки за город, и сейчас начнется счастливый, радостный день. Один из самых радостных и счастливых дней в жизни.
Только вот подняться трудно. Болят ноги и руки, все тело стонет, и ноет, и не желает слушаться. И все-таки: подъем!
— Подъем, подъем! Лесорубы!
Это бригадира голос. За ночь он немного устоялся, стал уже не таким писклявым, как накануне. От сырого, холодного воздуха появилась в нем даже чисто бригадирская хрипотца, которой вчера явно недоставало.
…Новое утро начинается в дубовом лесу. В пение птиц постепенно, исподволь вливаются новые звуки. Поначалу очень робко, но с каждой минутой все уверенней слышится жужжание стальных пил, кряканье падающих деревьев. Упадет спиленный дуб — будто глубокий вздох вырвется из дремучей чащи. И лесорубы вздохнут — на душе лесорубов легче станет. Так и вздыхают они — девчата и лес, друг перед другом. Глубже всех Ина, конечно. И чаще всех.
— Ничего, Инка, не горюй. Свидитесь еще, — утешает ее подруга.
— Я знаю, верю в свою судьбу. И вообще: верю.
— Ну и правильно. Без этого жить нельзя. Особенно сейчас. Особенно нам, бабам.
Эти последние слова девушка говорит совершенно серьезно, будто и впрямь что-то сразу, одним мигом переменилось в девчачьей судьбе навсегда. К беззаботной юности возврата нет и не будет.
8
Новое утро началось и в другом лесу. Только здесь не вставали сейчас, а ложились спать. Большой переход закончили парашютисты и с первыми лучами солнца, заглянувшего под кроны деревьев, остановились, попадали в траву и, казалось, никакая сила не в состоянии их поднять.
Но это только казалось. Уже через полчаса мертвецки уставших и сразу заснувших людей поставил на ноги чей-то тихий, еле слышный один шепоток:
— Разведка вернулась…
Повскакали, будто и не было никаких бессонных, голодных ночей и дней.
— Так быстро? Не может быть!..
— Может. Докладывает уже командиру.