Виктор Авдеев – «Зайцем» на Парнас (страница 58)
Комната у девушек была небольшая, — весь домик был небольшой, — с двумя уютными окошками, одно из которых, выходившее во двор, совершенно затенял олеандр в липовой кадке. Юрия поразил большой старинный книжный шкаф, за стеклом которого пестрели корешки собраний сочинений. «Как в библиотеке, — подумал он. — Зачем троим столько чтива? Вот этот зеленый: Чехов. Недавно в кино «Хирургию» видал. А этот голубой кто: Бунин? Не слыхал такого. Максим Горький: в школьной программе был». Оглядывал все он с нескрываемым любопытством.
Что-то трогательное было в двух коечках, застеленных тканьевыми одеялами, в простеньких гобеленах над ними. У стены стояло небольшое пианино с облетевшим местами лаком, круглый вертящийся стул. Над низеньким диванчиком в холстинковом заштопанном чехле висел отретушированный портрет молодого офицера в фуражке, с двумя орденами на узкой груди.
— Кто это? — спросил Юрий.
— Майкин папа, — ответила Ксения. — Погиб в Отечественную войну. А рядом фотография — это дедушка. Дедушка был начальником станции.
На пианино, придавленные большой морской раковиной, лежали два розовых билетика.
— Куда это вы собрались, Ксения? — спросил он.
— На концерт Аллы Соленковой. Приезжает к нам в Вербовск, будет выступать в клубе «Вольного орла». Видали в нашей проходной афишу? Я очень люблю ее голос, манеру исполнения.
Афишу о концерте Соленковой Юрий видел и равнодушно прошел мимо. Зачем он ему? Для этого есть радио, а еще лучше телевизор: там и послушаешь, и посмотришь. Не все ли равно?
— Возьмите и меня опять с собой, — попросил он.
— А ваша девушка не обидится? — лукаво сказала Ксения. — Может, вы и ее пригласите?
У Юрия загорелись уши.
— Она не любит зря деньги тратить.
Зарокотал мотор, хлопнула калитка: это приехала Майя. С работы сотрудников понизительной станции развозили на специальном автобусе.
— Обедать, молодежь, обедать, — весело, певуче сказала Анна Демидовна и пошла в зальцу накрывать стол.
Не надевая пальто, Юрий выскочил в ближний магазин, купил бутылку абрикотина. Женщины дружно пожурили его, но на чистенькой голубой скатерти тут же появился графинчик, куда перелили вино, рюмки, тарелка с грибками своего засола, и все с удовольствием чокнулись и выпили.
Обед был простой и сытный. Время за разговорами текло совсем незаметно.
После работы в понедельник Юрий записался в поселковую библиотеку и взял толстовскую повесть «Казаки».
VI
В ближайшие дни Юрий помирился с Антониной и очередное воскресенье провел у Полькиных.
За окном сыпался дождик со снегом, не по-апрельски рано стемнело. Красный шелковый абажур бросал отсвет на зеркальный шифоньер, на пузатый комод, застеленный вышитой дорожкой, на простыню, покрывающую одежду, повешенную у двери. Семь слоников на полке казались розовыми. Ради выходного Никанор Спиридонович принес из кладовки уже вторую бутылку черносмородинной наливки, хлебосольно угощал будущего зятя.
— Может рабочий человек отдохнуть? — бубнил он. — Обязанный. По Конституции.
Олимпиада Васильевна уже разделась и в домашнем халате закалывала на ночь волосы.
— Снюхались, — довольно громко пробормотала она. — Рюмочники.
Сбросив шлепанцы, она полезла на широкую двухспальную кровать с блестящими шишками: возмущенно заскрипели пружины осевшего матраца.
Антонина гладила на доске платье, не глядя на отца и жениха: видимо, тоже была недовольна.
Юрий с удовольствием потягивал наливку и посмеивался про себя. Его веселили и подвыпивший хозяин дома, и злившиеся женщины. Хмеля он совсем не чувствовал, казался себе особенно большим, сильным, свободным. С виду с Полькиными у него осталось все прежним, но он сам чувствовал, что другими глазами смотрит на будущую «родню», невесту. Антонина красивая девушка, самостоятельная, на виду в цехе. Выбор Юрия одобрили и отец с мачехой, к которым на шахту в Студеновское рудоуправление возил он Антонину. Все знакомые говорили: завидная жена будет, хозяйка, одевать не надо, еще сама отрез на костюм подарит. Он и сам знал: Антонина не закрутит подолом, не оскандалит на весь завод, поселок. Почему же его все меньше и меньше тянет к невесте? Что тому причиной? Ведь между ними и раньше случалось пробегать черной кошке.
По-другому Юрий стал присматриваться и к полькинскому дому. Раньше к обитателям его он относился с повышенным почтением. Кто он? Рядовой токарь, обладатель железной койки и тощего матраца в общежитии. Какая у него была жизнь? Заводской станок, после работы — кино, забивание «козла», иногда выпивка. Питание в столовой, а то и всухомятку. Сблизившись с Антониной, он почувствовал, что его принимают в дружную, трудолюбивую семью, живущую с большим достатком. Он старался проникнуться духом этой семьи, заслужить ее доверие.
Теперь ему уже не все нравилось в квартире Полькиных, давило нагромождение вещей, раздражали семь белых «счастливых» слоников.
— Конечно, портретов моих нету, — разглагольствовал Никанор Спиридонович, осушив новый лафитник. — Портретов не видать ни в парке… ни в клубе. Это верно. А мне и зачем? Был молодым, имел и я красную книжечку ударника. Соревновался. Вытягивался. Фамилию пропечатали в газете. Висел на Доске почета. Однова речь толкнул с трибуны… написал мне писатель из многотиражки. А теперь года вышли. Нехай молодежь выдвигается, она фигуристей. Я свой круг… целиком и полностью. Женился. Дочка, квартера… интерес в масштабе. Опять же наведем анализ. Мясо подорожало? Масло? Ухабы на пути к коммунизму. Согласен и сочувствую. А резолюция? Держи рубль на книжке. Разводи сад-огород. Мы в ногу шагаем. Никанор Полькин знает свой план жизни.
— Не только рубль надо собирать, — тоном превосходства сказал Юрий. — Читать литературу надо. Почему вы не подписались на собрание сочинений Чехова? Великий писатель, и каждый культурный человек обязан прочитать. Или, например… на журнал «Звезду». Концерты. Недавно приезжала Алла Соленкова, поет как птица.
— Литература — это… нормально, — мотнул коротко остриженной головой Никанор Спиридонович. — Концерт? Это… а время? Станок… сад-огород… кабанчик. Где, спрашиваю, взять сверхурочное время? Вон телевизер, — кивнул он на угол. — Приедет какой шах-король афганский из-за границы… весь чисто отчет. Смотри в полное удовольствие.
Его развезло, клонило в сон. Антонина исподтишка зорко наблюдала за отцом. Юрий весело, с подковыркой обратился к ней. Он знал: Антонина давно ждет, чтобы он подсел ближе к доске, на которой она гладила.
— Читала «Казаки»?
— Какие?
— Сочинение Льва Николаевича Толстого. Дореволюционного.
Антонина улыбнулась. Видимо, ей очень хотелось поговорить с женихом, приласкаться, и она была недовольна, что отец приклеил его «черносмородинной» к столу. В другое время она отозвала бы Юрия, но отец был в «завышенном градусе», и она понимала, что раздражать его опасно.
— «Казаки»? А! Знаю. Это как там один чеченца убил. С тобой же ездили в старый Вербовск смотреть. Где картина шла? В «Октябре».
Антонина опять улыбнулась, напоминая этой улыбкой, как они пешком через весь город возвращались к себе в заводской поселок, и на мосту долго глядели на отражение звезд в реке, и целовались. Юрий отлично ее понял, но менять разговор не стал. Ему хотелось показать ей, что на многое он стал смотреть по-другому.
— Кино — это совсем другое, — сказал он пренебрежительно. — Кино и всякий дурак сумеет смотреть. Взял билет, тебе с экрана само в глаза и в уши влезет. А вот ты книжку возьми…
Ему многое хотелось пересказать из того, что ему говорила Ксения и что он принял с радостью, как завет. Юрию казалось, что это выйдет у него так же красиво и убедительно, но он не мог найти ярких, доходчивых слов.
— Понимаешь? В кино всего не заснимешь. Ну как ты психологическую мысль заснимешь? Это… Ясно? Книжка… она куда умней.
Антонина почувствовала его новый тон и то, что он идет в разрез с привычными взглядами ее семьи. Она высокомерно прищурилась, настороженно сказала:
— Что-то умный стал. Зачитался.
И, то ли желая прекратить неприятный для себя разговор, то ли помня, что отца надо уложить, этого ждет мать, Антонина включила телевизор, отрегулировала резкость. В комнату ворвались громкие звуки: «СТРОИТЕЛЬСТВО ЗАВОДА СИНТЕТИЧЕСКОГО КАУЧУКА ПРОХОДИТ…» Она погасила электрическую лампочку под красным шелковым абажуром, сказала чуть повелительно и ласково:
— Папа, последние известия показывают.
Подмигнув Юрию, она взяла отца за локоть, понукая подняться из-за стола.
— Чего ты? Мы… по чарочке.
— Закруглимся на сегодня, — сказал Юрий. — Поглядим известия.
— Желаю наливки. Я — сказал! — Никанор Спиридоныч опустил кулак на стол: подпрыгнули моченые яблоки в тарелке, задребезжала бутыль, лафитник скатился на пол.
— Ладно, выпьем. Чуть погодя.
— Главное дело… есть за что поднять. — Никанор Спиридонович клюнул носом. — Квартера, предположим. Как, Юрий, твоя квартера? Строится?.. Ордер спроектирован?
— Строится. Обмоем. Вот только глянем известия.
Юрий передвинул свой стул и стал смотреть на экран. Оставшись один в потемках, Никанор Спиридонович требовал вина, бурчал. Покоряясь ласковым уговорам дочери, поднялся, плюхнулся на приготовленное кресло и, громко сопя, уставился в освещенный голубым светом экран. Минут десять спустя голова его свесилась, и он громко всхрапнул. Юрий помог Антонине раздеть будущего тестя, отвести на кровать. Олимпиада Васильевна лежала лицом к стенке, еще не спала, но в знак протеста к обоим «пьяницам» не повернулась.